Текст книги "Больше чем люди"

Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Когда-то Лоуну было все равно, есть рядом с ним люди или нет. Теперь же он хотел только одного – остаться в одиночестве. Но восемь лет на ферме изменили его образ жизни. Ему нужно убежище. И чем больше он смотрел на это скрытое углубление, с нависающей скалой и примыкающими земляными крыльями, тем больше оно походило на такое убежище.

Вначале он проделал самую примитивную работу. Расчистил заросли, чтобы можно было удобно лечь, и выдернул один-два куста, чтобы шипы не царапали, когда он проходил. Потом пошел дождь, и пришлось прокопать канавку, чтобы вода не застаивалась внутри. Он также добавил наверху тростниковую крышу.

Проходило время, и это место все больше занимало его. Он выдернул еще несколько кустов и разровнял пол. Убрал все камни от задней стены и обнаружил, что в стене имеются готовые полки и углубления, в которых можно держать вещи. Лоун начал совершать набеги на фермы, граничащие с горой. Действовал он по ночам, брал в каждом месте очень немного и, если мог, никогда не приходил в одно и то же место дважды. Брал морковь, картошку, рыбу и сено, сломанный молоток и чугунный котелок. Однажды нашел кусок бекона, упавший с грузовика с бойни. Припрятал его, а когда вернулся, обнаружил, что до него добралась рысь. Это заставило его подумать о стенах. Именно поэтому он отправился за топором.

Он срубил деревья, самые большие, какие смог, обрубил ветви и втащил бревна на холм. Первые три бревна закопал так, чтобы они ограничивали пол, заднее бревно прижал к скале. Он нашел красную глину, которую можно было смешать со мхом. Получалась замазка, которая не пропускала насекомых и не размывалась водой. На этом основании он воздвиг стены и поставил дверь. Он не стал делать окно, просто оставил промежуток между шестым и седьмым брусьями. Заточил несколько клиньев, которыми можно было сдвигать бревна, когда он уходил.

Первый очаг он устроил в индейском стиле, в центре помещения, с дырой вверху, чтобы выходил дым. В скалу вбил крючья, чтобы развешивать мясо для копчения, если повезет раздобыть мяса.

Он искал плоские камни для очага, когда его потянуло что-то невидимое. Лоун отскочил, словно обожженный, прижался к стволу дерева и осмотрелся, как загнанный лось.

Он уже давно знал о своей чувствительности к бесполезным (для него) сообщениям младенцев. И постепенно утрачивал эту способность. Особенно когда научился говорить.

Но сейчас кто-то позвал его – позвал, как ребенок, но не ребенок. И хотя призыв был слабым, он показался необыкновенно знакомым. Да, он был приятным и нужным, но одновременно в нем звучали отголоски ужаса неожиданных ударов и непристойных выкриков, следы великих утрат.

Ничего не было видно. Лоун медленно отодвинулся от дерева и снова нагнулся к камню, который пытался высвободить из земли. Примерно с полчаса он работал, упрямо пытаясь не обращать внимания на призыв. Но ничего не получилось.

Он потрясение встал и пошел в ответ на призыв, и весь мир вокруг превратился в сон. Чем дольше он шел, тем громче звучал призыв и сильней становилось его очарование. Лоун шел около часа, не сворачивая, если можно было пройти прямо, и к тому времени как достиг выщелоченной поляны, был почти загипнотизирован. Допустить большее участие сознания означало разжечь такой адский конфликт, который он не сможет выдержать. Слепо спотыкаясь, он подошел к ржавой изгороди и сильно ударился о нее местом над больным глазом. Цеплялся, пока не прояснилось зрение, осмотрелся и задрожал.

На мгновение он почувствовал сильнейшее стремление уйти из этого ужасного места и держаться подальше от него. Но в то же время, когда разум пытался вмешаться, Лоун услышал журчание ручья и начал поворачиваться к нему.

В том месте, где изгородь встречается с ручьем, он опустился в воду и пробрался к основанию изгороди. Да, отверстие на месте.

Лоун всмотрелся сквозь изгородь, но заросли падуба разрослись еще гуще. Ничего не слышно – акустически. Но призыв...

Подобно тому, что он слышал раньше, призыв говорил о голоде, одиночестве, желании. Разница заключалась в желании. Без слов призыв сообщал, что пославший его слегка испуган, чем-то отягощен и встревожен состоянием этой тяжести. В сущности призыв спрашивал: "Кто позаботится обо мне сейчас?".

Может быть, помогла холодная вода. Сознание Лоуна неожиданно прояснилось. Он сделал глубокий вдох и нырнул. По другую сторону изгороди немедленно вынырнул, поднял голову и прислушался. Слушал внимательно, погрузившись в воду так, что торчали только ноздри. Очень осторожно продвинулся вперед, отталкиваясь локтями, пока голова его не оказалась под аркой и он смог видеть, что за ней.

На берегу сидела маленькая девочка, одетая в рваное клетчатое платье. Лет шести. Ее недетское лицо с острыми чертами казалось встревоженным и измученным. И если он считал, что его меры предосторожности достаточны, то ошибался. Девочка смотрела прямо на него.

– Бонни! – резко позвала она.

Ничего не произошло.

Лоун оставался на месте. Девочка продолжала наблюдать за ним, но тревога ее не оставила. Лоун осознал две вещи: что ее тревога составляла сущность услышанного им призыва и что хоть она настороженно смотрела на него, но не считала настолько опасным, чтобы отрываться от своих мыслей.

Впервые в жизни он ощутил колкую и горячую смесь гнева и заинтересованности, которая называется раздражением. За ней последовала волна облегчения, словно он сбросил тяжелую ношу, которую нес на себе сорок лет. Он не знал.., не знал, насколько тяжела эта ноша!

Ушли в прошлое хлыст и крики, волшебство и потери. Он все это помнил, но они принадлежали прошлому, их щупальца с нервными тканями оказались перерезанными и не могли дотянуться до него в настоящее. Призыв оказался не водоворотом крови и чувств, а бесцельным плачем голодного ребенка.

Лоун погрузился в воду и попятился, как большой рак. Прополз под изгородью, выбрался из ручья и вернулся к своей работе.

***

Возвращался он в свое убежище вспотевший, с восемнадцатидюймовым камнем на плече и настолько уставший, что совершенно забыл об обычной осторожности. С шумом пробрался через кусты на крошечную полянку перед дверью и застыл.

У двери сидела на корточках совершенно голая девочка лет четырех.

Девочка посмотрела на него, и ее глаза, все ее темное лицо словно замерцало.

– Хи-хии! – счастливо сказала она.

Лоун уронил камень с плеча. Наклонился над девочкой, закрывая ее, высокий, как небо, и полный угрозы грома.

Она совершенно его не испугалась. Отвела взгляд и принялась деловито грызть морковку, поворачиваясь во время еды, как белка.

Лоун краем взгляда уловил движение. Из вентиляционной щели в бревенчатой стене показалась еще одна морковка. Упала на землю, и за ней последовала еще одна.

– Хо-хо! – Лоун опустил взгляд и увидел двух маленьких девочек.

Единственное преимущество, которое имел Лоун в таких обстоятельствах, заключалось в том, что ему не нужно было сомневаться в своем здравом рассудке и даже обсуждать с собой этот вопрос. Очень ценное преимущество. Лоун наклонился и поднял одну из девочек. Но когда распрямился, ее не было.

Вторая была. Она очаровательно улыбнулась и начала грызть новую морковку.

Лоун спросил:

– Что ты делаешь? – Голос его звучал хрипло и неблагозвучно, как у глухонемого. Девочка вздрогнула. Перестала есть и с открытым ртом посмотрела на него. Ее рот был заполнен кусочками морковки и придавал ей сходство с пузатой печью с открытой дверцей.

Лоун опустился на колени. Он не отрывал от девочки взгляда, а его глаза однажды приказали человеку убить себя и много раз преодолевали инстинкт тех, кто не хотел его кормить. Не понимая почему, он действовал очень старательно. В нем не было ни гнева, ни страха, он просто хотел, чтобы девочка оставалась неподвижной.

Закончив, он протянул к девочке руки. Она шумно выдохнула, послав ему в глаза и нос множество кусочков морковки, и исчезла.

Лоун страшно удивился – что само по себе очень необычно, потому что его редко что-нибудь интересовало настолько, чтобы он смог удивиться. Еще более необычно – удивление было с оттенком почтительности.

Он встал, прижался спиной к бревенчатой стене и поискал девочек. Они стояли рядом, держась за руки, и смотрели на него. Смотрели удивленно, ожидая, что он сделает еще.

Однажды, несколько лет назад, он поймал оленя. Однажды с земли поймал птицу на верхушке дерева. Однажды поймал в ручье форель.

Однажды...

Лоун просто не создан был для того, чтобы гнаться за тем, кого не сможет поймать. Он наклонился, поднял камень, отодвинул кол, закрывавший вход, и вошел в свой дом.

Свалив камень в очаг, он забросал его остывающими углями. Потом подбросил дров и раздул пламя, повесил чугунный котелок. И все время за ним от двери наблюдали два силуэта с яркими глазами. Лоун не обращал на них внимания.

У дымовой дыры свисал с крюка освежеванный кролик. Лоун снял его, разорвал на четверти, сломал спину и бросил все в котелок. Из ниши достал картошку и несколько кристаллов горной соли. Соль пошла в котелок и картошка тоже, после того как он топором разрезал ее на половинки. Потом потянулся за морковкой. Кто-то забрал его морковь.

Лоун повернулся и сердито посмотрел на дверь. Две головы исчезли из вида. Из-за двери послышались смешки.

Котелок кипел с час, а Лоун тем временем точил топор и связывал метлу, как у миссис Продд. И медленно, постепенно, по частичке дюйма за раз, его гостьи входили в дом. Глаза их не отрывались от кипящего котла. Девочки пускали слюнку.

Лоун продолжал свои дела, не глядя на девочек. Когда он приближался к ним, они отступали, а когда отходил, входили снова, и каждый раз чуть поближе. Вскоре отступления их стали меньше, а приближения больше, так что у Лоуна появилась возможность захлопнуть дверь, что он и сделал.

В неожиданно наступившей темноте шипение котелка и треск огня прозвучали очень громко. Других звуков не было. Лоун стоял спиной к двери. Он крепко зажмурил глаза, чтобы они быстрее привыкли к темноте. А когда открыл, полосок света из щелей и огня очага было достаточно, что увидеть всю комнату.

Маленькие девочки исчезли.

Лоун закрыл дверь на затвор и медленно обошел комнату. Никого.

Осторожно открыл дверь, потом широко распахнул ее. И снаружи их нет.

Он пожал плечами. Потянул себя за нижнюю губу и пожалел, что больше нет моркови. Потом отставил котелок, чтобы еда остывала, и закончил точить топор.

Наконец он принялся за еду. И уже в качестве десерта облизывал пальцы, когда неожиданный стук в дверь заставил его высоко подпрыгнуть.

У двери стояла девочка в клетчатом платье. Волосы у нее были причесаны, лицо отмыто. Она небрежно держала в руках предмет, который, казалось, просто висит в воздухе. При ближайшем рассмотрении это оказалась коробка для сигар тикового дерева с прибитой четырехдюймовыми гвоздями веревкой.

– Добрый вечер, – вежливо сказала девочка, – я проходила мимо и подумала, что могу заглянуть в гости. Вы дома?

Такое подражание обедневшей даме, которая подобным образом напрашивается на обед, было совершенно непостижимо для Лоуна. Он продолжил облизывать пальцы, не отрывая взгляда от лица девочки. За ней неожиданно показались головы его предыдущих посетительниц, они заглядывали из-за двери.

Но вот ноздри девочки и ее глаза отыскали котелок с жарким. Девочка ласкала котелок взглядом. Потом неожиданно зевнула.

– Прошу прощения, – скромно сказала она. Открыла крышку сигарной коробки, достала оттуда какой-то белый предмет и быстро сложила его. Впрочем, недостаточно быстро, чтобы скрыть, что это большой мужской носок. Девочка вытерла им губы.

Лоуи встал, взял полено, положил его в огонь и снова сел. Девочка сделала еще один шаг вперед. Две черные девочки вошли и встали по обе стороны от двери как игрушечные солдатики. На лицах их застыло ожидание. На этот раз они были одеты. Одна в женские спортивные брюки, какие не носят с тех пор, как у автомобилей исчезли ручки для завода. Брюки доходили девочке до подмышек, и их поддерживали два обрывка той же веревки, которые служили бретельками. На второй плотный хлопчатобумажный комбинезон, вернее треть его. Комбинезон доходил до лодыжек, где проходил неровно обрезанный край.

С видом леди, проходящей по гостиной к сладостям, белая девочка подошла к котелку, одарила Лоуна легкой улыбкой, опустила ресницы и протянула руку, сказав:

– Вы разрешите?

Лоун вытянул длинную ногу и отодвинул котелок от девочки. Поставил котелок на пол подальше и с неподвижным лицом посмотрел на девочку.

– Ах ты дешевый сукин сын, – процитировала девочка. И этого Лоун совершенно не понял. Пока он не научился обращать внимание на слова людей, такие замечания были для него совершенно бессмысленными. А потом он их просто не слышал. Поэтому он не понимая посмотрел на девочку и пододвинул котелок поближе к себе.

Глаза девочки сузились, лицо покраснело. Неожиданно она заплакала.

– Пожалуйста, – сказала она. – Я голодна. Мы голодны. У нас кончились консервы. – Голос отказал ей, но она продолжала шептать. – Пожалуйста, шептала она, – пожалуйста.

Лоун с каменным выражением разглядывал ее. Наконец она сделала робкий шаг к нему. Он поставил котелок на колени и обхватил руками. Девочка сказала:

– Я совсем не хочу вашу старую... – Но тут голос ее дрогнул. Она повернулась и направилась к двери. Остальные девочки смотрели ей в лицо. От них исходило молчаливое разочарование. Это выражение подействовало на белую девочку гораздо сильнее, чем на Лоуна. Она имела статус добытчика пищи и не справилась, и черные девочки безжалостно выражали свое неодобрение.

Лоун сидел, держа на коленях теплый котелок, и смотрел в открытую дверь на сгущающуюся темноту. Перед ним появился непрошенный образ: миссис Продд с дымящейся тарелкой жареной ветчины и оранжевым обрамлением из превосходных яиц. Она говорит:

– А теперь садись и позавтракай. – Какое-то чувство, которое Лоун не сумел бы определить, заставило сжаться его солнечное сплетение и стиснуло горло.

Он фыркнул, протянул руку в котелок, достал половинку картофелины и открыл рот. Но рука не донесла картошку до рта. Лоун наклонил голову и посмотрел на картошку, как будто не мог понять, для чего она предназначена.

Снова фыркнул, швырнул картошку назад в котелок, со стуком поставил котелок на пол и встал. Положил руки на косяки двери и хрипло крикнул:

– Подождите!

***

Кукурузу давно уже надо очищать от листа. Но она продолжала стоять в поле, и многие стебли были сломаны и пожелтели, и муравьи разведывали их и передавали сообщение в муравейник. На паровом поле стоял погрузившийся в почву забытый грузовик, с сеялкой за ним; сеялка наклонилась, и из нее просыпалась пшеница. Из крыши дома не поднимался дым, а дверь амбара покосилась и хлопала, словно аплодируя запустению.

Лоун подошел к дому, поднялся на крыльцо. Продд сидел на диване-качалке, который уже не качался, потому что одна из его цепей порвалась. Глаза его были открыты, но казались закрытыми.

– Привет, – сказал Лоун.

Продд пошевелился и посмотрел в лицо Лоуну. В его взгляде не было узнавания. Он опустил глаза, отодвинулся назад, чтобы сидеть прямо, бесцельно поискал что-то на груди, отыскал подтяжку, оттянул и отпустил со щелканьем. По его лицу пробежало тревожное выражение, но тут же исчезло. Потом Продд снова посмотрел на Лоуна, который видел, что сознание постепенно проникает в фермера, как кофе пропитывает кусок сахара.

– А, Лоун, парень! – сказал Продд. Слова прежние, но тон их как у сломанной сенокосилки. Продд встал, подошел к Лоупу, поднял руку, очевидно, чтобы похлопать по плечу, и тут же забыл об этом. Рука повисела немного, потом опустилась.

– Пора обрывать кукурузу, – сказал Лоун.

– Да, да, знаю, – полусказал-полувздохнул Продд. – Займусь. Я справлюсь. Так или иначе, до первых заморозков все будет сделано. Я никогда не пропускал дойку, – добавил он с болезненной гордостью.

Лоун заглянул в дверь и впервые заметил грязные тарелки, множество мух в кухне.

– Ребенок родился, – сказал он, вспомнив.

– О, да. Отличный мальчишка, как мы... – И снова Продд как будто забыл. Речь его замедлилась и повисла, как рука. – Ма, – вдруг закричал он, – дай парню чего-нибудь поесть! – Потом смущенно повернулся к Лоуну. – Она там, сказал он, указывая. – Если кричать громко, услышит. Может быть.

Лоун посмотрел, куда показывал Продд, но ничего не увидел. Поймал взгляд Продда и на мгновение погрузился в его сознание. И тут же отступил, не в силах приблизиться к тому, что не смог бы даже определить. Быстро отвернулся.

– Я принес твой топор.

– О, все в порядке. Мог оставить его у себя, – У меня есть свой. Помочь с кукурузой? Продд неопределенно посмотрел на кукурузу.

– Никогда не пропускал дойку, – сказал он. Лоун оставил его и пошел в амбар за серпом для кукурузы. Нашел. Обнаружил также, что корова сдохла. Пошел на кукурузное поле и принялся за работу. Немного погодя увидел, что Продд тоже работает на поле.

После полудня, как раз перед концом работы, Продд исчез в доме. Двадцать минут спустя он вышел с графином и тарелкой сэндвичей. Хлеб оказался сухим, и сэндвичи сделаны из ветчины, которая, как помнил Лоун, лежала на "полке дождливого дня" и к которой миссис Продд практически не прикасалась. В графине оказался теплый лимонад с мертвыми мухами. Лоун не задавал вопросов. Они присели на край лошадиной кормушки и поели.

Потом Лоун прошел на паровое поле и принялся выкапывать грузовик. Продд пошел за ним, чтобы править. Остаток дня они посвятили сеянию. Лоун стоял за сеялкой и Четырежды помогал вытаскивать грузовик из ям. Когда с этим было покончено, Лоун отвел Продда к коровнику, обвязал дохлую корову веревкой и с помощью грузовика оттащил на опушку леса. Когда наконец они отвели грузовик на ночь в амбар, Продд сказал:

– Лошади, конечно, не хватает.

– Ты говорил, что она тебе совсем не нужна, – бестактно напомнил Лоун.

– Теперь нужна. – Продд повернулся к нему и улыбнулся, вспоминая. – Теперь меня ничего не беспокоит, сам знаешь почему. – По-прежнему улыбаясь, он сказал:

– Пойдем в дом. – И всю дорогу к дому продолжал улыбаться.

Они прошли через кухню. В ней оказалось даже хуже, чем видно было снаружи. Часы остановились. Продд с улыбкой распахнул дверь комнаты Джека. Улыбаясь, он сказал:

– Посмотри, парень. Входи и посмотри.

Лоун вошел и посмотрел на плетеную колыбель. Марля порвана, голубая ткань промокла, от нее несет. У ребенка глаза похожи на обойные гвозди, а кожа цвета горчицы, черные короткие и жесткие, как у лошади, волосы покрывают череп, и ребенок дышит с шумом.

Выражение лица Лоуна не изменилось. Он повернулся и вышел в кухню. Посмотрел на канифасовую занавеску, лежащую на полу.

Продд с улыбкой вышел из комнаты Джека и закрыл за собой дверь.

– Понимаешь, это не Джек, вот в чем дело. – Он улыбался. – Ма пошла искать Джека, так оно и есть. Ничто другое ей не нужно. Ну, ты сам это знаешь. – Он еще шире улыбнулся. – А вот этого, там, врач назвал монголоидом. Если оставить его, он вырастет, может, до размеров трехлетнего и так пролежит еще тридцать лет. Если увезти в город к специалистам, может, дорастет до десятилетнего. Говоря, он продолжал улыбаться. – Так сказал врач. Ну, нельзя ведь его закопать в землю? С ма все в порядке, она всегда любила цветы и все такое.

Слишком много слов, трудно их слушать, трудно смотреть на эту широкую улыбку. Лоун посмотрел Продду в глаза.

И узнал, чего хочет Продд. То, чего сам Продд не знал. Лоун принялся это делать.

Когда он закончил, они с Проддом прибрались в кухне, потом сожгли колыбель вместе с тщательно вышитыми пеленками, сделанными из старых простыней, сожгли целлулоидные погремушки и голубые мягкие пинетки с белыми дождевиками-пушками в целлофановой коробке.

Продд жизнерадостно повел Лоуна к крыльцу.

– Подожди, пока вернется ма. Она так накормит лепешками, что придется отскребать тебя от стены.

– Не забудь починить дверь амбара, – сказал Лоун. – Я вернусь.

С грузом в руках он поднялся по холму и прошел в лес. Сражался с мыслями, для которых не находилось ни слов, ни образов. О детях. О Проддах. Продды были чем-то одним, а когда приняли его, стали другим; теперь он это понимал. И он, когда оставался в одиночестве, был одним, а когда принял детей, стал кем-то другим. У него не было дела у Проддов, ему незачем было идти туда сегодня. Но теперь, став таким, каков он сейчас, он должен был пойти. И вернуться тоже должен.

Один. Одинок. Лоун одинок. Продд теперь одинок, и Джейни одинока, и близнецы. Да, они есть друг у друга, но все равно – это одна одинокая личность, разделенная на части. Он сам, Лоун, по-прежнему одинок, и появление детей этого не меняет. Может, Продд и его жена не были одиноки. Он не может этого знать. Но такого, как Лоун, нет больше в мире, кроме того, что заключено в нем. Весь мир вышвырнул Лоуна, знаете об этом. Как сделали и Продды. И Джейни выбросили, и близнецов. Так сказала Джейни.

Что ж, почему-то сознание своего одиночества помогает, подумал Лоун.

***

Когда он вернулся домой, солнце уже заходило. Лоун ногой открыл дверь и вошел. Джейни рисовала слюной и грязью на старой фарфоровой тарелке. Близнецы, как всегда, сидели на выступе скалы и шептались.

Джейни вскочила.

– Что это? Что ты принес?

Лоун осторожно опустил ношу на пол. По обе стороны от нее появились близнецы.

– Это бэби, – сказала Джейни. Она посмотрела на Лоуна. – Это бэби?

Лоун кивнул. Джейни взглянула снова.

– Никогда такого урода не видела.

– Неважно. Покорми его.

– Чем?

– Не знаю, – ответил Лоун. – Ты сама почти бэби. Ты должна знать.

– Где ты его взял?

– Там, на ферме.

– Ты похититель детей, – сказала Джейни. – Знаешь это?

– Кто такой похититель?

– Тот, кто крадет детей, вот кто. Когда такого ловят, приходит полицейский и стреляет в голову, а потом его садят на электрический стул.

– Ну, что ж, – с облегчением сказал Лоун, – этого никто не найдет. Только один человек о нем знает, и я сделал так, что он забыл. Это его папа. Мама, она умерла, но он об этом не знает. Думает, она вернулась на Восток. И теперь будет ждать ее. Покорми ребенка.

Он снял куртку. Дети много топят, и в комнате жарко.

Бэби лежал неподвижно, с открытыми, похожими на тусклые пуговицы глазами, он шумно дышал. Джейни стояла перед очагом, задумчиво глядя на котелок. Наконец взяла поварешку и набрала жидкости в жестяную банку.

– Молоко, – говорила она, работая. – Ему нужно много молока, Лоун. Младенцы пьют молоко, как котята.

– Хорошо, – ответил Лоун.

Близнецы смотрели застывшим взглядом, как Джейни капает в рот бэби соус от жаркого.

– Ест понемногу, – с оптимизмом заметила Джейни. Без всякого юмора, просто констатируя, что видит, Лоун ответил:

– Может, через уши.

Джейни потянула за кофточку ребенка и посадила его. Но по-прежнему рот не принимал еду.

– А может, смогу! – неожиданно сказала Джейни, как будто отвечая кому-то. Близнецы захихикали и подпрыгнули. Джейни поднесла жестянку к носу ребенка и сузила глаза. Ребенок тут же начал задыхаться и выпустил изо рта явно соус от жаркого.

– Пока не получается, но я справлюсь, – сказала Джейни. Она пыталась еще с полчаса. Наконец ребенок уснул.

***

Однажды днем Лоун долго смотрел, потом толкнул Джейни пальцами ног.

– Что происходит? Девочка посмотрела на него.

– Он разговаривает с ними. Лоун задумался.

– Я раньше умел это. Слышать младенцев.

– Бонни говорит, что все дети умеют это, а ты ведь тоже был младенцем? Я сама разучилась, – добавила она. – А близнецы нет.

–Я вот о чем, – с трудом рассуждал Лоун. – Я мог слышать детей, когда стал взрослым.

– Значит, ты был дураком, – уверенно сказала Джейни. – Дураки не понимают людей, но зато могут слышать младенцев. Мистер Виддкомб – это тот мужчина, с которым жили близнецы, – у него как-то была подруга-дурочка, и Бонни мне рассказала.

– Бэби тоже что-то вроде дурака, – сказал Лоун.

– Да, Бонни говорит, что он совсем другой. Он как прибавляющая машина.

– А что такое прибавляющая машина? Джейни проявляла удивительное терпение, подражая няньке в своих яслях.

– Это такая штука. Нажимаешь на кнопки, и она дает правильный ответ.

Лоун покачал головой. Джейни сделала новую попытку.

– Ну, если у тебя есть три цента, и четыре цента, и пять центов, и семь центов, и восемь центов, сколько у тебя всего?

Лоун безнадежно пожал плечами.

– Ну, а если у тебя есть прибавляющая машина, ты нажимаешь кнопку два, и кнопку три, и все остальные кнопки для каждого числа, потом дергаешь за ручку, и машина говорит, сколько вместе. И всегда говорит правильно.

Лоун медленно обдумал ее слова и наконец кивнул. Потом махнул в сторону ящика от апельсинов, который теперь служил колыбелью Бэби; рядом с ящиком, как зачарованные, сидели близнецы.

– У него нет кнопок.

– Это просто оборот речи, – высокомерно сказала Джейни. – Ты говоришь Бэби что-нибудь, потом говоришь что-то другое. Он складывает это вместе и говорит, что получается, точно как прибавляющая машина, когда складывает один и два...

– Хорошо, но что он складывает.

– Все, что угодно. – Джейни смотрела на него. – Знаешь, Лоун, ты очень глупый. Тебе все нужно повторять четыре раза. Послушай. Если хочешь что-нибудь узнать, говори мне, я скажу Бэби, он скажет ответ близнецам, они расскажут мне, а я тебе. Что ты хочешь узнать?

Лоун посмотрел на огонь.

– Не знаю.

– Ну, ты всегда спрашиваешь меня о разных глупостях. Лоун, не обидевшись, посидел, раздумывая. Джейни принялась срывать коросту на колене, она осторожно ногтями срывала корочку, по цвету и форме похожую на круглые скобки.

– Допустим, у меня есть грузовик, – сказал Лоун полчаса спустя. – Он все время застревает на поле. Земля слишком мягкая. Допустим, я хочу сделать так, чтобы он больше не застревал. Бэби может сказать, как это сделать?

– Я тебе сказала, что он может все, – резко ответила Джейни. Она повернулась и посмотрела на Бэби. Ребенок, как всегда, тупо смотрел в потолок. Через мгновение девочка посмотрела на близнецов.

– Он не знает, что такое грузовик. Если ты о чем-нибудь его спрашиваешь, сначала нужно все объяснить, чтобы он мог складывать.

– Ну, ты знаешь, что такое грузовик, – ответил Лоун, – и что такое мягкая земля, и как застревают. Скажи ему.

– Ладно, – ответила Джейни.

Она много раз проделывала эту процедуру, обращалась к Бэби, получала ответ от близнецов. Потом рассмеялась.

– Он говорит, что нужно перестать ездить по полю, тогда не будешь застревать. Мог бы и сам додуматься до этого, тупица.

Лоун сказал:

– А если обязательно нужно ездить по полю, что тогда?

– Ты думаешь, я всю ночь буду задавать ему глупые вопросы?

– Значит, он не может ответить, как ты сказала.

– Может! – Возразив, Джейни снова принялась за работу. Следующий ответ был таков:

– Поставь большие широкие колеса.

– А если для этого нет денег, времени и инструментов? Ответ: сделать грузовик тяжелым там, где земля твердая, и облегчить – там, где мягкая.

Джейни едва не забастовала, когда Лоун потребовал сказать, как этого достичь, и проявила крайнее недовольство, когда Лоун отказался от предложения нагружать и разгружать грузовик. Она пожаловалась, что хоть это глупо, но Бэби сопоставляет факты, которые она ему сообщила, со всеми другими, которые он получал раньше, и дает верный ответ с учетом состояния шин плюс вес, плюс суп, плюс птичьи гнезда, плюс мягкую почву, плюс диаметр колес, плюс солома. Лоун упрямо держался своего первого вопроса, и наконец ситуация зашла в тупик, потому что Бэби ответил, что способ существует, но он не может быть осуществлен с помощью средств, которыми располагают Джейни и Лоун. Джейни сказала, что похоже на радиолампы, но это только начало, и Лоун на следующую ночь пробрался в радиомастерскую и украл охапку книг. Он действовал упрямо, неудержимо, пока наконец Джейни не перестала сопротивляться, потому что у нее не оставалось энергии и на сопротивление, и на сами изыскания. Много дней подряд она разглядывала тексты по электричеству и радио, которые для нее не имели смысла, но которые Бэби поглощал быстрее, чем она могла их проглядеть.

И наконец запросы Лоуна были удовлетворены. Получилось нечто такое, что Лоун смог изготовить сам. После этого совсем просто было прикрепить устройство к грузовику и нажать одну-единственную кнопку. Столь же просто можно было добавить мощности передним колесам грузовика. Бэби утверждал, что это sine qua non (Без чего не, лат.).

И вот в своей полу пещере-полу комнате, в центре которой горел огонь, а мясо поворачивалось на сквозняках, с помощью двух черных девочек, почти не разговаривающих, младенца-монголоида и острой на язык девчонки постарше – она как будто презирала Лоуна, но никогда его не подводила – Лоун принялся сооружать свое приспособление. Он построил его не потому, что само приспособление его заинтересовало, не потому, что он понимал принципы его устройства (эти принципы всегда будут для него недоступны), а только потому, что старик, научивший его тому, для чего Лоун не мог подобрать слов, сошел с ума от горя. Он должен был работать, а купить новую лошадь не мог.

***

Лоун шел большую часть ночи и на рассвете установил приспособление. Мысль о "приятном сюрпризе" была для него слишком причудливой. Он просто хотел, чтобы все было готово к началу рабочего дня. Чтобы старик не задавал вопросов, на которые нет ответов.

Грузовик стоял, погрузившись в почву. Лоун свернул провода, обмотанные вокруг шеи и плеч, и начал присоединять в соответствии с точными указаниями, полученными от Бэби. Делать пришлось немного. Тонкий провод дважды обернулся вокруг коробки передач, оттуда прошел к передней подвеске, маленькие щетки прижались к внутренней поверхности передних колес. К опоре руля прилепилась маленькая коробка с четырьмя серебристыми проводками, каждый проводок вел к углу станины.

Лоун закончил и потянул ручку на себя. Станина заскрипела, и грузовик словно начал подниматься на цыпочках. Лоун продвинул ручку вперед. Грузовик резко осел на переднюю ось, так что у Лоупа загудело в голове. Лоун с восхищением посмотрел на маленькую коробку и ручку, потом вернул ручку в нейтральное положение. Осмотрел приборы грузовика, педали, кнопки, ручки. Вздохнул.

Хотелось бы ему иметь достаточно ума, чтобы управлять грузовиком.

Выбравшись из кабины, он поднялся по холму к ферме, чтобы разбудить Продда. Продда в доме не было. Кухонная дверь раскачивалась на ветру. Ее стекло было разбито, осколки валялись на крыльце. Под раковиной осы свили гнездо. Пахло грязными полами, плесенью и застарелым потом. В остальном было чисто и аккуратно, примерно так, как в последний раз, когда они прибирались с Проддом. Новым, кроме осиного гнезда, был листок бумаги, прибитый гвоздями к стене за все четыре угла. Он был весь исписан. Лоун как можно осторожнее снял его, разгладил на кухонном столе и несколько раз перевернул. Потом сложил и спрятал в карман. И снова вздохнул.