Текст книги "Больше чем люди"

Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

И потому читала книги и возвращалась. Иногда ежедневно, иногда через три-четыре дня, а если не могла найти определенную книгу, то приходила и через десять. Он всегда ждал меня на маленькой поляне, стоял в тени, брал, что хотел, из книг и никогда у меня. Он никогда не говорил о нашей следующей встрече. Не знаю, приходил ли он ежедневно или только тогда, когда приходила я.

Он заставлял читать книги, которые для меня не имели никакого смысла, книги об эволюции, об общественной и культурной организации, о мифологии и всегда и прежде всего – о симбиозе. Мы с ним не разговаривали; иногда не произносилось ни слова, лишь изредка он заинтересованно хмыкал.

Он вырывал из меня содержание книг, как ягоды с куста, все сразу; от него пахло потом, землей и зеленью, которую он давил, когда пробирался через лес.

Если он чему-то учился из книг, внешне это никак не отражалось.

Но вот наступил день, когда он, сидя рядом со мной, принял решение.

Он сказал:

– В какой книге есть что-то такое? – Долго сидел, думая. – Ну, вот термиты не могут переварить дерево, а микробы у них в желудке могут, а термиты поедают то, что оставляют микробы. Что это?

– Симбиоз, – вспомнила я. Я помнила слова. Лоун извлекал содержимое и отбрасывал слова. – Два типа жизни, зависящие в своем существовании друг от друга.

– Да. А есть книги о четырех-пяти типах, которые так связаны?

– Не знаю. Тогда он спросил:

– А как насчет этого? У тебя есть радиостанция и четыре-пять приемников; каждое принимающее устройство способно делать что-то одно, например, копать землю, летать или издавать звуки, но все они получают приказы из одного места. И у каждого своя энергия и свои собственные цели, но все они обособлены. Так вот: существует ли такая организация в жизни, а не в радио?

– Каждый организм часть целого, но в то же время все они отдельные? Не думаю.., если только иметь в виду социальную организацию, как отряд или группу рабочих, которые получают приказы от одного начальника.

– Нет, – сразу ответил он, – не так. Как одно животное. – Он собрал руку горстью, сделав жест, который я поняла.

Я спросила:

– Ты имеешь в виду форму жизни? Но это фантастика.

– Значит, книг об этом нет?

– Никогда о них не слыхала.

– Мне нужно об этом знать, – тяжело сказал он. – Такое существует. И я хочу знать, существовало ли раньше.

– Не понимаю, как такое может существовать.

– Существует. Одна часть приносит, другая рассчитывает, третья находит, четвертая говорит.

– Говорит? Только люди могут говорить.

– Знаю, – ответил он, встал и ушел.

Я искала и искала такую книгу, но ничего даже отдаленно похожего не находила. Вернулась и сказала ему. Он долго сидел неподвижно, глядя на голубую линию холмистого горизонта. Потом устремил ко мне взгляд своих вращающихся зрачков и принялся искать.

– Ты узнаешь, но не думаешь, – сказал он наконец и снова посмотрел на холмы.

– Это происходит с людьми, – сказал он спустя много времени. – Происходит прямо у них под носом, и они не видят. У вас есть такие, кто умеет читать мысли. Есть люди, которые умеют мыслью передвигать предметы. Могут сами передвигаться с помощью мысли. Есть люди, которые все могут рассчитать, стоит их только попросить. Нет только человека, который мог бы свести их воедино, как мозг, соединяющий все органы, все части, которые давят, тянут, чувствуют тепло, ходят, думают и все остальное.

– Я такой человек, – неожиданно закончил он. И сидел неподвижно так долго, что я подумала, он забыл обо мне.

– Лоун, – сказала я, – что ты делаешь здесь в лесу?

– Жду, – ответил он. – Я еще не закончен. – Он посмотрел мне в глаза и раздраженно фыркнул. – Не то, что ты думаешь. Я хочу сказать, что еще не.., завершен. Ты знаешь, что если червя разрезать, он снова вырастет? Так вот, забудь о разрезе. Допустим, он так вырастает с самого начала. Я приобретаю части. Я еще не закончен. Я хочу найти книгу о существе, которое подобно мне, каким я буду законченным.

– Я не знаю такой книги. Может, расскажешь что-нибудь еще? Может, тогда я смогу отыскать нужную книгу?

Он сломал своими большими руками палку, положил обломки рядом и снова переломил их.

– Я знаю только, что поступаю, как птица, когда пришло время вить гнездо. И знаю, что когда закончу, хвастаться будет нечем. У меня будет сильное и быстрое тело, каких ни у кого нет, но без головы. Но, может, это потому, что я только первый. Тот рисунок, который у тебя есть, пещерный человек...

– Неандерталец?

– Да. Как подумаешь, он не представлял собой ничего особенного. Ранняя попытка чего-то нового. Вот кем я стану. Но, может, когда я кончу, появится и нужная голова. Вот тогда уже будет что-то.

Он довольно хмыкнул и ушел.

***

Я искала, искала много дней, но не могла найти то, что ему нужно. Нашла журнал, в котором утверждалось, что следующий шаг в эволюции человека будет в психическом, а не в физическом направлении, но ничего не говорилось о.., назовем это организмом. Говорилось кое-что о плесени, но это скорее напоминало совместную деятельность амеб, а не симбиоз.

Моему ненаучному, лично незаинтересованному сознанию не представлялось ничего подобного тому, что он ищет. Разве что оркестр, в котором каждый музыкант играет на особом инструменте, со своей техникой и по особым нотам, но при этом получается одна мелодия. Но он имел в виду нечто совсем другое.

И вот я пошла к нему однажды в прохладный осенний вечер, и он взял то немногое, что у меня было, и гневно отвернулся от меня с проклятием, которое я не разрешаю себе вспоминать.

– Не можешь найти, – сказал он мне. – Больше не приходи.

Он встал, отошел к изорванной березе, прислонился к ней и стал смотреть на движущиеся на ветру тени. Я думаю, обо мне он совершенно забыл. И когда я заговорила с ним, подпрыгнул как испуганное животное. Должно быть, настолько погрузился в свои странные мысли, что не слышал, как я подошла.

Я сказала:

– Лоун, не вини меня в том, что я не нашла. Я старалась.

Он справился с неожиданностью и посмотрел на меня этим своим взглядом.

– Винить? Кто тебя винит?

– Я тебя подвела, – сказала я, – и ты сердишься. Он смотрел на меня так долго, что я почувствовала себя неловко.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – сказал он наконец. Я не хотела, чтобы он отворачивался от меня. Он ушел бы. Оставил бы навсегда, даже не подумав обо мне; ему было все равно! Это не жестокость и не беспечность, как они мне известны. Он был равнодушен, как равнодушна кошка к распускающемуся бутону.

Я взяла его за руку и затрясла, но это все равно, что трясти фасад моего дома.

– Теперь ты знаешь! – закричала я. – Ты знаешь, что я читала! Ты должен знать, что я думаю! Он покачал головой.

– Я личность, я женщина! – кричала я. – Ты использовал меня и ничего не дал взамен. Ты заставил меня нарушить все привычки моей жизни, заставил читать много часов напролет, приходить к тебе в дождь и в воскресенье, и ты не разговариваешь со мной, не смотришь на меня, ты ничего не знаешь обо мне, и тебе все равно. Ты наложил на меня заклятие, которое я не могу разорвать. А когда закончил, ты говоришь мне: "Больше не приходи".

– Я должен давать что-то взамен того, что взял?

– Люди поступают так.

Он снова заинтересованно хмыкнул.

– А чего ты хочешь от меня? У меня ничего нет. Я отодвинулась от пего. Я чувствовала.., не знаю, что я чувствовала. Немного погодя я сказала:

– Не знаю.

Он пожал плечами и отвернулся. Я едва не прыгнула на него, потащила назад.

– Я хочу, чтобы ты...

– Ну, черт побери, что?

Я не могла смотреть на него, говорила с трудом.

– Не знаю. Есть что-то, но не знаю, что именно. Что-то такое.., даже если бы знала, не могла бы сказать. – Он покачал головой, и я снова взяла его за руку. – Ты читаешь книги во мне. Не можешь прочесть... меня?

– Я никогда не пытался. – Он зажал мне лицо и придвинулся. – Вот.

Взгляд его проник в меня, как необычный зонд, и я закричала. Попыталась вырваться. Я не хочу этого, уверена, что не хочу. Я отчаянно вырывалась. Думаю, он оторвал меня от земли своими большими руками. Держал, пока не закончил, потом выпустил. Я, всхлипывая, жалась к земле. Он сел рядом. Не пытался притронуться ко мне. Не пытался уйти. Наконец я успокоилась и ждала.

Он сказал:

– Больше так не буду.

Я села, подоткнула под себя юбку и легла щекой на поднятое колено, чтобы видеть его лицо.

– Что произошло? Он выругался.

– У тебя внутри все перемешалось. Тебе тридцать три года. Зачем ты так живешь?

– Я живу очень удобно, – раздраженно ответила я.

– Да, – сказал он. – Десять лет в одиночестве, только служанка. Больше никого.

– Мужчины животные, а женщины...

– Ты на самом деле ненавидишь женщин. Они знают что-то такое, чего ты не знаешь.

– И не хочу знать. Я и так счастлива.

– Еще бы. Дьявольски счастлива!

Я ничего не ответила на это. Не выношу такую речь.

– Ты хочешь от меня две вещи. Ни одна не имеет смысла. – Он посмотрел на меня, и впервые на лице его я увидела чувство – глубокое удивление. – Ты хочешь все знать обо мне, откуда я пришел, как стал таким.

– Да, хочу. А что еще я хочу от тебя? Что знаешь ты и не знаю я?

– Я где-то родился и рос, как сорняк, – сказал он, не обращая на меня внимания. – Среди людей, которые не могли даже сдать меня в приют. Поэтому я готовился стать чем-то вроде деревенского дурачка. А потом ушел в лес.

– Почему?

Он подумал и наконец ответил:

– Наверно, потому, что образ жизни людей не имел для меня смысла. А в лесу я рос, как хотел.

– Как это? – спросила я, преодолевая огромное расстояние, которое постоянно то возрастало, то убывало между нами.

– Это то, что я и хотел узнать из твоих книг.

– Ты мне никогда не говорил. Он вторично сказал:

– Ты учишься, но не думаешь. Существует нечто.., ну, личность. Сделана из отдельных частей, но это одна личность. У нее есть руки, ноги, рот, который может говорить, и у нее есть мозг-Это я, мозг этой личности. Не очень умный, но лучший из тех, что я знаю.

– Ты сошел с ума.

– Нет, – ответил он, не обижаясь и совершенно уверенно. – У меня уже есть части, подобные рукам. Я могу переместить их куда угодно, и они делают все, что я хочу, хотя они еще слишком молоды, чтобы принести много добра. Есть часть, которая говорит. Говорит очень хорошо.

– Не думаю, чтобы ты хорошо говорил, – сказала я. Не выношу не правильный английский. Он удивился.

– Я говорю не о себе! Она там, с остальными.

– Она?

– Та, что говорит. Теперь мне нужна часть, которая думает, которая может взять все что угодно, сложить одно с другим и получить верный ответ. И когда все части будут вместе и привыкнут действовать сообща, я буду тем новым типом существа, о котором говорил тебе. Понятно? Только.., хотел бы я, чтобы у него была голова получше.

У меня самой голова закружилась.

– Что заставляет тебя это делать? Он серьезно обдумал вопрос.

– А что заставляет тебя выращивать волосы под мышками? – спросил он. Такие вещи не планируют. Они просто происходят.

– А что.., что происходит, когда ты смотришь мне в глаза?

– Тебе нужно название? У меня его нет. Не знаю. Знаю, что могу любого заставить делать, что мне нужно. Ну, например, заставить тебя забыть обо мне.

Я сдавленно ответила:

– Я не хочу забывать о тебе.

– Забудешь. – Не знаю, что он хотел этим сказать: что заставит меня забыть или я сама этого захочу. – Ты меня ненавидишь, но потом, спустя много времени, будешь мне благодарна. Может, когда-нибудь сумеешь сделать что-то для меня. И так будешь благодарна, что обрадуешься такой возможности. Но ты забудешь, забудешь все, кроме какого-то.., ну, чувства. И может, моего имени.

Не знаю, что заставило меня это сделать, но я жалобно спросила:

– И никто не узнает о тебе и обо мне?

– Никто не сможет узнать, – ответил он. – Если.., не появится у существа новая голова, как я или лучше. – И он встал.

– О, подожди, подожди! – воскликнула я. Он не должен уходить, еще не должен. Этот высокий грязный человек-зверь чем-то околдовал меня. – Ты не дал мне другого...

– О, – сказал он. – Да, это.

Он сделал стремительное движение. Какое-то давление, натяжение.., разрыв. С ужасной болью и торжеством, подавляющим боль, это было сделано.

***

Я вынырнул на двух разных уровнях. Мне одиннадцать лет, и я задыхаюсь от потрясения, от невероятной боли перемещения в другое эго. И:

Мне пятнадцать, я лежу на кушетке, а Стерн тянет:

***

...спокойно, расслабленно, твои ноги расслаблены, твой живот расслаблен, твой живот мягкий, шея у тебя такая же расслабленная, как живот, все в теле становится мягким, вялым...

Я сел и свесил ноги на пол.

– Все в порядке.

Стерн посмотрел на меня чуть раздраженно.

– Должно получиться, – сказал он, – но только если ты будешь помогать. Просто лежи...

– Получилось, – ответил я.

– Что?

– Все. От "а" до "я". – Я щелкнул пальцами. – Вот так.

Он пристально посмотрел на меня.

– О чем ты?

– Все было во мне, как вы и сказали. В библиотеке. Когда мне было одиннадцать. Когда она сказала "Бэби три года". Это высвободило что-то, что бурлило во мне три года, и все это вырвалось наружу И я получил страшный удар Просто ребенок, без предупреждения, без защиты. Это была такая ., боль Я никогда такой не испытывал – Продолжай, – сказал Стерн.

– В сущности все. Не то, что во мне. То, что со мной было. Я словно побывал в ней. Узнал все, что произошло с ней за четыре месяца. Абсолютно все. Она знала Лоуна.

– Ты хочешь сказать, множество эпизодов?

– Да.

– Ты пережил их все сразу? В долю секунды?

– Верно. Послушайте, на эту долю секунды я стал ею, понятно? Я был ею, всем, что она делала, что думала, слышала и чувствовала. Все, все, и в правильном порядке, если бы мне понадобилось. И все, и любая часть. Если я должен рассказать, что ел на ланч, нужно ли заодно рассказывать все, что произошло со мной с рождения? Нет. Говорю вам, я стал ею, и отныне могу вспомнить все, что помнила она. И все это в одно мгновение.

– Гештальт, – прошептал он.

– Ага! – сказал я и задумался. Подумал об этом и еще о множестве вещей. Но потом отложил на время и спросил:

– А почему я не знал этого раньше?

– У тебя эти воспоминания были заблокированы Я возбужденно ответил.

– Не понимаю почему, совсем не понимаю.

– Просто естественное отвращение, – предположил он – Как ты считаешь? Ты не хотел становиться женщиной, даже на мгновение.

– Вы мне с самого начала говорили, что у меня таких проблем нет.

– Ну, а это как тебе? Ты ведь сказал, что ощутил боль Ну ты не хотел возвращаться к этому, чтобы боль не повторилась.

– Дайте мне подумать, дайте подумать. Да, да, отчасти это так это вхождение в чужое сознание. Она раскрылась передо мной, потому что я напомнил ей о Лоуне. Я вошел. Но я не был готов. Я никогда этого не делал Ну, может немного, преодолевая сопротивление. Но тут я вошел свободно, и это было для меня слишком. Я испугался и продолжал пугаться годы. А оно лежало во мне, свернувшись, закрытое. Я рос, сила моего мозга тоже росла, а я по-прежнему боялся ею воспользоваться. И чем становился старше, тем глубже ощущал, что мисс Кью должна быть убита, прежде чем убьет меня то, чем я становлюсь. Боже! – воскликнул я – Вы знаете, кто я?

– Нет, – ответил он – Не хочешь ли рассказать об этом?

У него появилось профессиональное непредубежденное выражение. Не веры или недоверия, а просто внимания. Мне нужно бы то рассказать ему, но я вдруг понял, что мне не хватает слов. Я знал сущности, но не знал их названий.

Лоуи брал значения и отбрасывал слова.

Еще дальше назад.

Ты читала книги Прочитай для меня.

Взгляд в его глаза Это "раскрытие", "проникновение".

Я вернулся к Стерну Он посмотрел на меня, я наклонился ближе. Вначале он вздрогнул, потом справился с собой, придвинулся еще ближе.

– Боже, – прошептал он – Я раньше не смотрел в эти глаза Готов поклясться, что они вращаются, как колеса.

***

Стерн читал книги Я даже не представлял себе, что существует столько книг. Я скользнул туда, ища то, что мне нужно.

Не могу сказать, на что это похоже. Словно идешь по туннелю, а в туннеле, от пола до потолка, торчат деревянные руки как в карусели на ярмарке, когда можно схватить медное кольцо. На конце каждой руки медное кольцо, и ты можешь взять любое из них.

Теперь представьте себе, что вы знаете, какие именно кольца вам нужны. И теперь в деревянных руках только такие кольца. Теперь представьте себе, что у вас самого тысячи рук, которыми вы можете брать одновременно. Представьте себе, что туннель невероятно длинный, и вы можете пройти его из конца в конец, хватая кольца, за одно мгновение. Вот как это, только еще легче.

Для меня это было легче, чем для Лоуна.

***

Выпрямившись, я отодвинулся от Стерна. Он выглядел больным и испуганным.

– Все в порядке, – сказал я.

– Что ты со мной сделал?

– Мне нужны были некоторые слова. Послушайте, отнеситесь к этому как профессионал.

Я им восхищался. Он положил трубку в карман и прижал кончики пальцев ко лбу и щекам. Потом сел и стал выглядеть как всегда.

– Знаю, – сказал я. – Так себя чувствовала мисс Кью, когда Лоун это с ней проделал.

– Кто ты?

– Я вам сказал. Я центральный нервный узел, ганглий сложного организма, состоящего из Бэби-компьютера, Бонни и Бинни, способных к телепортации, Джейни, занятой телекинезисом, и меня самого, телепата, осуществляющего центральный контроль. Нет среди наших способностей ни одной, которая не была бы задокументирована раньше. Телепортация йогов, телекинезис некоторых игроков, умственно отсталые гениальные математики, а прежде всего так называемый полтергейст, когда девочки передвигают веши в доме. Только в нашем случае каждая часть способна на самое лучшее применение этих способностей.

– Лоун организовал нас, вернее, мы сформировались вокруг него. Неважно, что именно. Я заменил Лоуна, но я еще недостаточно развился, когда он умер, а сверх того получил встряску от соприкосновения с мисс Кью. Вы были правы, когда сказали, что это испытание заставило меня подсознательно уходить от всего с ним связанного. Но есть еще одна причина, по которой я не мог уходить за преграду "Бэбн три года".

Мы столкнулись с проблемой, которая для нас оказалась важней безопасности в доме мисс Кью. Разве вы еще не поняли? Мой гештальт-организм находился на грани смерти от этой безопасности. Я понял, что либо умрет мисс Кью, либо умрет этот организм – Я. О, части будут продолжать жить: две маленькие цветные девочки с задержкой речи, одна девочка постарше со склонностью к самоанализу и живописи, один идиот-монголоид и я – девяносто процентов потенциала замкнуты, а десять процентов – просто малолетний преступник. – Я рассмеялся. – Конечно, она должна была погибнуть. Это просто инстинкт самосохранения гештальт-организма.

Стерн пошевелил губами и наконец выговорил:

– Я не...

– И не нужно, – рассмеялся я. – Замечательно. Вы настоящий специалист, очень хороший специалист. Я могу вам сказать это, и вы оцените как профессионал. Вы говорите о блоках. Я не мог пройти блок "Бэби три года", потому что за ним скрывался ключ к тому, кто я такой на самом деле. Не мог, потому что боялся вспомнить, что на самом деле я существую на двух уровнях: маленький мальчик мисс Кью и нечто гораздо, гораздо большее. Я не мог быть и тем и другим, но не мог и отказаться от одного из состояний.

Он спросил, не отрывая взгляда от трубки:

– А теперь можешь?

– Могу.

– И что теперь?

– О чем вы?

Стерн перегнулся через угол своего стола.

– Тебе не приходило в голову, что, может, этот.., твой гештальт-организм уже мертв?

– Он не мертв.

– Откуда ты знаешь?

– Откуда ваша голова знает, что руки действуют? Он прикоснулся к своему лицу.

– Вот так.., и что дальше? Я пожал плечами.

– Разве синантроп посмотрел на подошедшего гомо сапиенса и спросил: "Что дальше?". Мы будем жить, все вместе, как человек, как дерево, как любой живой организм. Будем расти, и питаться, и ощущать, и размножаться. Будем защищать себя. – Я развел руки. – Будем совершать естественные поступки.

– Но что вы можете сделать?

– А что может сделать электрический мотор? Все зависит от того, к чему мы приложим усилия. Стерн побледнел.

– А что ты.., хочешь делать? Я задумался. Он молча ждал.

– Знаете что? – сказал я наконец. – С самого рождения люди меня пинали, пока обо мне не позаботилась мисс Кью. И что произошло тогда? Она едва меня не убила.

Я подумал еще и сказал:

– Всем было весело, кроме меня. Всем весело, все забавляются, когда есть возможность пнуть того, кто слабее тебя и не может защититься. О, тебе делают одолжения, пока не завладеют тобой или не убьют тебя. – Я посмотрел на Стерна и улыбнулся. – Я собираюсь позабавиться, только и всего.

Он повернулся спиной ко мне. Я думал, он начнет расхаживать, но он тут же снова повернулся ко мне. Я знал, что теперь он все время будет наблюдать за мной. Он сказал:

– Ты проделал большой путь после того, как зашел ко мне.

Я кивнул.

– Вы хороший психоаналитик.

– Спасибо, – горько ответил он. – И ты считаешь, что теперь излечился, приспособился и готов действовать?

– Конечно. А разве вы так не считаете? Он покачал головой.

– Ты только узнал, кто ты такой. Тебе нужно еще многое узнать.

Я готов был проявить терпение.

– Что, например?

– Например, что бывает с людьми, которые живут с чувством вины, как у тебя. Ты отличаешься, Джерри, но не настолько.

– Я должен чувствовать вину, что спас свою жизнь? Он не обратил на это внимание.

– Еще одно. Ты сам сказал, что всю жизнь на всех сердился. Так ты жил. А думал ли ты, почему?

– Не могу сказать, что думал.

– Одна причина в том, что ты был один. Поэтому для тебя так много значили эти дети и мисс Кью.

– Ну и что? Дети по-прежнему со мной. Он медленно покачал головой.

– Ты и дети – единый организм. Уникальный. Беспрецедентный. – Он ткнул в меня черенком трубки. – Совершенно один.

Кровь зашумела у меня в ушах.

– Заткнитесь, – сказал я.

– Только подумай, – негромко продолжал он. – Ты можешь практически все. Можешь иметь все, что захочешь. Но все это не избавит тебя от одиночества.

– Заткнитесь! Все одиноки. Он кивнул.

– Некоторые могут научиться жить с этим.

– Как?

Немного погодя он ответил:

– Благодаря тому, что есть нечто, о чем ты ничего не знаешь. Даже если я тебе скажу, оно для тебя ничего не будет значить.

– Скажите, и посмотрим.

Он очень странно взглянул на меня.

– Это нечто называется моралью.

– Наверно, вы правы. Не понимаю, о чем вы говорите. – Я собрался. Больше мне незачем его слушать. – Вы боитесь, – сказал я. – Боитесь гомогештальта.

Он сделал огромное усилие и улыбнулся.

– Ублюдочная терминология.

– Мы ублюдочное племя, – ответил я. Показал:

– Садитесь сюда.

Он пересек комнату и сел за стол. Я наклонился к нему, и он заснул с открытыми глазами. Я выпрямился и осмотрел кабинет. Взял термос, наполнил его и поставил на стол. Поправил угол ковра, положил чистое полотенце в головах кушетки. Прошел мимо стола и посмотрел на магнитофон.

Словно протянув руку, вызвал Бинни. Она стояла у стола, широко раскрыв глаза.

– Посмотри сюда, – сказал я. – Внимательно посмотри. Я хочу стереть запись. Спроси у Бэби, как это сделать.

Она посмотрела на меня, как-то встряхнулась и наклонилась к магнитофону. Исчезла – и сразу вернулась. Прошла мимо меня, повернула две ручки, нажала кнопку, что-то дважды щелкнуло. Лента быстро начала перематываться назад.

– Все в порядке, – сказал я. – Уходи. Она исчезла, Я взял пиджак и направился к выходу. Стерн по-прежнему сидел за столом и смотрел, ничего не видя.

– Хороший психоаналитик, – прошептал я. Чувствовал я себя отлично.

Снаружи я немного подождал, потом повернулся и снова вошел.

Стерн посмотрел на меня.

– Садись сюда, сынок.

– Простите, сэр, – сказал я. – Ошибся кабинетом.

– Ничего, – ответил он.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. И всю дорогу до полицейского участка улыбался. Мой рассказ о мисс Кью запишут, и он им понравится. Я посмеивался, думая о Стерне, как он будет гадать, куда пропал почти целый день и откуда у него тысяча баксов. Это гораздо забавнее, чем думать о нем мертвом.

И что это за дьявольская штука – мораль?

Часть третья

МОРАЛЬ

– Кто он вам, мисс Джеральд? – спросил шериф.

– Джерард, – поправила она. У нее серо-зеленые глаза и необычный рот. – Он мой двоюродный брат.

– Все дети Адама братья, так или иначе. Вам придется рассказать мне немного больше.

– Семь лет назад он служил в военно-воздушных силах, – сказала она. Потом случились.., неприятности. Он был отправлен в отставку. По медицинским основаниям.

Шериф порылся в папке на столе.

– Фамилию врача помните?

– Сначала Томпсон, потом Бромфилд. Заключение об отставке подписал доктор Бромфилд.

– Похоже, вы действительно кое-что знаете. А кем он был до службы в авиации?

– Инженером. То есть я хочу сказать, был бы им, если бы закончил школу.

– А почему не кончил? Она пожала плечами.

– Он просто исчез.

– Откуда вы знаете, что он здесь?

– Я узнала бы его везде, – ответила она. – Я видела... видела, как это случилось.

– Видели. – Шериф хмыкнул, поднял папку, уронил ее. – Послушайте, мисс Джеральд, не мое дело советовать. Но вы кажетесь мне хорошей девушкой. Почему бы вам просто не забыть о нем?

– Я хотела бы повидаться с ним, если можно, – негромко ответила она.

– Он сумасшедший. Вы знаете это?

– Не думаю.

– Пробил кулаком стекло в витрине. Просто так. Она ждала. Он попытался снова.

– Он грязный. Даже не знает собственного имени.

– Можно мне его увидеть?

Шериф без слов выругался и встал.

– Если бы врачи в авиации имели хоть немного здравого смысла, они посадили бы его в такое место, где бы он и близко не смог подойти к тюрьме. Сюда, пожалуйста.

Стены из стальных плит, как переборки на корабле. Окрашены сверху поблекшей желтой краской, а внизу в цвет горчицы. Шаги звучат гулко. Шериф открыл тяжелую дверь, она со скрипом отодвинулась. Они прошли, и шериф снова закрыл дверь. Пропустил ее вперед, и они оказались в большом, напоминающем амбар помещении с бетонными стенами и потолком. Вокруг всего помещения проходило нечто вроде балкона. Под ним и над ним камеры, со стальными стенами и решетками вместо передней стены. Всего около двадцати камер. Заняты всего с полдюжины. Место холодное и неприятное.

– Ну, а чего вы ожидали? – спросил шериф, разгадав выражение ее лица. Отеля "Валдорф" или еще чего?

– Где он? – спросила она.

Они прошли к камере в нижнем ярусе.

– Проснись, Барроус. К тебе женщина.

– Гип! О, Гип!

Заключенный не пошевелился. Он полулежал на стальной койке, одна нога свесилась на пол. Левая рука на грязной перевязи.

– Видите? Не говорит ни слова. Довольны, мисс?

– Впустите меня, – выдохнула она. – Позвольте поговорить с ним.

Он пожал плечами и неохотно открыл дверь. Она вошла и повернулась.

– Можно поговорить с ним наедине?

– Он может причинить вам вред, – предупредил он. Она посмотрела на него. Рот у нее исключительно выразительный.

– Что ж, – сказал шериф наконец. – Я буду поблизости. Крикнете, если понадобится помощь. Если попытаешься что-то сделать, Барроус, я тебе перевязь натяну на шею. – Шериф закрыл за девушкой дверь.

Она подождала, пока он не отойдет, потом подошла к заключенному.

– Гип, – прошептала она. – Гип Барроус. Тусклые зрачки чуть повернулись в глазницах, пока не устремились примерно в ее направлении. Глаза закрылись и снова открылись. Медленно мигнули. Она наклонилась к нему.

– Мистер Барроус, – прошептала она, – вы меня не знаете. Я сказала, что вы мой двоюродный брат. Я хочу помочь вам.

Он молчал.

Она сказала:

– Я вас вытащу отсюда. Разве вы не хотите выйти? Он долго смотрел ей в лицо. Потом посмотрел на закрытую дверь и снова ей в лицо.

Она коснулась его лба, щеки. Показала на грязную повязку.

– Больно?

Он оторвал взгляд от ее лица, посмотрел на повязку. С усилием поднял глаза. Она спросила:

– Вы ничего не хотите сказать? Не хотите, чтобы я вам помогла?

Он молчал, и она встала.

– Мне пора идти. Не забывайте меня. Я вам помогу. – И она повернулась к двери. Он спросил:

– Почему?

Она вернулась к нему.

– Потому что вы грязный, избитый и вам все равно – и потому что это не может скрыть от меня, кто вы на самом деле.

– Вы сумасшедшая, – устало прошептал он. Она улыбнулась.

– Так говорят о вас. Так что у нас есть кое-что общее. Он грязно выругался. Она безмятежно сказала:

– И за этим вам не спрятаться. Теперь слушайте меня. Сегодня к вам придут двое. Один врач. Второй юрист. К вечеру мы вас отсюда вытащим.

Он поднял голову, и впервые на его лице появилось какое-то выражение. Совсем не приятное. Голос его прозвучал низко. Он проворчал:

– Что за врач?

– Из-за руки, – спокойно ответила она. – Не психиатр. Больше вам не придется встречаться с психиатрами.

Он опустил голову. Лицо его утратило выражение. Она подождала, но так как он ничего не сказал, она повернулась и позвала шерифа.

***

Было не слишком трудно. Приговор – шестьдесят суток за злостное хулиганство. Освобождение под залог не предлагалось. Адвокат легко доказал, что его следовало предложить. Залог был внесен. В чистой новой повязке и в грязной одежде Барроус прошел мимо побагровевшего шерифа, не обратив внимания на его слова, что шериф сделает, когда грязный бродяга снова покажется в городе.

Девушка ждала снаружи. Барроус тупо стоял на ступеньках, пока она разговаривала с юристом. Когда юрист ушел, она коснулась его локтя.

– Пошли, Гип.

Он пошел, как заводная игрушка, пошел, куда его повели. Дважды повернули, прошли пять кварталов и поднялись по каменным ступенькам чистого домика с эркером и центральной дверью с цветным стеклом. Девушка открыла наружную дверь одним ключом и дверь в прихожую другим. Барроус оказался в комнате с эркером. Высокий потолок, чисто, много воздуха.

Впервые он двинулся по своей воле. Медленно повернулся, разглядывая стены. Протянул руку, приподнял за угол туалетный столик, опустил.

– Твоя комната?

– Твоя, – ответила она. Подошла к нему и положила на столик два ключа. Твои ключи. – Открыла верхний ящик. – Твои носки и носовые платки. – Пальцами постучала по очереди по всем ящикам. – Рубашки. Белье. – Показала на дверцу. Там два костюма. Мне кажется, подойдут.

Халат. Шлепанцы. Ботинки. – Показала на другую дверь. – Ванная. Много полотенец, много мыла. Бритва.

– Бритва?

– Всякий, кто имеет ключи, может иметь и бритву, – мягко ответила она. Приведи себя в порядок. Я вернусь через пятнадцать минут. Знаешь, сколько дней ты не ел?

Он покачал головой.

– Четыре дня. Пока.

Она выскользнула за дверь и исчезла, прежде чем он нашелся что ответить. Он долго смотрел на дверь. Потом выругался и опустился на кровать.

Почесал нос. Рука легла на подбородок. Чешется. Он полувстал, бормоча:

– Будь я проклят, если стану бриться, – и снова лег. А потом каким-то образом оказался в ванной, глядя на себя в зеркало. Вымыл руки, плеснул воды в лицо, вытер грязь полотенцем и посмотрел снова. Потом хмыкнул и потянулся за мылом.