Текст книги "На пути к границе"

Автор книги: Терье Стиген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Потом, вероятно, я уснул, потому что, когда я открыл глаза, на полу уже лежала полоска света. Взошла луна.

Сердце мое тяжко билось, я лежал, стиснув в руках автомат, и весь был в холодном поту: мне опять приснился все тот же сон.

Я вышел на кухню и подбросил в печку поленья, и, когда огонь разгорелся, жаркий отсвет пламени упал на пол и слился с лунным лучом.

Вскинув автомат на плечо, я поднялся на взгорок. Вокруг горной вершины на севере лежало белое кольцо: это олений мох, вобрав в себя лунный свет, слепящим потоком рассыпал его по всему безлесному склону. Подморозило, и на деревьях ледяными бусинками сверкали крошечные почки.

Воздух был прозрачен как никогда, ветер дул с запада, и из долины доносился отдаленный шум: может, колонна автомашин, а может, поезд.

Возвратившись в дом, я на пороге между кухней и спальней увидел птицу. Песочник лежал на боку мертвый. Очевидно, привлеченный печным жаром, он хотел подобраться к плите, но не смог одолеть порог.

Я поднял его и, видя, что он уже почти совсем окоченел, вынес в коровник и положил на солому в стойле. Затем я вернулся назад и подкрутил в лампе огонь.

Герда наполовину сползла с кровати: правой рукой она что-то сжимала и трясла – то ли призрачные прутья решетки, то ли дверную ручку, – стараясь вырваться на свободу. Одеяло она сбросила, но по-прежнему держала левую руку на груди, там, где раньше лежала птица.

Я накрыл ее одеялом и поправил под ее ногой подушку. Вид у лодыжки был прескверный, она совсем почернела и жарко пульсировала, и я лишь слегка провел пальцем по набрякшей, воспаленной коже…

Я боялся разбудить Герду и боялся оставить ее во власти сна. Частью своего существа она снова была там, и, если я дам ей спать, кошмар осядет у нее в душе, осядет навсегда, так что потом ей уже никогда от него не избавиться. Но и будить ее тоже жестоко: это значит столкнуть ее в бездну смертельного, непроглядного страха – по крайней мере на тот короткий миг, пока она не поймет, где она.

А что, если я смогу успокоить ее, не будя? Что, если голос мой все же проникнет в тот мир, где она сейчас обитает?

– Тише, тише, – вкрадчиво заговорил я, осторожно проводя пальцами по ее волосам, – Герда, слушай меня, ты здесь со мной, и я с тобой, мы на пути к границе, уже осталось совсем немного, скоро будем на той стороне, а сейчас мы на хуторе.

На какой-то миг она стихла, лицо ее разгладилось, она задышала глубоко и часто, словно после быстрого бега, и я отпрянул назад, во мрак, чтобы она не заметила меня и не вздумала принять за кого-нибудь другого.

Тут она с криком открыла глаза и уже с широко раскрытыми глазами продолжала кричать, обеими руками отбиваясь от одеяла, потом резко перевернулась на другой бок и упала бы на пол, не подхвати я ее в тот же миг.

Я снова уложил ее на кровать, но она отбивалась от меня и все пыталась вскочить на ноги.

– Герда, – зашептал я, слегка прижимая ее голову к подушке, – это я, слышишь меня, здесь только мы с тобой, больше никого нет, и скоро все будет позади, а тебе уже пора проснуться, проснись, проснись…

Она лежала молча, словно недоверчиво прислушиваясь к моим словам, потом что-то оборвалось в ней, пелена спала с глаз, и она узнала меня; откинувшись назад на постель, она тихо заплакала, временами глубоко, хрипло всхлипывая.

Присев на край постели, я наклонился к ней и прижался лбом к ее плечу.

– Тише, тише, успокойся, все хорошо, тебе просто что-то приснилось, но теперь все уже позади.

Я растянулся рядом с ней и, спрятав ее лицо у себя на груди, стал ее баюкать. Скоро она уже всхлипывала еле слышно, а потом мы лежали молча, и я слышал, как все ровнее и ровнее билось ее сердце. Сначала она остановившимся взглядом глядела в потолок, а успокоившись совсем быстро заморгала, словно о чем-то вспомнив, и зашарила рукой на груди.

– О!.. – Она тихо всхлипнула. – А где он, неужели он?..

– Да, – сказал я, – умер песочник.

Мы молча лежали рядом, я гладил ее волосы, и она не запрещала мне…

– Где ты нашел его… здесь?

– На полу, – ответил я, – у порога. Он упал с кровати и хотел подобраться к печи.

Она вдруг повернулась ко мне и прижалась губами к моей щеке.

– Долго еще до рассвета?

– Часа четыре или пять… точно не скажу, сейчас, наверно, уже за полночь.

– Ты был там… на взгорке?

– Да, все спокойно. Как твоя нога?

– Болит.

– Идти сможешь?

Она осторожно надавила ступней на спинку кровати.

– Если хуже не станет, смогу.

– Может, попробуем еще поспать?

– Да-а…

– Мне уйти?

– Нет, – сказала она, – если хочешь, оставайся здесь. Не надо уходить.

Мы лежали какое-то время, прислушиваясь к треску печи и глядя, как медленно переползает по полу лунный луч. В комнате стало жарко, я откинул одеяло, и мы продолжали лежать, тесно прижавшись друг к другу, пока не уснули. Я чувствовал ее колени и бедра, а она, согревшись, спала безмятежно.

Когда я проснулся, сквозь оконце уже просачивался серый рассвет. Герда лежала, губами касаясь моей шеи. Ее рука покоилась на моей груди: двумя пальцами она ухватилась за пуговицу на моей рубашке. Герда дышала ровно и почти неслышно, как ребенок.

14

Утром она проснулась и сказала, что хочет помыться.

– У меня такое чувство, будто я вся в грязи, – смеясь, сказала она, – словно я три недели провалялась в закуте для скота.

– А мы с тобой и вправду прятались в закуте – только в погребе, помнишь?

– Будто тысяча лет прошло с тех пор.

– Всего каких-нибудь два-три дня.

– А кажется, будто много месяцев. Я почти все прежнее позабыла. Словно вся моя жизнь была только прологом вот к этому.

– Скоро мы будем на той стороне, и жизнь начнется снова.

Какую-то долю секунды она с сомнением разглядывала свои почерневшие пальцы.

– А мыло здесь есть?

– Да, – сказал я, – на кухне стоит банка с зеленым мылом. Как твоя нога?

Герда выбралась из постели, но стоило ей ступить ногой на пол, как на висках у нее показался пот, лицо посерело, и она снова рухнула на кровать.

– Не знаю, – пробормотала она, – я думала, что за ночь…

– Ты перетрудила ногу. Лучше я понесу тебя. Почаще будем останавливаться и отдыхать. Я почти уверен, что нам здесь ничто не грозит. Раз их до сих пор нет…

– Как ты думаешь, можно развести огонь и согреть немного воды?

– Обожди, – сказал я, – я выйду посмотрю.

Я поднялся на взгорок; в низинах под нами еще стоял утренний туман. Небо было бледно-серое, пепельное, со свинцовой кромкой вдоль горизонта. Но скоро выйдет солнце и развеет мглу. Мешкать нельзя.

Я сбегал к ручью и наполнил чайник. Затем я развел огонь, бросив в печь самые тонкие и сухие березовые щепки, какие только мог отыскать, и выскочил во двор – посмотреть, не видно ли дыма.

Пока дым еще почти что сливался с сумерками и висел над крышей тонким, прозрачным флером. Но я был встревожен, и вся эта затея казалась мне ненужной и легкомысленной. Неужели Герда напоследок не могла потерпеть без мытья: ведь до границы осталась всего одна миля.

– Ничего не заметно? – спросила она.

Покачав головой, я отыскал для нее в кухонном шкафу холщовое полотенце.

– Я буду во дворе, – сказал я, – если потребуется моя помощь, позовешь меня.

– Я уже могу ступить на ногу, а вот ходить – нет, пока еще не могу. Нельзя подождать еще хотя бы два-три часа?

– Посмотрим, – сказал я, – без особой нужды задерживаться не стоит. Кончишь мыться – приляг ненадолго, а я тем временем приготовлю еду.

Она начала мыться, а я, прогуливаясь по двору, жалел, что набросал в печь слишком много дров. Дымок стал теперь гораздо приметней. Свинцово-серая кромка на горизонте вспыхнула и зарделась.

Заглянув в коровник, я прикрыл птицу соломой, а вернувшись, услышал, как Герда что-то напевает, и я начал кружить вокруг дома и все думал: вот я ее стерегу.

На крыше у самого входа в дом рос розовый куст, и я стал гадать, кто бы мог его посадить. Наверно, тот человек надеялся обрести в нем защиту от враждебных сил – других, не тех, которые нам сейчас угрожали.

И все это время я глядел на дым и думал: «Хоть бы он поскорее рассеялся», и еще я думал: «Как жаль, что я не могу помолиться за нас обоих…»

Мимо пробежал лемминг, и я спугнул его. Попадись мне ворона, я бы швырнул в нее камнем.

Герда напевала, ее песня доносилась ко мне сквозь раскрытое окно, и я удивился, что она берет такие низкие ноты: вообще-то голос у нее был высокий, звонкий.

Может, и правда, стоило рискнуть и переждать здесь часа два-три, и если я после наложу Герде плотную тугую повязку, которая крепко стянет больную ногу, и если мне удастся сколотить нечто вроде костыля…

– Герда, – тихо позвал я, подойдя к окну, – ты скоро?

– Можешь войти, – сказала она.

Я разобрал угольки и вдвинул вьюшку и потом еще раз сбегал на взгорок, чтобы оглядеться кругом.

Что это? В воздухе будто разлилась тревога… Звуки?.. Или песня невидимой птицы? Может, это бормочет ручей за скотным двором, предостерегая нас?

– У тебя такой встревоженный вид, – сказала она, – хочешь, пойдем?

– А ты сможешь?

– Не знаю. Далеко не уйду. Но ведь надо.

Она снова легла на кровать, и я подложил ей под ногу подушку: вид у лодыжки был прескверный.

– Поди ко мне, – прошептала она, отодвигаясь от края постели, чтобы я мог сесть. Я сел рядом с ней и, наклонившись, поцеловал ее.

– Как ты думаешь, где мы перейдем границу? – спросила она.

– Трудно сейчас сказать, я плохо знаю здешние места. Вот была бы у нас карта… Впрочем, неважно. Я сооружу для тебя из сучьев шалаш, такой плотный, что туда не будет попадать дождь. И я замаскирую его так, что ни волк, ни медведь тебя не найдут. И я отведу воду от ручья, чтобы у тебя была вода, и оставлю тебе сверток с едой. А шалаш я сооружу на взгорке, чтобы тебе все было видно вокруг, а мы легко могли бы тебя отыскать. И потом я схожу за помощью… А потом…

Откинувшись на спину, я опустил голову на подушку Герды. Она сладко дышала, от нее пахло зеленым мылом и еще чем-то обольстительно свежим, вобравшим в себя запах леса и дыма, и горьковато-сладким…

Она засмеялась, щеки ее разрумянились:

– Я ведь выходила во двор, нарвала немного можжевельника, пока ты стоял на взгорке. А ты узнал запах? Я бросила можжевельник в кипящую воду.

– Чудачка ты, – сказал я, – могла бы, кажется, меня попросить.

Покачав головой, она провела рукой по моему лицу, а сама не сводила глаз с потолка.

– Кажется, лодыжка отходит, – прошептала она и вдруг тихо заплакала.

– Что с тобой?

– Ничего! Мы же всегда только так говорим… – Улыбнувшись, она потрогала щетину на моих щеках.

– Когда мы перейдем границу, ты сможешь побриться. Чего только мы не сможем тогда сделать!

Она вдруг смолкла и, присев на кровати, прислушалась.

– Что это?

– Где?

– Снаружи. За дверью.

– Наверно, лемминг или, может, мышь.

– А что ты сделал с птицей?

– Я похоронил ее на скотном дворе.

– Ты уверен, что кругом все спокойно?

Я поднялся и вышел. На небе сияло солнце. Пятна тумана в долине уже рассеялись. Погода стояла теплая, еще неделя-другая, и почки распустятся – хоть не на всех березах, но уж наверняка на тех трех-четырех, что примостились под взгорком, с которого я оглядывал местность.

Тут я услышал, что Герда зовет меня, и вбежал в дом. Спустив больную ногу с кровати, она пыталась встать.

– Что с тобой? – крикнул я.

В глазах ее снова заметалась растерянность; она то и дело отбрасывала волосы со лба, хоть они и лежали как следует.

Я помог ей вновь лечь на кровать, и, мягко пожурив ее, покачал головой, и принялся ее успокаивать:

– Все тихо, – сказал я, – ничего кругом не слышно. Ни единого звука. Мы одни. На много миль кругом. Здесь нет никого, кроме нас.

– Только бы я могла идти, – простонала она, – ведь, не случись это со мной, ты уже давно был бы на той стороне…

– Дуреха.

– Обними меня, – сказала она и затихла.

Скоро она снова уснула; я выбрался из кровати и начал готовить завтрак, пустив в ход один из свертков, которые дала экономка, и остатки вчерашнего мяса. Я положил автомат на стол под амбразурой в северной стенке и, готовя еду, беспрерывно сновал взад-вперед. Затем я взял табуретку и поставил у кровати Герды, расстелив на ней, как скатерть, кухонное полотенце, а доску использовал как поднос.

«Скоро она проснется, поест, а после мы уйдем, – подумал я, – уйдем, что бы там ни было у нее с ногой, ждать больше нельзя».

Как хороша она была сейчас, когда лежала на боку, обернувшись ко мне лицом. За какие-нибудь несколько дней она стала красавицей. Красивы были волосы, но также худенькое личико, губы и тонкие брови, даже молочно-синие тени на веках. На вид ей было лет двадцать, но может, и двадцать пять. Я решил, что непременно спрошу, сколько ей лет, когда она проснется.

Но теперь нам больше уже нельзя было медлить. Сквозь окно доносился шум ручья: он прядал, ударяясь об одни и те же камни, и словно никак не мог стронуться с места. И все это время я сновал от амбразуры к Герде и снова назад к амбразуре, а потом выбегал за дверь, огибал угол дома и смотрел.

Я сорвал несколько стеблей вереска, росшего за стеной скотного двора, и поставил их в чашку, которую водрузил на табуретку. Я подумал, что вот сейчас Герда проснется и увидит цветы, но эта мысль подарила мне лишь мгновенную радость, а тревога не унималась, и меня вдруг даже потянуло убрать их, чтобы они не стояли тут, бросая вызов судьбе.

– Герда, – прошептал я, – ты еще спишь?

Взяв кольт, я положил его на стол рядом с автоматом. С минуту я постоял на пороге, вслушиваясь в тишину леса. Затем я снова вошел в дом и бросил взгляд на стол, где лежало наше оружие.

– Герда, ты спишь?

«Может, все же лучше ее разбудить».

Я немного постоял, размышляя, не стоит ли мне выйти и как следует захоронить птицу, но до коровника было так далеко, хоть он и стоял рядом с домом – крыша к крыше, – и так близко было до опушки леса на северной стороне, куда выходила коровья тропа – а ведь именно этой дорогой они придут, если заметят наши следы, – и отсюда мне виден только взгорок, я не смогу обнаружить их сквозь амбразуру: заросли ивняка заслоняют все.

Тут я вспомнил, что уже давно не наведывался на взгорок. Я взял кольт и положил его на табуретку рядом с кроватью, затем, схватив автомат, помчался к взгорку и там, обернувшись к западу, долго вслушивался, приложив обе ладони к уху, как это делал Брандт.

Опять все тот ясе шелест – ниоткуда.

«Надо уходить. Вот сейчас спущусь на хутор и разбужу Герду. Может, я отыщу немного муки, разведу и, размазав по повязке, оберну ей лодыжку. Кажется, я где-то читал, будто это помогает».

Нет, сейчас не время. В воздухе стоял легкий гул, но западный ветер, который принес бы сюда звуки из долины, не поднимался… А ведь те собаки не лают. Не лают, пока не вцепятся тебе в горло.

Когда я вошел, Герда сидела на кровати и завтракала. Пистолет лежал на полу.

– Зачем ты положил его сюда? – спросила она.

– Так, для виду, – пояснил я, – привычка такая.

– Сейчас пойдем, – спокойно объявила она, – только чуть-чуть разомну ногу.

Она выбралась из кровати, мы накинули на себя куртки, и она засунула кольт в карман.

– Думаю, дело пойдет, – сказала она, пряча лицо, – ты прибери после нас, а я выйду во двор и немного поупражняюсь.

Но в дверях она обернулась и снова было потянулась в комнату.

– Что такое? – спросил я, подхватывая ее, – хуже стало?

Она подняла ко мне лицо, и я заметил, что она вся дрожит, она попыталась выдавить из себя улыбку, но улыбки не получилось, и тогда я привлек ее к себе, и она прильнула головой к моему плечу.

– Цветы, – прошептала она, – поставь их на стол.

Она высвободилась из моих объятий, я убрал остатки завтрака и уничтожил все следы нашего пребывания в доме, а она тем временем выбралась за порог. Я взял цветы и поставил чашку на стол так, чтобы на них падало солнце, и даже не подумал, насколько это нелепо. Потом я в последний раз обошел комнаты и увидел, как Герда проковыляла мимо окна и амбразуры: она держалась на ногах, в общем, довольно твердо. Прихватив палку, которую она забыла в сенях, я запер дверь и положил ключ на прежнее место под стрехой.

Когда я вышел из-за угла дома, Герда стояла, прислонясь к стенке коровника. Услышав мои шаги, она обернулась: я увидел, что она беззвучно смеется, хотя лицо ее было искажено мукой, и подбежал и обнял ее за талию.

– Пойдем, – сказал я, – мы сейчас переправимся через ручей, затем спустимся со склона и дальше пойдем краем леса.

Мы начали подниматься на холм и ни разу не обернулись назад. Заросли ивняка заслоняли нас с севера, я волочил Герду и думал: вот еще каких-нибудь двадцать метров, и мы переберемся на другую сторону ручья, а оттуда дорога пойдет вниз, и мы будем укрыты от чужих глаз, и никто не сможет увидеть нас с хутора.

– Герда!

– Да, милый.

Она улыбнулась, не поднимая глаз, и продолжала шагать, чуть наклонив голову вперед, осторожно пробираясь между кочками. Волосы падали ей на лицо, мешая разбирать дорогу.

– Надо бы повязать их чем-нибудь, – побормотала она, – как это я оплошала.

– Пошли, – сказал я, – когда будем на той стороне ручья, ты обвяжешь голову моим платком.

Мы не слышали их приближения, пока они не вышли из-за кустов, там, где коровья тропа выводила к взгорку, с которого я оглядывал местность. Их было трое. Солнце стояло над деревьями, и его косые лучи освещали холм, они ударили немцам в глаза, и те остановились, заморгав в слепящем весеннем свете, – три белых пятна под стальными касками. Сделав несколько шагов, они снова остановились, и один что-то прокричал, показывая на хутор. Сразу же вслед за этим из кустов вышли двое, за ними – еще двое, и под конец вышел еще один солдат, который нес на плече пулемет. Каска у него была привязана к поясу, и он то и дело вытирал рукавом пот. На березовых почках и желтой прошлогодней траве еще лежала роса. Солдаты не спеша продвигались вперед, оставляя за собой темную полосу.

Мы повалились ничком на землю за ивовыми кустами, и у Герды вырвался из груди один-единственный глухой, отчаянный стон, и это был не вопль о помощи, а глубокий вздох, в котором слилось все, что мы пережили за последние ночи и дни… И я вскинул автомат, и все уже было мне безразлично, но губы мои бормотали что-то похожее на молитву: «Только бы все они спустились на хутор, только бы ушли, и тогда мы сможем дойти до ручья и никто не увидит нас, и я возьму ее на спину…»

Чтобы пробраться в лес, нам надо было сперва пересечь открытую лужайку длиной метров десять, но на хуторе ни одно из окон не выходило в ее сторону… «И если только немцы подойдут к дому с фасада, а еще лучше – войдут внутрь и задержатся там хотя бы пять-семь секунд, мы будем спасены…»

Я опустил левую руку на затылок Герды и придерживал ее, боясь, как бы она не вскочила и не бросилась вдруг бежать. Она лежала, глядя в землю – на вереск, на тоненькие зеленые стебельки, пробивавшиеся среди жухлой травы, и слезы струились по ее лицу, и болезненно сжался запавший рот, а солдаты зашагали к хутору, и я на мгновение закрыл глаза, и услышал стук собственных зубов, и пытался что-то сказать, но тут один из немцев что-то прокричал, и, когда я открыл глаза, двое повернули назад и возвратились на прежнее место. Одним из них был солдат с пулеметом.

Они сели в траву, положив к себе на колени оружие, и тот, что сидел поближе к нам, закурил сигарету, а другой ничего не делал: он просто сидел, придерживая обеими руками пулемет, и оглядывался вокруг, пока не примечал на небе какое-нибудь облако причудливой формы или еще что-нибудь в этом роде.

«Мне ничего не стоит убрать обоих, – думал я, отлично понимая, что это бред, – я могу подстрелить их отсюда, найти опору для автомата нетрудно, Герда притаится здесь, а я добегу до них и возьму пулемет. До них всего каких-нибудь двадцать – двадцать пять метров, и все это дело займет считанные секунды, а когда остальные ринутся сюда из-за угла… нет, это чистейшее безумие, у меня нет никаких шансов на успех. Ведь пулеметный диск, скорее всего, у напарника, и пока я отыщу его, и заряжу пулемет, и поверну его, и нажму на спусковой крючок…»

– Герда, – прошептал я, – встань и возьми пистолет, мы попытаемся пройти к ручью. Может, они нас не заметят.

Она смотрела на меня, и каждая секунда казалась нескончаемо долгим мгновением, которому суждено остаться в веках, но она все поняла, поняла меня и без улыбки, глубоким взглядом заглянула мне в глаза, и мы поднялись и, пригибаясь, пошли вперед, пока не достигли открытой лужайки. Я быстро, легко пожал ее руку, и мы во весь рост зашагали по холму, где не было для нас никакой защиты. Справа у меня была Герда, слева – солдаты, и мы оба спокойно шли своим путем, не отводя глаз от холма. Солнце заливало его ослепительно-белым светом. Какая-то птица, вспорхнув, низко пролетела над нами; кругом валялись камни, а чуть подальше виднелись обломки рухнувшей изгороди.

«Еще пять метров, и мы будем у ручья, и он заглушит звук наших шагов», – думал я. Во рту у меня пересохло, все тело болезненно ныло, и еще я думал: «Все будет хорошо, мы уйдем от них, раз мы уже добрались сюда, значит, уйдем…» И тут я услышал окрик, и круто обернулся, и увидел, что они вскочили с травы.

Я упал на одно колено, и выпустил в них три-четыре патрона, и увидел, как один из них рухнул на спину, но снова пытался встать. Тогда я сгреб Герду в охапку и поволок вперед, заслонив своей спиной, и отчетливо сознавал, что скоро все будет кончено.

Эта мысль привела меня в ярость. Крикнув Герде «беги!», я слегка подтолкнул ее вперед. Она держала кольт в правой руке и вскрикивала на каждом шагу, когда ей приходилось всей тяжестью наступать на больную ногу, и тут я вдруг ушел на несколько метров вперед, и, дожидаясь ее, послал в сторону немцев новую очередь, и увидел, как они, выбежав из-за угла, мчатся вверх по узкому проходу между домом и скотным двором.

– Стреляйте! – крикнул я. – Стреляйте, не бойтесь!

Мимо нас, над нами просвистели пули, едва нас не задев. Я дал ответную очередь и увидел, как немцы попа́дали в траву. Герда тоже выстрелила несколько раз из кольта, и меня попеременно охватывали то ярость, то страх, то смертельный ужас при мысли о том, что сейчас будет с нами, и мы достигли ручья, и в тот же миг громко, пронзительно вскрикнула Герда, вскрикнула так, словно наступила на крысу. Она зашаталась, и всей тяжестью наступила на правую ногу, и, вскрикнув еще раз, повалилась в ручей, и больше уже не поднялась.

Я встал на колени и вытащил ее из воды.

– Оставь меня, – прошептала она, и я видел, что она вся посерела, – они ранили меня в спину, я уже не встану.

Я выпрямился и стал палить из автомата, куда только мог, где только замечал малейшее движение, и вдруг обнаружил, что все немцы исчезли. Значит, они залегли и решили ждать, зная, что можно не торопиться.

Я поднял Герду и перенес на другую сторону ручья. Здесь я уложил ее на спину между березой и несколькими камнями, создававшими заслон, и, присев рядом с ней, стал ждать.

Немцы что-то кричали мне с холма. Наверно, они кричали мне то, что я теперь знал и без них. Двое из них вскочили и побежали к забору, и я послал им в вдогонку несколько выстрелов, но не заметил, попал я или нет. Затем все стихло.

Герда лежала не шевелясь и глядела на тонкие черные ветви березы. Казалось, она совсем не чувствует боли. Но лицо ее было землистого цвета и рот ввалился. Она коротко кивнула и протянула мне кольт.

– Все, – сказала она, и что-то дрогнуло у нее в уголке губ.

– Герда, – прошептал я, склонившись над ней. – Герда!

– Все! – повторила она и улыбнулась уже обоими уголками губ. Она вдруг откинула голову назад и впилась взглядом в хутор, и глаза ее затуманились и покрылись серой пеленой, которая густела с каждым мгновением.

– Беги, – прошептала она, и на губах ее выступила розовая пена.

Я медленно и твердо покачал головой, стараясь, чтобы она меня поняла.

– Я умираю, – сказала она, – нет смысла тебе оставаться.

Голова ее скатилась набок, и веки сомкнулись.

– Герда!

Я припал ухом к ее губам. Она не дышала.

С холма застучал пулемет, кору на березе над нами прошили пули. Я увидел, как немцы, пригнувшись, побежали к ручью, вскочил и стоя выпустил в них всю обойму. Затем я бросил автомат и побежал.

Я бежал по восточному склону ручья и лишь однажды обернулся назад. Я увидел, что Герда, держась за березовый ствол, выпрямилась во весь рост: она прислонилась головой к изрешеченному пулями дереву, и лицо ее было белее коры. Волосы ее сверкали и переливались на солнце.

Лес спрятал меня.

Я бежал, и первые триста метров из моей души рвался крик. Внутренний голос кричал мне: «Стой! Поверни назад, заляг где-нибудь и расстреляй из кольта всех, кого сможешь».

Потом я снова бежал дальше, и в душе была только боль.

А еще позже, когда я бежал уже так долго, что не помнил себя, а только чувствовал вкус крови на губах и резь в груди, уже и вовсе не стало ничего, кроме леденящего чувства, что все было тщетно, напрасно и я подло обманут.

Солнце сияло, заглушая краски, рассыпая повсюду черно-белые тени. Я увидел деревья, болота и камни и над лесом – равнодушное небо.

Передо мной стояло жертвенное лицо Герды, мертвое лицо, чьей красотой она одарила меня на миг, чтобы я обрел свободу и мог спастись.

Вокруг не было слышно ни звука. Птицы еще не проснулись. Я побрел дальше, по-прежнему сжимая правой рукой кольт, и вдали увидел первые сторожевые вышки. Солнце повисло прямо над вершиной горы, той самой, под которой лежал наш хутор, в воздухе потеплело, я скинул куртку и, еще дальше углубившись в лес, зашагал к границе.

ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПОДПИСКА

НА ИНФОРМАЦИОННЫЙ СБОРНИК

«Современная художественная литература за рубежом», который выпускают Всесоюзная государственная библиотека иностранной литературы и издательство «Прогресс». Сборник содержит литературно-критические рецензии, обзоры и аннотации (около 70 материалов в номере) на новейшие произведения художественной литературы, литературоведения и критики, драматургии и театроведения, литературы для детей и юношества.

Сборник предназначен для литературоведов, научных работников, преподавателей высших учебных заведений, аспирантов и студентов, работников издательств, редакций журналов и газет, библиотек и всех интересующихся зарубежной литературой. К сотрудничеству в сборнике привлечены квалифицированные специалисты в области современной зарубежной литературы, известные литературоведы и критики.

Периодичность сборника – 6 выпусков в год. Подписка принимается всеми отделениями Союзпечати (индекс в дополнительном списке каталога Союзпечати 70931).

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»

Готовится к печати:

ХЕН ХЫГЮН. Родина юности.

Роман. Пер. с корейск.

Роман посвящен молодому поколению строителей социализма в КНДР, их жизни, труду, учебе, мечтам, любви. Действие романа происходит в конце 50-х – начале 60-х годов. В нем повествуется об ударной стройке, об энтузиазме и мужестве молодежи, приехавшей со всех уголков страны в глухой район севера на строительство электростанции.

Книга написана увлекательно и легко читается, яркий колорит создается образными народными выражениями, впечатляюще описана природа этого края Кореи.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»

Готовится к печати:

АУН ЛИН. Рикша. Роман. Пер. с бирм.

Аун Лин – известный бирманский писатель, любимец молодого поколения страны, популярный композитор, музыкант и киносценарист.

В центре романа судьба молодого деревенского парня, которого нужда гонит на заработки в город. Перепробовав множество профессий, материально утвердившись в жизни, он все-таки оказывается далек от своего идеала счастья. Человек не может быть счастлив в обществе, где господствуют феодальные и религиозные предрассудки.

Литературная критика отмечает идейную и художественную близость Аун Лина творчеству М. Горького и индийского писателя К. Чандара.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»

Готовится к печати:

ФУЭНТЕС, Карлос, Избранные произведения. Пер. с исп. Серия „Мастера современной прозы“

Выдающийся мексиканский писатель уже успел завоевать широкую известность в Советском Союзе романом «Смерть Артемио Круса». На родине слава пришла к нему значительно раньше, после публикации первого же крупного его произведения – романа «Самый ясный город» (1958). Ныне К. Фуэнтес – писатель, без которого немыслима современная литература Латинской Америки, писатель, чьи произведения читают во всем мире.

Основная тема творчества Фуэнтеса – Мексика, ее большие города и провинция, ее бурная история и сложность сегодняшних проблем.

В настоящий сборник вошли романы К. Фуэнтеса «Смерть Артемио Круса» (1962) и «Спокойная совесть» (1959), повесть «Аура» (1959) и несколько рассказов последних лет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

notes

Примечания

1

Вольфганг, что там у тебя? (нем.).

2

Да нет, ничего… (нем.).

3

Вольфганг, что же ты не идешь? (нем.).

4

Да-да, я уже готов (нем.).

5

Хирд – фашистская организация штурмовиков в Норвегии.

6

Стандарт – мера объема строевого леса.