Текст книги "На пути к границе"

Автор книги: Терье Стиген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

На самых крупных березах, тех, которые под сенью невысоких холмов были обращены к югу, уже появились крошечные блестящие почки, покрытые мягким, как шелк, пушком.

Солнце всплывало все выше и выше, и мы увидели, как от земли начал подниматься пар.

12

– Слышишь ты что-нибудь?

– Нет.

– Ты думаешь, они оставили погоню?

– Нет, теперь они ее не оставят. Они ведь скольких солдат потеряли.

– Значит, надо идти дальше.

– Да.

– Я сейчас. Еще только несколько минут. Не могу идти. Даже встать и то не могу.

Она лежала на спине во влажном мху, часто и хрипло дыша; губы ее посинели, точно от холода.

Я уже успел подняться, но теперь снова сел, прижавшись грудью к коленям, и начал раскачиваться взад-вперед, стараясь умерить стук сердца.

– Неужели они взяли его живым?

– Ни в коем случае. Он ведь все продумал заранее. Помнишь фотографию?

– Да. Если так, мы ничем не могли помочь.

– Да, – подтвердил я, – ничем. Разве что нам удалось бы убить еще нескольких солдат, но вместо каждого убитого немцы прислали бы сюда по дюжине новых.

– И все же…

– О чем ты толкуешь, – сказал я, – сейчас нам нужно бежать отсюда, пока они не собрались с силами.

– А ты убежден, что они знают, где мы сейчас?

– Понятия не имею. Возможно, они давно уже следили за Брандтом и случайно нагрянули как раз тогда, когда мы были у него. Но надежда на это слабая.

– И все же…

– О чем ты?

– Может быть… если бы мы остались там, внизу, может быть, нам удалось бы… я хочу сказать: ведь они одолели его с помощью тех двоих, что взобрались на плотину.

– Ну как, полегчало тебе? – спросил я, поднимаясь на ноги.

Я помог ей встать, и после мне пришлось слегка поддержать ее, потому что она шаталась и хотела снова опуститься на землю. Слабо улыбнувшись, она сделала несколько шагов, точно ребенок, который учится ходить. Я пошел за ней и смахнул с нее травинки, и она медленно побрела дальше, неуверенно пробираясь между деревьев.

– Господи, – пробормотала она, – так вот бывает, когда первый раз в жизни встаешь на коньки.

– Ничего, пройдет. Ты только не волнуйся.

Что-то в моем голосе заставило ее резко обернуться, и ее лицо словно бы затопила волна страха, а когда страх схлынул, я увидел, что она стоит передо мной бледная, как мел, поникшая, неживая.

– Слушай! – В ее голосе прозвучало такое глухое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

– Да.

– Ты веришь, что мы?..

– О чем ты?

У нее подгибались ноги, и вся она вдруг как-то обмякла и отяжелела.

– Нет, ничего, – пробормотала она. – Просто мне вдруг померещился… песчаный ров. А сейчас уже легче. Мне сейчас хорошо. А ты уверен, что мы не сбились с пути?

– Да. Мы не можем сбиться. Вот лесная опушка, и нам велено идти краем леса, пока мы не обогнем гору с юга.

– Он упомянул про какой-то хутор.

– Неважно, мы пойдем прямо на восток.

Она вдруг резко встала и схватилась за карман:

– Где пистолет?

– Ты что, потеряла его?

– Да… не знаю…

– Как так?

– Боюсь, что я забыла его… там, когда мы побежали…

Мы молча побрели дальше. Но она вдруг снова остановилась и обернулась ко мне.

– А что, если они его найдут?

– Иди, не останавливайся, – сказал я, оглянувшись назад, – одно из двух: или они знают, что мы были с Брандтом, и тогда они вот-вот явятся сюда. Или же они этого не знают, тогда им и в голову не придет шарить по земле.

Природа вокруг становилась все более дикой, пейзаж – унылым, и нигде не было видно людей. Огромные глыбы камней, болота, сухие горные луга, белые нетронутые березовые рощи. Чтобы не оставлять следов, мы обходили низины, где длинными узкими полосами еще лежал снег. Временами мы слышали, как снег осыпался с трав, и казалось, при этом земля испускает глубокий вздох… И всякий раз мы вздрагивали и искали глазами друг друга.

Мы уже не стыдились своего страха. И он нас не отпускал. Оба мы знали, что он поселился в нас, и довольно мельчайшего повода, чтобы он вспыхнул ярким огнем. Мы были одни, нам не от кого было таиться, и целая вечность отделяла нас от того утра, когда нас вели на расстрел, от тех мгновений у горной хижины, в картофельном погребе и на пожарной каланче. Здешняя – тишина и бескрайний простор словно отринули время. Мы даже забыли об остальных, вспоминая о них только на привалах, и Герда уже давно не произносила слова «отец».

Мы все время держали курс чуть к югу от вершины, которую указал нам Брандт. Она медленно росла у нас на глазах, и всякий раз, когда мы останавливались, чтобы сориентироваться, гора казалась нам еще крупнее и выше, а все, что простиралось вокруг, много мельче. Скоро она стала для нас как бы маяком, который мы ни на миг не смели потерять из виду: мы брели, не сводя с нее глаз, а когда валились в траву для минутного отдыха, то всегда располагались так, чтобы видеть ее сквозь деревья.

Мы совсем не ощущали времени, когда солнце было за тучами. Но стоило ему вновь показаться, как все сущее снова обступало нас. Волосы Герды вспыхивали, и вокруг ее головы рассыпались искры.

Наконец мы увидели равнину. Она расстилалась перед нами, словно бездонный равнодушный океан, где тяжело перекатывались волны. У подножия горы мы свернули на юго-восток.

– Теперь уже близко.

Она не ответила, я подошел и опустился на землю рядом с ней. Ее взгляд где-то блуждал.

– Скоро уже дойдем.

Вздрогнув, она внезапно прижалась ко мне, но столь же мгновенно отпрянула назад.

– Не знаю, – зашептала она, – только мне вдруг показалось на миг, будто этому никогда не будет конца и, даже если мы перейдем границу, нам суждено вечно брести все дальше и дальше…

Она помолчала немного, затем, с трудом подбирая выражения, словно все нужные слова остались в ином, прежнем мире, продолжала:

– Будто у нас нет ничего впереди, а мы все должны идти и идти вперед, сколько нам отпущено жить, и вокруг всегда будут только горы и лес. Я не верю, что смогу делать что-нибудь другое, выполнять какую-нибудь работу. Будто жизнь кончилась там, внизу, а все, что будет после, – только повторение прежнего, пусть на иной лад. Странно, но почему-то я уверена, что, перейдя границу, мы почувствуем разочарование. Пустоту.

– В моей жизни не было ничего ярче этих дней, – сказал я. – Будто я всегда только и ждал, чтобы со мной случилось что-нибудь вроде этого. – Я обернулся к ней. – После… помнишь, мы же решили: «после»?

На ее осунувшемся личике засветилась улыбка, и я заметил, что ее лоб покрылся легким загаром.

– Так много всего, – сказала она, – так много… все перепуталось…

Она умолкла и изумленно покачала головой.

– Не знаю… все в жизни перевернулось, все видится теперь совсем по-другому. Все изменилось, все…

Мы шли на северо-восток, и горная вершина осталась у нас слева. Косые лучи солнца, проникая между черными раскидистыми ветвями берез, отбрасывали на землю тонкие длинные тени. Воздух был белый, звонкий – весь соткан из влажного света.

Я видел, что волосы Герды, унизанные каплями, обвисли и колыхались в такт ходьбе. Мне хотелось, чтобы она взяла гребешок и расчесала пряди и чтобы волосы высохли и распушились.

Обойдя ее, я побежал к горному склону. Она бросилась меня догонять, тяжко дыша и испуганно окликая:

– Почему ты вдруг побежал? Подожди! Что случилось?

Набирая скорость, я мчался вперед. Пот лился мне в глаза, и казалось – кругом туман, и мне мерещился топот многих ног. Будто рядом шли какие-то люди, и далеко впереди то появлялся, то исчезал в тумане чей-то силуэт, и где-то раздавался глухой монотонный стук, словно там трамбовали дорогу. Я бежал и слышал, как Герда что-то кричит мне вслед, и мчался все быстрей и быстрей, и вместе со мной по бокам мчались деревья, я спотыкался о камни и древесные корни и услышал вдруг вой сирены, и я пытался разогнать туман и бежал что было силы и снова услышал ее крик:

– Карл, подожди!

…И тут что-то больно хлестнуло меня по глазам, я упал, и тут же вскочил, и, весь дрожа, замер на месте, и туман расступился…

Мало-помалу все возникло вновь, как на дне моря после отлива: слева вершина горы, огромные глыбы камней, солнце и капли росы на голых ветвях. И откуда-то издалека донесся ее голос, живой голос Герды:

– Карл, где ты? Подожди!

…и я закрыл глаза, которые саднило от удара, и, очнувшись, повернулся и побежал назад.

Она лежала на боку: правая нога защемилась между двумя камнями. Бледное узенькое лицо было искажено гримасой боли. Я опустился перед ней на колени и забормотал:

– Я просто пробежался немножко… Что с тобой, ты ничего себе не повредила?

– Нет, – прошептала она синими губами, и рот ее перекосился от боли, – я просто упала, мне кажется…

– Попытайся встать на ноги.

Я подхватил ее под руки и поднял. Она вскрикнула от неожиданности и недоуменно уставилась на свою правую ногу, которая уже не подчинялась ей.

– Пусти меня! Не могу… Оставь меня. Наверно, я растянула связки…

Она вдруг подняла на меня глаза, и я увидел в них знакомое выражение растерянности и отчаяния.

– Карл! – крикнула она. – Кажется, я не смогу идти. – Торопливо оглянувшись назад, она начала ерзать по траве, пытаясь встать, и снова я подхватил ее и поставил на ноги. Она повисла на моей шее, стоя на одной ноге и боязливо поджав другую.

– Сядь, – сказал я, – только бы не перелом…

– Нет, – крикнула она, – нет, это не перелом, я просто растянула связки, смотри, я уже могу идти…

И, сделав несколько шагов, она со стоном повалилась в траву.

Я усадил ее, закатал лыжные брюки и спустил на ее больной ноге чулок. Лодыжка уже распухла и стала горячей. Сбросив куртку, я оторвал со спины кусок подкладки.

– Посиди здесь, – сказал я, – я только вот намочу эту тряпку и перевяжу тебе ногу.

Она быстро оглянулась, и у меня болезненно сжалось сердце; в ее глазах промелькнуло выражение, заставившее меня вспомнить нашу драку на груде хвороста и то, как я потом ушел… искать в тумане лощину…

– Герда!

Я опустился на колени рядом с ней и взял ее руки, и она вдруг вся подалась вперед и прижалась лицом к моему плечу. Ее голова вздрагивала на моей груди, и я дал ей выплакаться. Но это были не человеческие рыдания, а судорожные хриплые стоны, я обхватил ее голову и гладил ее волосы, и мало-помалу она успокоилась и теперь плакала уже тихо.

– А как ты думаешь, есть здесь вода? – всхлипывая, проговорила она.

– Снег-то, во всяком случае, есть, – сказал я, – наверно, и от него все же чуть полегчает.

Я взял несколько пригоршней жесткого зернистого снега и размазал по повязке. Это было нехитрое дело, но мы занялись перевязкой вдвоем и долго возились с ней, потому что знали: пока мы заняты мелкими заботами, мы защищены от страха. Верно, потому мы так долго разглядывали ее ногу, осторожно щупая ее руками, и пытались вспомнить, как следует поступать при растяжении связок.

Но этого не могло хватить надолго. Это мы тоже знали. Страх затаился в нас и исподволь заполнял душу, и ничем нельзя было его унять: ни перевязкой, ни возней с ботинками и шнурками, ни даже самым разумным будничным разговором. Закончив перевязку, мы на миг открыто взглянули друг другу в глаза и больше уже не стали искать новых уловок.

А страх надвигался. Он еще не скрутил нас по-настоящему. Но он уже подтачивал нас изнутри… и скоро мы почувствуем первую судорогу и начнем шарить глазами по сторонам, чтобы только уцепиться, ухватиться за что-нибудь, когда каждый из нас будет наедине со своим страхом, словно зверь, ищущий, куда бы укрыться.

Обломив сук, я дал его Герде в правую руку. Потом я обнял ее за талию, и мы заковыляли дальше. Только минут через десять мы добрались до места, откуда я повернул назад. Я точно запомнил его: на камне валялась сломанная сосна и ее засохшая макушка смотрела примерно в ту сторону, куда мы держали путь.

– Ну как, можешь идти?

Она не ответила, и я не глядел на нее, только слышал, как она сквозь зубы втягивает в себя воздух и слегка постанывает всякий раз, когда приходится наступать на правую ногу.

– Давай присядем. Я не могу идти… очень больно… посидим совсем немножко. Хорошо?

В глазах ее стояли слезы, пальцы руки впились мне в плечо. На ходу она несколько раз касалась виском моего лица, и я видел, что с ее лба градом стекал пот.

– Надо идти, – сказал я. – До хутора как-нибудь дойдешь, теперь уже, видно, недалеко.

Она вдруг вскрикнула и тяжело повисла у меня на руках. Я усадил ее в траву, хоть и знал, как опасно вот так сидеть. Тогда страх накрывает сразу. «Но у нее нет больше сил идти, надо передохнуть хоть немного, хоть несколько минут… да и кто знает, навряд ли они нашли наш пистолет, может, они даже не подозревают, что мы были у плотины. А не то мы бы уже услышали, как они идут. Только бы у них не было с собой ищеек. Нет, конечно, у них нет собак, а не то мы заметили бы их там в канаве или на склоне горы. Только бы они не взяли с собой собак… но ведь у них и вправду их нет. Так что если даже они сюда нагрянут, но у них не будет с собой собак, мы просто спрячемся где-нибудь. Здесь где угодно можно укрыться: то ли под глыбами камней, в неприметных для глаз пещерах, то ли в кустах, хотя, впрочем, если приглядеться, не так-то уж легко здесь укрыться, но ведь зато и просторы здесь какие, и не станут же они высылать целую армию против двоих людей, почти уже побывавших в могиле, и только ради того, чтобы схватить их и подвергнуть экзекуции, которую те тысячу раз переживали в мыслях, настолько, что теперь даже не могут спокойно смотреть на какую-нибудь былинку, колышущуюся на ветру, или на кучку облаков, плывущих по небу, потому что и былинка нашептывает им про это, потому что и в облаках проступает лик смерти…»

Я отыскал более или менее сухую кочку и усадил на нее Герду.

– Ложись, – сказал я ей, – ложись, а я осмотрю твою ногу. Может, мы чем-нибудь обмотаем ее поплотнее, только бы ты могла на нее наступать, хотя бы самую малость, большего и не требуется, ты вон какая легонькая… И скоро мы с тобой пойдем дальше: кусочек пройдем – и отдых! И скоро – вот увидишь – должен быть хутор, а он хорошо укрыт за кустарниками и деревьями… и там мы передохнем, а оттуда всего полмили, он же сказал нам…

Но Герда не захотела лечь: ей надо было видеть. Она наклонилась вперед, захватив лодыжку обеими руками, и пыталась ее размять: она терла ее, трясла и жалобно стонала над ней, будто над умирающим ребенком, которого во что бы то ни стало надо спасти, барабанила по ней пальцами и умоляюще кивала, словно заклиная ее взяться за ум.

И я видел, как к ней подбирается страх: опять Герда облизывала сухие губы, срывала мелкие сучья и разламывала на кусочки. И то и дело хваталась рукой за лоб, убирая волосы. И эти глаза…

– Герда! – Я присел на корточки перед ней. – Сейчас пойдем дальше. Еще минуту – и в путь, ты же видишь, что можешь идти, ты ведь такая легонькая. Не бойся, мы поспеем… Знаю, больно тебе, но это пройдет быстрей, чем ты думаешь.

Я поднялся и бессильно смолк, чувствуя, как подо мной заколебалась почва.

– Отчего ты все время оглядываешься? – холодно спросила она.

Я обернулся и, широко расставив ноги, стал смотреть на восток, где пролегал наш путь… Но я спиной чувствовал их… они совсем близко, и я уже слышал топот, треск ветвей, хлюпанье сапог по мокрому снегу, видел, как сверкают каски, и слышал, как щелкают затворы. Над ними все время стояло облако. А над нами сияло солнце, рассекая лучами воздух: свет заливал нас со всех сторон.

Я узнавал приметы – все те же: сухость во рту, дрожь лица, неодолимое желание действовать, двигать ногами, бежать…

– Ветер стих, – осевшим голосом сказал я, – и похолодало. Значит, в горах будет туман.

– Тебе не терпится… – прошептала она, глядя на меня, как на чужого.

– Не мели вздор! – сказал я, громко смеясь.

Она уловила неискренность этих слов, ее лицо скривилось в горестную гримасу, отчего меня захлестнул стыд, и я наклонился и опустил руку на ее плечо.

– Послушай, – сказал я, – не дури…

Она оттолкнула мою руку.

– Уходи! – крикнула она, дернувшись всем телом. – Уходи! Незачем тащить меня за собой. Я больше не в силах идти, слышишь, не могу, не хочу! А ты беги и перейдешь границу. Только отведи меня куда-нибудь, за какой-нибудь камень или лучше всего в кусты, чтобы я могла лечь… Только бы раздобыть немного воды!

Она заплакала тихо, совсем неслышно. Слезы струились по ее щекам, но лицо ее было как камень. Я стоял, глядел на нее и не знал, что мне делать, и тут вдруг разом страх отступил.

«После, – подумал я, – помнишь, мы решили: после?»

Прошло оцепенение, и я был свободен, спокоен и почти равнодушен ко всему, я увидел вокруг все, что было сотворено задолго до нас: небо с бегущими по нему облаками, деревья с набухшими почками и сверкающие на солнце полоски кварца в горной стене…

– Герда, – сказал я и тихо рассмеялся, – какая же ты дуреха, ты же знаешь, что я останусь с тобой.

Потом мы побрели дальше.

Мы шли не торопясь и каждые пять минут отдыхали.

– Ну как? – спросил я.

Она кивнула; лицо ее страшно осунулось, под глазами пролегли глубокие лиловые тени. Голова ее моталась из стороны в сторону: казалось, бремя волос для нее непосильно.

Нигде не было слышно ни звука, кроме писка какой-то одинокой горной пичуги, которая, видно, летела за нами. Высоко вверху, вокруг горного пика, широкими кругами вился канюк.

Я почти все время нес ее на спине, и, когда у меня иссякли силы и тело ее стало сползать вниз, она прильнула головой к моему плечу. Наконец я бережно опустил ее на землю и поцеловал. Она тихо засмеялась.

– Я буду целовать тебя всякий раз, когда придется опускать тебя на землю, хорошо? – спросил я.

Она снова засмеялась и кивнула.

– Только бы из-за этого не вышло задержки!

– Может, поискать что-нибудь вроде костыля? – предложил я.

– Не беспокойся, мне довольно и палки.

– Скажи, когда будет больно, – попросил я, – я опять возьму тебя на спину.

Она ковыляла рядом со мной, и всякий раз, когда ее оставляли силы, она закрывала глаза, быстро и громко отсчитывала «раз, два, три» и закусывала губы, чтобы приглушить боль.

– После?.. – сказал я.

Она кивнула.

Так, шаг за шагом мы продвигались вперед, изредка подкрепляя силы едой. Время шло, страх отдалялся. Мы почти позабыли о нем и раз-другой, презрев осторожность, пересекли открытое поле – там, где равнина врезалась в лес. Но самолетов не было. За нами летела лишь маленькая пичуга, а вверху без устали кружил вокруг горного пика канюк.

Часам к четырем-пяти мы набрели на широкую неровную дорожку, которая походила на заглохшую коровью тропу.

– Вот эта тропа, видно, ведет на хутор.

– Странно, что он не сказал нам о ней.

Мы побрели по тропе дальше, а я все думал и думал о Брандте. Передо мной стояло его белое как мел лицо: я видел, как он лежит на взгорке и от орлиного носа расходятся глубокие борозды, в которых навеки застыла суровая, насмешливая улыбка.

13

Уже вечерело, и до заката оставалось совсем немного, когда, ковыляя, мы продирались сквозь кусты, окружавшие хутор.

В двух километрах отсюда коровья тропа вдруг исчезла в горах. Оставив Герду в овраге, я отправился искать дорогу. Найти ее было нетрудно. Даже спустя двадцать лет старые следы еще проступали под травянистым покровом, и между деревьями, кочками и буграми вилась призрачная тропинка, способная поведать о том, что некогда здесь бродили и люди и скот.

Перед тем как меня отпустить, Герда попросила кольт. Я дал ей пистолет, но без запасных патронов. Дать ей обойму было бы небезопасно.

Мы притворились, будто ничего особенного не происходит, и пока могли видеть друг друга, держались невозмутимо, но когда я обернулся и помахал ей, то увидел, что она встала на ноги и, опираясь одной рукой о скалу, изо всех сил машет мне другой. Она казалась легкой, тоненькой тенью на белой от солнца скале, и я с трудом удержался, чтобы не помчаться назад: так мне захотелось обнять и прижать ее к себе.

Но и это тоже было небезопасно. Так легко ведь навлечь беду. Правда, мы еще не слышали погони и самолетов тоже не было видно, но всякий бездумный прощальный жест мог навести врага на наш след. Расставаясь, мы не должны были целоваться и понимали, что лучше разговаривать шепотом.

Хутор примостился на вершине холма, спускавшегося к западу. Холм густо порос березами и кустами шиповника – настолько, что даже теперь, когда деревья стояли без листьев, я не сразу обнаружил оба низких строения. Серые, осевшие и покосившиеся от времени, они, видно, уже давно слились с окрестным пейзажем. Вздумай кто-то набросить на крыши маскировочную сеть, они вполне сошли бы за каменные глыбы, которые валялись здесь повсюду.

Вдоль южной, стороны скотного двора протекал узенький ручеек.

Я нашел ключ под стрехой и отпер дверь. От стен веяло сыростью и плесенью, но к этому запаху примешивался другой, уже недавнего происхождения: запах пропитанной потом одежды, и во всем ощущались следы тревоги, внезапного бегства.

В остальном беглецы не оставили после себя ничего: в этом я убедился с первого взгляда. Дом был старый, видно, построен в начале минувшего века: доски вытесаны топором и скреплены деревянными гвоздями. Окно, выходившее на запад, не открывалось, но в северной стене сквозила амбразура. Следы топора на досках говорили о том, что она появилась совсем недавно. Длинное, узкое отверстие было прорублено на высоте плеча, чтобы, поворачивая пулемет в разные стороны, держать под обстрелом весь холм. Печь похоже, кто-то недавно чинил.

В доме были две комнаты и маленькая кухня. В задней комнате с окном, выходившим на скотный двор, у каждой стены стояло по двухъярусной койке. Я попробовал открыть окно, и мне это удалось. Оконные крючки были совсем новые.

В кухонном шкафу я нашел норвежские консервы да вдобавок остатки нескольких английских солдатских пайков. Меня удивило, что Брандт, бывалый человек, мог допустить такую оплошность. Но кто знает, может это было одним из сознательных проявлений самоуверенности, которой он должен был обладать, чтобы не дать расшалиться нервам. А может быть, эти пайки забыл кто-нибудь из других беглецов, наших предшественников. Я раздумывал, не убрать ли мне эти пайки, но потом решил, что теперь все это уже не имеет значения. Брандта уже нет, и после нас этот маршрут, видно, будет закрыт до конца войны.

Когда я вернулся назад, к оврагу, меня ждало потрясение, от которого я похолодел: Герда исчезла.

Я остановился и уже готов был бежать; неужели они нагрянули незаметно и взяли ее живьем, может, они давно подстроили засаду? Затем, овладев собой, я подошел ближе. Герда нипочем не далась бы живой. Во всяком случае, она выстрелила бы, чтобы предупредить меня.

Я спустился в овраг и тихо позвал ее. Ее голос донесся до меня откуда-то сверху, и, вскарабкавшись на уступ, я увидел, что Герда стоит на коленях в кустах и что-то держит в руке. Это была птица величиной со скворца, ее длинный клюв торчал у Герды между пальцев. Бурые крылья, тельце в серую крапинку и на брюшке темное пятно.

– Это песочник, – сказала Герда, словно бы ничуть не удивившись моему появлению, – видно он хворый. Только я не знаю, что с ним… Нашел хутор?

– Да, – ответил я, подойдя к ней. – А как твоя нога, идти сможешь?

Она рассеянно кивнула, прижав птицу к своей щеке.

– Как ты думаешь, можно мне взять ее с собой?

– Спрячь ее в карман, – сказал я.

Я помог ей уложить птицу во внутренний карман, туда, где прежде был револьвер, потом дал ей в руки палку и обхватил ее за пояс.

Она застенчиво улыбнулась и высвободилась из моих объятий.

– Так ты задавишь птицу, лучше возьми меня под руку.

Герда была вся какая-то притихшая и, пока мы шли вдоль подножия горы, ни разу не оглянулась назад. На лице ее выступил легкий ровный румянец, она шагала и улыбалась, не раскрывая рта, и все же она была какая-то далекая и печальная, словно отрешилась от всего на свете. Временами она останавливалась и распахивала куртку, чтобы птица могла дышать.

– Чем бы ее покормить? – спросила она.

– У нас с собой хлеб, а на хуторе есть консервы.

Мы сделали привал у ручья. Герда опустилась на колени и поднесла к нему песочника. Тот чуть-чуть поводил клювом в воде, но непохоже было, что он пил.

– Видишь, на нем уже весенний наряд, – сказала она, – заметил ты черное пятно на брюшке? Наверно, он совсем недавно сюда прилетел и в пути что-то себе повредил.

– Снаружи вроде ничего не видно, – сказал я, – может, он просто, не найдя корма, ослаб.

Она кивнула и снова спрятала птицу в карман.

– Наверно, так оно и есть. Или же он хворый. Он ведь лежал в кустах среди камней. А хворая птица или зверь всегда прячется от всех.

Этот последний крохотный отрезок пути занял у нас почти два часа, но Герда ни разу не пожаловалась на боль, а только все время тревожилась о птице. Я притворялся, будто это меня раздражает, и слегка посмеивался над ней.

– Тише, – сказала Герда, – не разбуди ее.

Нам пришлось развязать башмачный шнурок, потому что лодыжка распухла еще больше прежнего. Герде было невмоготу брести, волоча тяжелый башмак, и я отдал ей автомат, а сам сколько мог нес ее на себе. Всякий раз, когда я подсаживал Герду к себе на спину, у моего уха раздавался сиплый писк песочника. Солнце уже клонилось к закату, и, пробираясь сквозь заросли кустарника, скрывавшего обвалившуюся изгородь, мы видели, как огромный, тяжелый огненный шар повис на гребне горы, прямо под нами.

Уложив Герду на кровать, я снял с ее ног ботинки. Она захотела взять к себе птицу, и я приготовил тюрю из хлеба и воды и принес ей на блюдце. Но песочник не стал есть, и я поспешно вышел на кухню, чтобы только не видеть огорченного лица Герды. Я порылся в шкафу, где стояли консервы, надеясь найти что-нибудь не очень соленое: я знал, что Герда захочет во что бы то ни стало выходить птицу. Мы пытались кормить ее рыбными тефтелями и тушенкой, но все было напрасно: песочник только жался к Герде и устало моргал.

Разыскав на кухне полотенце, я сделал Герде новую перевязку. Лодыжка посинела, под горячей набрякшей кожей напряженно пульсировала кровь.

– Больно тебе?

– Когда лежу, не больно.

– Может, к утру все пройдет, – сказал я.

Положив птицу на соседнюю кровать, Герда взглянула на меня.

– Разве не опасно оставаться здесь на ночь? Еще немного, и я смогу идти дальше.

– Скоро стемнеет, – сказал я, – на сегодня они уже прекратили погоню, если вообще намерены ее продолжать. Наверно, они думают, что мы уже давным-давно на той стороне. Когда стемнеет, я затоплю печь и приготовлю ужин. А сейчас еще могут увидеть дым.

– Что-то у тебя не сходятся концы с концами…

– Просто я стараюсь все предусмотреть.

– Но если взойдет луна, тогда ведь дым будет виден?

– Луна взойдет не скоро.

Я пошел к двери.

– Ты куда?

– Просто хочу выйти немного осмотреться кругом. С задней стороны дома есть взгорок.

– Ты ненадолго?

– Только на минутку.

Я посмотрел на нее. В глазах ее не было страха, не было пелены, такой же, как у песочника, лежавшего на кровати, и я подошел к ней, зная, что никогда не оставлю ее и всегда буду с ней – в лесу ли, в лощине, у границы или на той стороне, где наша жизнь пойдет дальше. Я готов бы поклясться в этом.

Она поняла это и схватила меня за руку.

– Чем кончилось дело в тот раз, – зашептала она, – успел ты предупредить остальных?

Я кивнул и сел на край постели.

– Да, я предупредил их.

– А потом ты побежал?

– Да.

– А тех что, схватили?

– Их застрелили на улице, я же тебе говорил.

– Ты в этом не виноват!

– Нет.

– И все равно…

– Да, – сказал я, – все равно мне кажется, будто я виноват… только потому, что остался жив. Словно я предал их тем, что не был убит.

– Но тебя же взяли немцы. И вообще…

– Знаю. Я был уже в могиле, но теперь я снова живу и снова мне кажется, будто я…

– Глупости, – сказала она.

– Да, наверное.

Я опять пошел к двери и подумал: всякий, кто поначалу пытается от чего-то уйти, впоследствии считает себя предателем и ненавидит тех, кто, как ему кажется, заметил его предательство. Я любил Герду, но в ту минуту я не смел встретиться с ней глазами и, взяв автомат, вышел из дома и зашагал к взгорку позади хутора.

Медленно сгущались сумерки; за лесом, на западе, небо окрасилось в голубые, зеленоватые и розовые тона. Лемминг зашелестел в траве у моих ног. А так ни звука – только легкий, сухой треск: может, в ракитнике шумел ветер.

Я вдруг испугался, как бы с ней не случилось чего-нибудь, и побежал назад, к хутору.

– Ты что? – встрепенулась она, резко приподнявшись в постели.

Я положил автомат на пол под амбразурой и вышел на кухню.

– Ничего. Сейчас затоплю печь.

Рядом с плитой лежала груда березовых поленьев, и, как только дрова запылали, я вышел во двор – взглянуть, не виден ли дым. Кругом уже стояла сплошная мгла, и только слабый запах горелой сажи выдавал присутствие людей в доме.

Нарезав мясо кусками, я поджарил их и отнес Герде в постель. Бутерброды, которые дала нам экономка Брандта, я решил сберечь на последний остаток пути: мы ведь не знали, сколько идти до ближайшего хутора на той стороне, а с ногой у Герды было по-прежнему плохо. На столе стояла керосиновая лампа, и, сняв одеяла с остальных кроватей, я занавесил окна, а потом зажег свет.

Песочник ерзал по кровати. Через каждые две минуты он вздрагивал и, вытянув шею вперед, слабо попискивал.

– Может, мне вынести его во двор, – предложил я, – я отыщу ящик или коробку и выстелю чем-нибудь.

Она решительно покачала головой.

– Нет, дай его сюда, он скоро отойдет, ему только нужно согреться.

У меня были сомнения на этот счет, но все же я отдал ей птицу, и, спрятав ее у себя на груди, она снова легла.

– А ты разве не ляжешь? – спросила она.

– Конечно, – ответил я, – только временами я буду выходить из дома и смотреть.

– Ты думаешь, надо караулить?

– Нет, – сказал я, а сам все думал: «Только бы не привели собак». – Просто мне еще не хочется спать. А ты попытайся заснуть.

Я укрыл ее одеялом, и, когда я наклонился к ней, чтобы подсунуть край ей под спину, она вдруг протянула руку и погладила меня по затылку. Затем, отвернувшись к стене, тихо сказала:

– Я знаю все. Я видела плакат, когда ты уходил. Он выпал из твоей куртки.

– Я не хотел говорить тебе, пока мы не перейдем границу, – сказал я. – Я не хотел сейчас говорить.

– Ничего, что я об этом узнала, – пробормотала она. – Теперь уже неважно. Словно это случилось давным-давно. Впрочем, я и без того знала, чувствовала это. Мы с отцом были так необыкновенно близки, мы всегда знали все друг про друга, это была своего рода телепатия. А теперь он больше не отзывается. Как ты думаешь, что они с ним сделали?

Я взял с другой кровати подушку и подложил ей под ногу.

Затем, набросав в печку дров и отрегулировав тягу, я прикрутил лампу, оставив лишь крохотный желтый огонек, и, не раздеваясь, лег в постель с автоматом на груди. Сквозь дверь я видел узкое оконце в северной стене, слышал говор ручья и дыхание Герды и ласковые слова, которые она шептала птенцу всякий раз, когда его пробирала дрожь.