Текст книги "Вдали от тебя (ЛП)"

Автор книги: Тесс Шарп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Ничего.

– Софи, ты плакала. – Он протягивает руку, и я отворачиваюсь, когда он касается моей щеки. – Что сказал Трев...

– Мы говорили о Мине, – перебиваю. – Я расстроилась. Трев не... Я просто расстроилась. – Я потираю руки, отступая от него. – Ты рано вернулся. Что-то забыл?

– Твои уколы сегодня, – говорит папа. – Разве мама не говорила тебе?

– Ой. Говорила. Я совсем забыла.

– Я подумал, что могу отвезти тебя.

Меня пробивает дрожь, которую я не могу сдержать, и его это ранит. Едва заметная вспышка печали на его лице, но все же.

Внезапно мне вспоминаются все те дни, когда он отпрашивался с работы, чтобы возить меня к физиотерапевту. Он ждал в приемной, листая документы, пока я принуждала свое тело слушаться. И как после он всегда обнимал меня.

– Конечно. Я не против.

По пути к врачу мы разговариваем о самых обычных вещах. О футбольной команде, которую спонсирует папин стоматологический кабинет, а еще он подумывает об уходе с должности помощника тренера из-за того, что мама хочет ходить с ним на уроки танцев.

– Думала о колледже? – спрашивает папа, когда мы проезжаем почтовое отделение.

Бросаю на него взгляд.

– Не особо, – отвечаю.

Не могу. Не сейчас. Слишком многое нужно сначала сделать.

– Понимаю, как для тебя это было тяжело, родная. Но это важно. Пора начинать задумываться.

– Хорошо, – говорю я. Что угодно, лишь бы он закрыл тему.

Офис доктора Шут находится в кирпичном здании рядом с железнодорожными путями, и папа не сразу выходит из автомобиля, словно уверен, что повторится история перед сеансом у Дэвида. Поэтому я жду снаружи, пока он не выходим, и мы в молчании заходим внутрь.

Он остается в приемной, а мне приходится прикусить язык, чтобы не попросить его пойти со мной. Я продолжаю твердить себе, что мне не нужно держать его за руку, что я уже знаю после Центра, как проходят инъекции. Я научилась ни от кого не зависеть, кроме себя самой. Так что просто сажусь на кушетку и выжидаю.

Дверь открывается, и в кабинете появляется улыбающаяся доктор Шут с очками в красной оправе на шее.

– Давно тебя не было, Софи.

После короткого опроса об уровне моей боли она отходит, чтобы я могла раздеться. Я снимаю рубашку и в одном лифчике ложусь на кушетку лицом вниз. Сквозь одноразовую клеенку она холодит мне живот, я достаю из кармана джинсов телефон, когда доктор Шут с предварительным стуком возвращается обратно. Листаю папку с музыкой и вставляю наушники в уши, позволяя звукам отвлекать мои чувства. Прижимаюсь лбом к сложенным рукам и концентрируюсь на дыхании.

– Дай мне знать, когда будешь готова, – произносит доктор Шут. Она помнит наш договор, помнит, что я не могу даже смотреть на длинную эпидуральную иглу, знает, насколько она меня пугает – даже спустя столько времени, после множества операций, я не могу держать себя в руках, когда меня протыкает дурацкая иголка.

Я никогда не буду готова. Мне это ненавистно. Я предпочла бы очередную операцию.

– Начинайте, – говорю я.

Первый укол – слева от позвоночника по центру спины, где боли самые сильные. Я делаю вдох, кулаки мнут бумажную подстилку на кушетке. Доктор опускается ниже, еще три слева, заканчивает глубоким уколом в поясницу. Длинная игла проникает в мое тело, закачивая кортизон в воспаленные мышцы, выгадывая мне еще немного времени. Затем – четыре на правой стороне. К тому времени, когда она принимается за шею, я дышу с трудом, музыка невнятным шумом отдается в ушах, и я просто хочу, чтобы она прекратила, пожалуйста, перестань.

Я хочу, чтобы Мина держала меня за руку, смахивая волосы с моего лица, говорила, что все будет хорошо.

По дороге домой папа заезжает в кафешку и заказывает шоколадный коктейль с арахисовым маслом. Это именно то, в чем я нуждаюсь в этот момент, и мои глаза наполняют слезы, ведь он даже не спрашивал. Мне словно снова четырнадцать. Никогда не думала, что захожу вернуться в те времена физиотерапии и тростей, полетов на облаках Окси, но вот она я. Тогда я хотя бы была живой.

Протягивая мне шейк, папа ловит мой взгляд и не выпускает стакан.

– Как себя чувствуешь, малыш? – спрашивает он, окутывая меня полным беспокойства голосом.

– Буду в порядке. Просто немного больно.

Но мы оба понимаем, что я лгу.

44

ГОД НАЗАД (ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ)

– Ненавижу тебя!

Ныряю вниз, когда из комнаты Мины вылетает ботинок, а следом за ним Трев.

– Придурок! – Второй ботинок пересекает коридор, а Трев, едва взглянув на меня, убегает с преисполненным эмоциями лицом. Он вылетает в черный ход, оставляя дверь нараспашку.

Слышу злобное бормотание Мины и, выглянув за угол, тихонько стучусь к ней в спальню. Она резко разворачивается, и я напрягаюсь, заметив, что она плакала.

– Что случилось? – спрашиваю ее.

– О. – Она смахивает слезы. – Ничего. Все прекрасно.

– Ага, чушь не неси.

Она шлепается на кровать, прямо поверх разбросанных на одеяле бумажек.

– Трев придурок.

Я сажусь рядышком.

– И что он натворил?

– Он сказал, что я слишком открылась, – передразнивает Мина.

– Я-ясно, – протягиваю я. – Знаешь, информация контексту не помешала бы.

Перевернувшись набок, Мина вытаскивает из-под себя бумаги. И вручает мне пачку, собранную скрепкой.

– Это мое эссе на стажировку в нашей газете. Я попросила его прочитать, и потому, что он идиот, – последнее слово она кричит, чтобы брат наверняка ее услышал, – он сказал, что лучше мне его не отправлять.

– Я могу его прочесть? – спрашиваю.

Мина пожимает плечами, в драматическом жесте прикладывая руку к глазам.

– Пофиг, – говорит она, словно это не имеет значения, что подразумевая, естественно, обратное.

Все пять минут, что я читаю, она молчит. Единственный звук в комнате – шорох бумаги, когда она шевелится на кровати.

Дойдя до конца, я долго смотрю на последнее предложение, гадая, что же сказать.

– Все так плохо? – слабо интересуется она.

– Нет, – говорю ей. – Нет, – повторяю, потому что она совсем не выглядит убежденной, отчего мне хочется свернуться калачиком с ней рядом и говорить, какая она замечательная, пока она сама не убедится. – Оно прекрасно. – Я сжимаю ее руку.

– В нем я должна была рассказать о том, что сформировало меня как личность, – она как будто ищет оправдание. – Он мне сразу в голову пришел. Трев сказал, что проверит. Я и не думала, что он так разозлится.

– Хочешь, я пойду поговорю с ним?

В ее серых глазах, покрасневших и припухших от слез, загорается огонек.

– Правда?

– Да. Я быстро.

Оставляю ее в комнате и следую в постройку на заднем дворе, которую Трев преобразовал в мастерскую. Приблизившись, слышу изнутри ритмичное пошаркивание наждачной бумаги по дереву.

Трев, сгорбившись над столом с инструментами, шлифует пару треугольных решеток для моего сада. Мгновение смотрю, как его крупные пальцы уверенно движутся по кедру, обтесывая торчащие неровности. Ступаю внутрь, вдыхая запах опилок и моторного масла.

– Я не хочу об этом говорить, Соф, – заявляет он прежде, чем я успеваю открыть рот. Продолжает находиться спиной ко мне, даже перейдя к другой стороне решетки. Наждачка проносится по дереву, взметая в воздух горку опилок.

– Он был и ее отцом тоже. У нее есть полное право писать о нем.

Плечи Трева под тонкой черной футболкой напрягаются.

– Она может писать о чем хочет. Только не... об этом.

– Я не знала. Она никогда не рассказывала, – запинаюсь я. – Что вы были с ним, когда он умер.

– Да, были. – Его голос безликий и безжизненный, словно, только отключив эмоции, он может затрагивать эту тему. – Все произошло быстро.

Даже не знаю, что ответить. Мне больно думать, что десятилетний Трев играл в мяч со своим папой и видел, как между подачами он упал из-за кровоизлияния в мозг.

– Я и не осознавал, что она столько запомнила, – хрипит Трев. Все еще стоит спиной ко мне, и это, наверное, единственная причина, почему он продолжает говорить. – Я сказал ей отвернуться. В детстве она слушалась меня. И после она никогда не поднимала эту тему. Я думал, она заблокировала воспоминания... надеялся.

– Не заблокировала. Вам нужно об этом поговорить.

– Нет.

– Да. – Я понимаю, что сейчас перехожу границы. Меня подталкивает из тени незримая Мина.

Он наконец оборачивается, вцепившись в решетку как в спасательный круг.

– Трев, – мягко убеждаю я. – Столько лет прошло. Пора.

Он качает головой, но когда я обнимаю его, он падает в мои объятия как подкошенный. Я обнимаю крепко, прижимая ладони к его плечам, два островка тепла, просачивающегося через его футболку.

Когда я поднимаю взгляд, вижу, что Мина стоит у крыльца и наблюдает за нами.

Я протягиваю руку, зовя, упрашивая, и она нерешительно сходит по ступеням, шаг, второй, теперь уже увереннее, пока не оказывается передо мной и охватывает Трева за талию, тогда как я отступаю.

– Прости, – шепчет он, или она, или, может, они оба это говорят. Я выхожу из мастерской и направляюсь к дому.

Молчаливым стражником сижу на крыльце, неясный ропот их голосов смешивается со стрекотом сверчков и ночными шорохами, и загадываю желание, чтобы любые проблемы можно было решить столь же просто.

45

СЕЙЧАС (ИЮНЬ)

Мне полагается отдыхать после сеансов инъекций, но как только папа уезжает обратно на работу, я еду в офис газеты «Харпер Бикон». Находится он в построенном в семидесятых горчично-желтом здании рядом с лучшим – потому что единственным – рестораном мексиканской кухни в городе. Воздух здесь наполнен ароматами кинзы и жареного мяса. Я толкаю вращающиеся двери.

Парень за стойкой администрации указывает мне направо после вопроса о стажировке, и я прохожу по обвешанному рамками с первыми полосами коридору. Он приводит меня в помещение, разделенное десятком или около того серых перегородок, а от верхнего света все отливает болезненной синевой.

Пробираюсь по лабиринту огороженных рабочих мест. Каждые несколько секунд у кого-то звонит телефон или пищит принтер. В комнате стоит низкий гул компьютеров и голосов. Так и представляю ее посреди всего этого с улыбкой на лице.

Это был первый шаг Мины к тому, чего она всегда хотела. Стать частью того мира за пределами нашего пыльного городишки, «внести свою лепту», как она всегда выражалась.

А взамен она стала лишь несколькими историями, написанными о ней, а не ею самой.

– Мистер Уэллс? – останавливаюсь у комнатки с его именем на стене.

– Секундочку, – говорит он, не давая мне возможности зайти внутрь. Все его внимание сосредоточено на мониторе, он печатает, а у меня появляется время внимательно его рассмотреть.

Он молодой, моложе, чем я предполагала. Лишь на несколько лет старше Трева, может, ему двадцать два или двадцать три. Рубашка на пуговицах не заправлена в джинсы, а обут он в черные кеды. Симпатичный, немного растрепанный, словно часто, задумавшись, ерошит себе волосы.

Мине он нравился. И сильно, по правде говоря. Половина наших разговоров, пока я была в Портленде, сводилась к ее стажировке, мистеру Уэллсу, как много он ей рассказывал о цифровых коммуникациях и какой же он великолепный журналист.

Но она ни разу не упомянула, что он симпатичный.

Вероятно, сознательно.

– Так, ладно, привет, – говорит он. Разворачивается на стуле и осматривает меня с ног до головы. – Планы стажировки, да? Они у Дженни, она...

– Я пришла не из-за стажировки, – перебиваю его. – Я здесь из-за Мины Бишоп.

Взгляд карих глаз меркнет.

– Мина, – повторяет он с сожалением и вздыхает.

– Я Софи Уинтерс, – единственное, что я произношу, и замолкаю. Просто жду, когда его лицо озарит понимание.

И появляется оно сразу же. В конце концов, он же репортер. Даже если полиция не разглашала мое имя, как несовершеннолетней, все и так знали.

– Чем я могу помочь, Софи?

– Можно присесть?

Он кивает, указывая на табурет в углу комнатушки. Сажусь так осторожно, как только могу, но поясница, до сих пор чувствительная после инъекций, вспыхивает болью.

– Я нашла кое-какие записи Мины. – Достаю из сумки распечатки выдержек хронологии Мины и передаю ему. – Я хотела спросить, не упоминала ли она при вас, что изучала исчезновение Джеки Деннингс?

Мистер Уэллс поджимает губы, пока просматривает три страницы.

– Это... – Он поднимает на меня взгляд. – Над этим работала Мина?

Я киваю.

– Есть еще что-то? – интересуется он.

– Нет, – отвечаю. Слова вылетают на инстинкте. Я проскальзываю в ту часть себя, которая врет, не задумываясь. Она слишком близко к злоупотребляющему наркотиками уголку моей души, прежде подчинявшему меня, что так и ощущаю, как он шевелится.

Он качает головой.

– Мне жаль, но Мина никогда не говорила о Джеки. А могла бы, если ее интересовало это дело. Это одна из первых освещенных мною историй. Полагаю, она до нее так и не добралась?

Думаю о том, что Мина сохраняла вырезки статей об исчезновении Джеки. Быть того не может, что она не заметила бы имя Уэллса на большинстве из них.

– Может быть. В любом случае, это все, что я хотела узнать. – Поднимаюсь с табурета и опираюсь о стол, чтобы сохранить равновесие. – А у вас были какие-то теории?

– О Джеки? – Мистер Уэллс откидывается на спинку кресла, заложив руки за голову, и размышляет. – Ответственный за дело детектив был убежден, что виноват бойфренд.

– А что думаете вы?

Он ухмыляется, его энтузиазм в сторону столь старого дела поражает. Он напоминает о Мине, ее жажде докопаться до истины... жажде рассказывать.

– Сэм Джеймс – хороший детектив... – начинает он.

– Это дело вел детектив Джеймс? – перебиваю его.

– Да, он, – хмурится Уэллс.

– Точно, – выпаливаю я. – Простите. Что вы говорили? О Джеки?

– Мэттью Кларк однозначно под подозрением, – говорит мистер Уэллс

– Но вы так не считаете.

– Нельзя сказать наверняка. Это крепкая теория, учитывая отсутствие мотива по другим направлениям следствия, но доказательств было недостаточно.

– У Мэтта был мотив?

– Как-то ты чересчур интересуешься этим делом, – замечает мистер Уэллс.

Пожимаю плечами.

– Наверное, я просто думала, что... для Мины это было важно, понимаете? Работать здесь, с вами. Она всегда говорила, столькому у вас научилась. Я считала, возможно, если разберусь в том, над чем работала Мина, это поможет мне… не знаю, двигаться дальше. Было тяжело, когда... – я затихаю, стараясь не сильно распахивать глаза, иначе это будет уже явный прессинг.

Мистер Уэллс откладывает копию заметок Мины на стол, выражение его лица смягчается.

– Я понимаю, – говорит он. – Но послушай, дело Деннингс – висяк. Вряд ли мы узнаем, что приключилось с этой девчонкой, учитывая, сколько времени прошло. И ничего тут не поделать. Лучше забудь об этом деле.

Я киваю, делая вид, что соглашаюсь, а совсем не пытаюсь найти способ связать оба дела.

– Мне пора. Спасибо, что уделили мне время. Я очень благодарна.

Я уже почти вышла из кабины, когда он останавливает меня:

– Софи, что произошло той ночью на Букер Поинте?

Оглядываюсь на него через плечо, и вот снова в его глазах тот блеск, напомнивший о Мине. В ту ночь у нее был такой же взгляд. Ее едва ли не потряхивало от переизбытка энтузиазма, что она так близка к правде, еще немного – и ухватится за ниточку.

– Не для печати? – Я же не глупая.

Он одобрительно усмехается. К этому парню, наверное, так и липнут все девчонки-стажеры. А может, и парочка парней тоже.

– Я предпочел бы комментарии для печати.

– Не сомневаюсь. Еще раз спасибо.

Больше не оборачиваюсь, но могу с уверенностью сказать, что он наблюдает за мной всю дорогу до выхода.

46

ДВА ГОДА НАЗАД (ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ)

Я проделываю в почве неглубокие бороздки.

– Не подашь мне лоток? – Я указываю на рассаду, которую несколько недель держала под лампой, пока она не проросла достаточно, чтобы высадить ее в землю. Я очень ею гордилась – эту первая рассада, выращенная под люминисцентной лампой, которую папа подарил мне на день рождения.

Мина откладывает в сторону книгу и встает с плетеного стула, чтобы придвинуть лоток поближе ко мне. Она осторожно балансирует на деревянной оградке клумбы, с подозрением глядя на почву.

– Еще раз, что это будет?

– Томаты.

– Слишком много заморочек для помидорок, – заявляет Мина. – Не могла просто купить растения в магазине? Или сажать их в те прикольные штуки, которые вверх ногами висят?

– Это другие. Они фиолетовые.

– Да ладно?

– Да, я специально заказывала семена.

Мина широко улыбается.

– Могла бы просто посадить мне цветы.

Я аккуратно опускаю росток в лунку.

– И какое в этом веселье?

– Теперь будем делать фиолетовый соус для пасты, – предлагает она.

– Если только готовить будешь ты.

– Ой, да ладно тебе... помнишь тот овощной суп, который ты пыталась приготовить? Единственный косяк – слишком маленький огонь. Но у тебя уже лучше выходит.

– Думаю, я лучше буду заниматься тем, что у меня и так получается. – Я рою третью ямку, беру росток из лотка и помещаю хрупкие корешки в их новый дом.

– Но разве ты не рада, что я нашла тебе хобби? – усмехается Мина. – Когда станешь всемирно известным ботаником, буду везде хвастаться, что я за это ответственна.

– Скорее из нас двоих всемирно известной станешь ты, – отвечаю я со смешком.

– Ну, это само собой разумеется, – заявляет Мина. – Не волнуйся, я поблагодарю тебя в речи, когда получу Пулитцера.

– Какая честь.

Мина возвращается к стулу и книге, а я возвращаюсь к томатам. Она обмахивается передом своего топа.

– Ну и жара, – жалуется она.

Здоровой коленкой я упираюсь в землю и проделываю новые рядочки, три вдоль, четыре поперек.

– До двадцати градусов поднялось, – наконец отвечаю. – Ты в норме?

Мина пожимает плечами, ее взгляд прикован к странице. Солнце припекает мне спину, и я задумываюсь, не слишком ли долго уже работаю.

В какой-то момент мне кажется, это весь ответ, что я от нее дождусь. Но тут она смотрит на меня.

– Завтра весь день с мамой и Тревом. Она хочет с утра навестить папину могилу.

– Вы... вы часто туда ходите? – интересуюсь я. Мне внезапно становится любопытно, а она, кажется, на этот раз всерьез готова поговорить об этом. Я знаю, что мистер Бишоп похоронен в Харпер Блафф, он здесь вырос и это главная причина, по которой они переехали сюда после его смерти. А знаю это все я лишь потому, что когда мы с Миной первый раз напились, она, уткнувшись мне в плечо, нечленораздельно пробормотала эту историю и после плакала, а на следующее утро не помнила ничего.

– Иногда, – говорит она. – Мне нравится прийти и поговорить с ним. Кажется, что он рядом. Не знаю, словно там ему легче за мной наблюдать.

– Наблюдать с небес? – спрашиваю я, и, как бы я ни противилась, в моем голосе слышен скептицизм.

Нахмурившись, Мина выпрямляет спину.

– Конечно с небес, – отвечает она. – Что... ты не веришь в такое?

Смутившись ее испытующего взгляда, я отвожу глаза. Мы никогда не говорили о религии. Я всегда избегала эту тему. Мина не набожна, в отличие от своей матери, но она из тех, кого называют верующими. Ходит на мессу, когда ее просит мама, и носит маленький золотой крестик, подаренный отцом.

А я – это я. Утратила веру после аварии, хотя не думаю, что мне было что терять.

– Не особо. – Не собираюсь врать, когда и так уже скрываю от нее куда более важные вещи: растолченные таблетки и мерзкие дорожки порошка, потребность отключиться от мира, которая изо дня в день поглощает меня все сильнее. Она начинает замечать, как я вырубаюсь на уроках. Нахожу оправдания, но она пристально следит.

Стряхнув с рук землю, поднимаюсь и ловлю настолько недоуменный взгляд, будто я объявила, что небо – зеленое.

– Соф, в Рай надо верить.

– Почему? – спрашиваю я.

– Просто... надо. Иначе что, по-твоему, ждет нас после смерти?

– Не думаю, нас вообще что-то ждет. Так я считаю. Ничего там нет. Когда люди умирают, то все.

Она ерзает на сиденье, и от того, как грустно изгибаются сейчас ее губы,

мне хочется забрать свои слова обратно.

– Хреновая позиция какая-то. Почему ты хочешь в это верить?

Мгновение я молчу и провожу пальцем по колену, по памяти касаясь шрама. Так и чувствую через одежду пруты под кожей, соединяющие мои конечности.

– Не знаю. Просто так думаю.

– Это ужасно, – произносит Мина.

– Какая вообще разница? Я же не эксперт.

– Разница есть.

– Что, волнуешься, что я не попаду на небеса, если они все же существуют?

– Да!

Улыбка расплывается на моем лице, просто ничего не могу с этим поделать.

– Не смотри на меня так, – сердится Мина. – Словно считаешь это милым или чем-то таким. Папа все пропустил, наши с Тревом жизни. И возможность того, что он еще здесь, наблюдает за нами? Это не мило, это – вера.

– Эй. – Я тянусь и перехватываю ее руки. Она их не отнимает, хотя пальцы у меня все в земле. – Я не хотела... Если от этого тебе легче – хорошо. Но это не мое. И в этом вопросе нет правых и неправых, но этого не изменить.

– Во что-то же ты должна верить, – возражает Мина.

Сжимаю ее руки, она отзывается, словно я могу исчезнуть в любую секунду.

– Я верю в тебя, – отвечаю я.

47

СЕЙЧАС (ИЮНЬ)

Трев опаздывает уже на двадцать минут. Я уже готова оставить надежду, что он объявится, как оживает дверной звонок. Родители отправились на свой еженедельный ужин-свидание, так что я впускаю его в дом, и мы неловко замираем в холле. Теперь, когда он все знает, я без понятия, о чем говорить.

– Пошли наверх, – предлагаю я.

Он следует за мной по лестнице, я замираю на вершине, спина ноет от инъекций. Он замирает на входе в мою спальню, когда я подхожу к столу и сажусь за него.

Закрыв за собой дверь, он встает у подножия кровати и ждет.

– Кайл тебе сообщил про записи Мины? – спрашиваю я.

Трев кивает.

– Мы просмотрели хронологию и некоторые статьи, которые она сохранила.

– Всего три интервью. Мина говорила с Мэттом Кларком, дедушкой Джеки и ее младшей сестрой Эми, все в декабре. После разговора с Эми, из-за угроз, Мина бросила свою затею. В феврале она почему-то взялась за нее снова, но я не совсем понимаю почему.

– Ей никогда не удавалось на что-то просто забить, – бормочет он. – Вероятно, она полагала, что риск того стоил.

От переполняющей его безысходности даже легче. Из-за нее я чувствую себя чуть менее виноватой.

– Она когда-нибудь упоминала Джеки в разговоре с тобой? – спрашиваю я. – Хотя бы мимоходом?

– Ни разу с тех пор, как вы перешли в старшую школу. Тогда она конкретно на этом зациклилась. Помнишь? Даже жутко как-то было.

– Она хотела узнать, что произошло. Когда я вернулась в школу из больницы, все вокруг говорили об этом. Ей было любопытно, – говорю я.

– Слишком любопытно, – подмечает Трев надтреснутым голосом. – Дохрена безрассудно.

– Не вини ее, – говорю я, выходит очень тихо и невнятно. – Да, она сглупила, никому не сказав, чем занимается. Но это не ее вина. Вина на нем. На убийце, кем бы он ни был. И он заплатит за это.

Трев смотрит на меня блестящими глазами, и я вижу, как он внутренне собирается с силами, распрямляет плечи.

– Включи сначала Мэтта. Мы дружили, может, я что-нибудь замечу.

Кликаю по записи интервью Мэтта, настраиваю громкость. Небольшие помехи, а затем:

– Так. Ты готов, Мэтт?

В тот момент, когда ее речь раздается в комнате, меня накрывает ее голосом, от этого звука по телу растекаются боль и одновременно облегчение. Трев оседает на край кровати, сплетя пальцы и закрывая глаза.

Слышать ее совсем не то же самое.

Но это все, что у нас есть.

– Как вы с Джеки познакомились? – тем временем спрашивает Мина.

Заставляю себя сосредоточиться на ответе Мэтта. У него глубокий размеренный голос, и он делает паузы между предложениями, будто тщательно продумывает каждое слово.

– Наши мамы были подругами, – говорит он. – Она всегда была рядом, понимаешь? Соседская девчонка. Я позвал ее на свидание в восьмом классе, и все закрутилось.

– Ого, это долгие отношения, – говорит Мина, и я слышу в ее голосе одобрительную улыбку.

– Да, – соглашается Мэтт. – Она была особенной.

– Тебе, должно быть, было очень тяжело, когда она пропала без вести.

Долгое молчание, прерываемое шорохом и щелчками.

– Да. Всем было тяжело. Джеки любили все.

Пока проигрывается запись, я смотрю куда угодно, кроме Трева. Мина расспрашивает Мэтта о школе, о его и Джеки друзьях, об участии Джеки в молодежном движении и футбольной команде; обычные стандартные вопросы, ничего подозрительного. Медленно, но верно она старается, чтобы он перед ней открылся, и наконец спрашивает о предшествующих исчезновению неделях, о детективе Джеймсе и том, как он опрашивал Мэтта при расследовании.

– Этот мужик осёл, – усмехается Мэтт. – Думал, что все раскрыл. Я хотел дать им обыскать мой грузовик, но дядя Роб сказал, что им для этого нужен ордер. Детектив Джеймс столько времени считал, что это сделал я, и даже не пытался обрабатывать другие версии, что дело застыло. Правильно говорят, что первые три дня – самые важные в поисках пропавших.

– Но он тебя отпустил.

– У него на меня ничего не было, – говорит Мэтт.

На записи раздается телефонный звонок.

– Еще один вопрос. Ты и Джеки, у вас были интимные отношения, верно?

Длинная пауза, во время которой телефон звонит и звонит. Так и представляю, как Мина сидит и прямо спрашивает Мэтта, занимался ли он сексом со своей девушкой, и все это со спокойной улыбкой на лице, словно не перешла никаких границ приличия.

– Не думаю, что это твое дело, – отвечает Мэтт. – И думаю, что на этом мы закончим.

– Конечно, – говорит Мина. Шелест, и запись резко обрывается.

Смотрю на Трева, и сердце сжимается у меня в груди от блеска его глаз.

– Можем больше не слушать, – быстро проговариваю я.

Выражение его лица становится тверже, и он спокойно отвечает:

– Включай дальше.

Я слушаюсь его и включаю следующее.

Интервью Мины с дедушкой Джеки сосредоточено на ее детстве. Она не спрашивает ничего о расследовании, но всякий раз, когда Джек Деннингс начинает рассказывать о подростковых годах Джеки, Мина постоянно переводит тему обратно к ее отношениям с Мэттом.

В шесть часов слышится свист проходящего через центр города поезда, когда я, сжав зубы, включаю последнее интервью – с сестрой Джеки Эми. И когда начинается воспроизведение, я понимаю, что длительность файла меньше минуты. Тогда как разговоры с Мэттом и Джеком были больше пятнадцати.

– Что это? – спрашивает девчачий голос.

– Я собираюсь записать интервью, – говорит Мина. – Ты не против?

– Против, – говорит Эми. – Я уже сказала тебе, что не должна с тобой разговаривать. Выключи.

– Хорошо, – соглашается Мина. Шелест перемещения, и запись прекращается.

Трев хмурится.

– Это все?

– Думаю, да. – Я быстро вбиваю имя Эми в поиск на случай, вдруг Мина забила расшифровку интервью вместо звуковой записи, но в результатах выбивается только документ хронологии. – Здесь она интервью не сохраняла.

– Как ты считаешь, о чем они говорили?

– Ну, спрошу Эми, когда встречусь с ней. Она дружит с младшим братом Кайла; попытаюсь пробиться в ее расписание.

– Значит, на тебе Эми, а я позвоню Мэтту, – предлагает Трев.

– Вы до сих пор общаетесь? – В школе Трев редко проводил время со мной или Миной. Я была в курсе, с кем он дружил, но больше ни во что особо не вникала.

– Видел его пару раз после того, как уехал в колледж. Когда играл в футбол со старой командой.

– А что у Мэтта с наркотиками? – интересуюсь я. – Речь о косячках, или таблетках, или...

– Мет, – говорит Трев.

– Черт.

– Ага. Но это было после исчезновения Джеки. По крайней мере, никто из нашей компании не знал об этом. Потом это стало заметно всем окружающим. Его отец ушел, когда мы перешли в старшую школу, и Мэтт стал ввязываться в драки. А то, что случилось с Джеки, отчасти подтолкнуло его к краю.

– Как считаешь, он мог ее убить?

Трев встает с моей кровати, подходит к окну и раздвигает занавески, чтобы посмотреть на передний двор.

– Тогда я сказал бы – ни за что.

– А сейчас?

Некоторое время Трев молчит, просто смотрит в окно, сжав челюсть.

– Понятия не имею, – наконец говорит он. – Возможно, они любили друг друга. Может, она его ненавидела. Может, он ее убил. Сейчас я уже совсем не доверяю своей способности составлять о людях мнение.

Я отвожу взгляд.

– Мне пора, – говорит Трев. – Мэтту я позвоню.

– Посмотрим, может, получился с ним завтра встретиться, – предлагаю я. – Он мог сказать Мине что-то не для записи или говорил с кем-то об интересе Мины к Джеки. Или он сам это сделал.

Пока говорю, наклоняюсь над столом, чтобы оттолкнуться и встать со стула. Спина меня убивает. После инъекций на день или два боли ухудшаются, а потом спадают, но сейчас, когда поднимаюсь слишком быстро, не могу сдержать резкий вздох.

Трев оборачивается на звук, но я добираюсь до кровати и ложусь на живот до того, как он успевает мне помочь.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Я найду адрес Джека Деннингса, – игнорируя его вопрос, говорю я. – Можем проведать и его. – Начинаю переживать из-за всей ситуации. Я даже не знаю, как раскрыть убийство, свидетелем которого стала сама, не говоря уже о нераскрытом расследовании трехлетней давности.

Закрываю глаза. Вчера я легла поздно, потому что перечитывала газетные статьи об убийстве Мины и исчезновении Джеки. Каждый раз, когда пытаюсь уснуть, меня возвращает в тот день на Букер Поинт, а об этом я думать не могу. Поэтому и не сплю, когда в голове столько мыслей.

Но больше не могу сопротивляться.

Рука. Тепло на моем плече.

Рука Трева.

Поворачиваю голову, чтобы видеть его. Сидя рядом, он наблюдает за мной, и я не отвожу взгляда.

Осознание, что в нем что-то решилось, что-то, что, мне кажется, он подозревал, но отрицал в течение месяцев, если не лет. Принятие этого не разочаровывает, но вводит в сомнения. Это видно по его глазам, ощущается в прикосновении.

– Спина болит? – спрашивает он.

Я складываю руки под подбородком и киваю. Он обхватывает мое плечо, и эта согревающая тяжесть служит очередным напоминанием, что он живой. И что ее больше нет.

– Нужно что-нибудь, пока я не ушел?

Я качаю головой. Боюсь даже заговорить. Боюсь сделать что-то невероятно глупое, например, прильнуть к его прикосновению.

Не могу ради него – ради себя, ради нее.

Не шевелюсь.

– Думаешь, она там, наверху? – бормочу. Слова еле слышны из-за подушки, и ему приходится наклониться, чтобы расслышать. – Наблюдает за нами с небес?

– Думаю, да. – Свободной рукой он убирает волосы с моего лба и тыльной стороной ладони касается виска.

– Здорово, наверное.

– Иногда. – Трев продолжает поглаживать мои волосы, мягкое прикосновение словно накрывает меня теплым одеялом. – Иногда тяжело представлять, что она смотрит на все и не может присоединиться.

Какое-то время мы так и остаемся с обволакивающими нас воспоминаниями. Я уже в полудреме, закрыв глаза, когда он наклоняется и прижимается губами к моему лбу.

Шаги отзываются эхом по комнате, когда он уходит, а я твержу себе, что слезы, выступившие на глазах, от боли.

48

ГОД НАЗАД (ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ)