Текст книги "Больше чем люди"

Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Хотелось бы ему, чтобы хватило ума научиться читать.

Он ушел из дома не оглядываясь и углубился в лес. И больше никогда не возвращался. Грузовик стоял на солнце, медленно распадаясь, медленно ржавея; странные серебристые провода оставались нетронутыми. Получая неисчерпаемую энергию медленного распада связей атомных частиц, приспособление было практическим решением полета без крыльев, простым ключом к новой эре в транспортировке, в снабжении и межпланетных путешествиях. Сделанное дураком, по-дурацки предназначенное для замены охромевшей лошади, глупо оставленное, тупо забытое.., первый на Земле генератор антигравитации.

Этот дурак!

***

"Дорогой лоун я прикалываю это чтобы ты смог увидеть а сам ухажу и непонимаю почему остовался так долго. Ма на востоке в пенсильванеи и она там долго а я устал ждать. Я хотел продать грузовик но он так засел что я не могу отвисти его в город и продать. Пойду так. Не заботься о доме, с меня уже хватит. Бери что хочешь Если Надо. Ты хороший парень и был хороший друг так что прощай пока не увидимся до Благословит тебя Бог твой старый друг Э.Продд."

В течение трех недель Лоун заставлял Джейни несколько раз читать ему это письмо, и каждое чтение добавляло что-то новое к тому, что бродило в нем. Обычно это происходило молча; иногда он просил помощи.

Он считал, что Продд – его единственная связь с окружающим миром, потому что дети – просто другие обитатели груды шлака на краю человечества. Утрата Продда – он с абсолютной уверенностью знал, что больше никогда не увидит старика, – была утратой самой жизни. Утрата всего сознательного, направленного, совместного, всего того, что выходит за растительный образ жизни.

– Спроси Бэби, кто такой друг.

– Он говорит, что это тот, кто любит тебя, хочешь ты этого или нет.

Но ведь Продд и его жена выбросили его после всех этих лет, выбросили, когда он стал им мешать, а это значит, что они готовы были так поступить и в первый год, и во второй, и в пятый – всегда, в любое время. Нельзя сказать, что ты часть того, что может в любое время так с тобой поступить. Но друзья.., может, они только потом не стали его любить.

– Спроси Бэби, как стать частью того, что любишь.

– Он говорит, это можно, если ты любишь и себя. Его отметкой уровня, его точкой отсчета все годы было то, что произошло на берегу ручья. Он должен понять это. Если поймет, он уверен, сумеет понять и все остальное. Потому что на секунду появился другой, и он сам, и поток между ними без охраны, без экранов и преград – никакого языка, в котором можно запутаться, никаких идей, которые можно понять неверно, ничего, кроме полного слияния. Кем он был тогда? Как назвала его Джейни?

Дурак. Невероятный дурак.

Она сказала, что дурак – это взрослый, который способен слышать только беззвучную детскую речь. Тогда.., кто же был тот, с кем он слился в тот ужасный день?

– Спроси Бэби, кто такой взрослый человек, который может говорить, как дети.

– Он говорит – невинный.

Он был дураком, способным слышать беззвучную речь. А она была невинным человеком, который, став взрослым, говорит как ребенок.

– Спроси Бэби, что произойдет, если соединятся дурак и невинный.

– Он говорит: когда они соединятся, невинный перестанет быть невинным, а дурак – дураком.

Лоун думал: "Невинный – самое прекрасное, что может существовать". И сразу спросил себя: "А что так прекрасно в невинном?". И сразу ответ, почти так же быстро, как ответ Бэби: "Прекрасно ожидание".

Ожидание конца невинности. Дурак тоже ждет – ждет, когда перестанет быть дураком, но делает это уродливо. Так что при встрече каждый перестает существовать, сливаясь. Лоун неожиданно ощутил глубокую радость. Потому что это правда: он что-то создал, а не уничтожил.., и когда потерял, боль потери была вполне оправдана. А когда потерял Проддов, боль не оправдана.

"Что я делаю? Что я делаю? – в смятении думал он. – Все пытаюсь и пытаюсь узнать, кто я такой и чему принадлежу... Неужели это другой аспект жизни изгнанника, чудовища, другого?".

– Спроси Бэби, что за люди, которые постоянно пытаются узнать, кто они такие и чему принадлежат.

– Он говорит, все люди такие.

– Но кто такой я? – прошептал Лоун. Минуту спустя он закричал:

– Кто я такой?

– Помолчи. Он не знает, как это выразить.., гм... Вот. Он говорит, что он мозг-вычислитель, я тело, близнецы руки и ноги, а ты голова. Он говорит, что "я" – это мы все вместе.

– Я принадлежу, принадлежу, я часть тебя, а ты часть меня.

– Ты голова, дурачок.

Лоуну показалось, что сердце у него разорвется. Он посмотрел на них всех. Вот руки, которыми можно брать, тело, о котором нужно заботиться, безмозглый, но безупречный компьютер и – голова, чтобы направлять все это.

– И мы вырастем, Бэби. Мы только что родились!

– Он говорит, не при твоей жизни. Говорит, что не с такой головой. Мы можем сделать практически все, но не сделаем. Он говорит, что мы существо, это верно, но еще глупое существо.

Так Лоун постиг самого себя. И подобно многим другим, достигшим того же пункта, обнаружил на этой вершине, что впереди огромная гора.

Часть вторая

БЭБИ ТРИ ГОДА

Наконец я добрался до этого Стерна. Он оказался совсем не стариком. Посмотрел из-за своего стола, осмотрел меня с ног до головы и взял в пальцы карандаш.

– Садись сюда, сынок.

Я остался на месте, и он снова посмотрел на меня. Тогда я сказал:

– Послушайте, а если сюда войдет лилипут, что вы ему скажете? Садись сюда, коротышка?

Он положил карандаш и встал. Улыбнулся. Улыбка у него была такой же быстрой и острой, как взгляд.

– Я ошибся, – сказал он, – но откуда мне знать, что тебе не нравится, когда тебя называют сынок? Так-то лучше, но я все еще сердился.

– Мне пятнадцать лет, и не нужно тыкать меня в это носом.

Он снова улыбнулся и сказал "Ладно", а я подошел и сел.

– Как тебя зовут?

– Джерард.

– Это имя или фамилия?

– И то и другое, – сказал я.

– Правда? Я сказал:

– Нет. И не спрашивайте меня, где я живу.

Он опустил карандаш.

– Так мы далеко не уйдем.

– Это ваше дело. Что вас беспокоит? То, что я настроен враждебно? Приходится. У меня многое случилось, иначе я бы тут не был. Это остановит вас?

– Ну, нет, но...

– Что еще вас беспокоит? Оплата? – Я достал тысячедолларовую банкноту и положил на стол. – Это чтобы вам не выписывать мне счет. Берите. Скажете, когда нужно будет, и я дам вам еще. Так что мой адрес вам не нужен. Подождите, – сказал я, когда он протянул руку к деньгам. – Пусть лежит. Я хочу знать, за что плачу. Он сложил руки.

– Я так делами не занимаюсь, сын.., я хочу сказать, Джерард.

– Джерри, – сказал я. – Займетесь, если хотите иметь дело со мной.

– Ты хочешь затруднить мне работу? Где ты взял тысячу долларов?

– Получил приз. Выиграл соревнование – описать в двадцати пяти словах качества продукции фирмы "Садсо". – Я наклонился вперед. – На этот раз я говорю правду.

– Хорошо, – ответил он.

Я удивился. Мне казалось, он знает, но он больше ничего не сказал. Просто ждал продолжения.

– Прежде чем начнем – если начнем, – сказал я, – я должен выяснить кое-что. То, что я вам скажу – то, что выходит из меня, когда мы работаем, остается между нами, как у священника или адвоката?

– Абсолютно, – ответил он.

– Что бы я ни сказал?

– Что бы ты ни сказал.

Я наблюдал за ним, когда он говорил это. И поверил ему.

– Берите деньги, – сказал я ему. – Вы наняты. Он не взял. Сказал:

– Как ты заметил минуту назад, это мое дело. Лечение нельзя купить, как конфеты. Нам предстоит работать вместе. Если один из нас не сможет, начинать бесполезно. Нельзя прийти к первому же психотерапевту, имя которого найдешь в телефонном справочнике, и выдвигать свои требования только потому, что платишь.

Я устало сказал:

– Я не отыскивал ваше имя в телефонном справочнике, и я не просто предполагаю, что вы можете мне помочь. Я отсеял с десяток психоаналитиков, прежде чем добрался до вас.

– Спасибо, – ответил он. Похоже, он собирается посмеяться надо мной, а мне это никогда не нравилось. – Отсеял, говоришь? И как же ты это сделал?

– Ну, слышишь всякое, читаешь. Сами знаете. Отнесите это туда же, куда и мой домашний адрес.

Он долго смотрел на меня. Впервые смотрел, а не просто бросал быстрый взгляд. Потом взял банкноту.

– Что мне сделать сначала? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

– С чего мы начнем?

– Мы уже начали, когда ты вошел сюда.

Пришлось рассмеяться.

– Хорошо, вы выиграли. Но это только начало. Я не знаю, куда мы двинемся отсюда. Я не должен опережать вас.

– Очень интересно, – сказал Стерн. – Ты всегда все просчитываешь заранее?

– Всегда.

– И часто бываешь прав?

– Всегда. Кроме.., но не буду говорить вам, что исключений не должно быть.

На этот раз он по-настоящему улыбнулся.

– Понятно. Один из моих пациентов оказался разговорчив.

– Один из ваших бывших пациентов. Ваши пациенты не болтают.

– Я их прошу об этом. К тебе это тоже относится. А что ты слышал?

– Что вы узнаете из слов людей, что они собираются делать, и иногда позволяете им это сделать, а иногда нет.

Как вы это узнаете? Он немного подумал.

– Мне кажется, у меня прирожденная способность замечать детали. К тому же я сделал множество ошибок, прежде чем научился их не делать. А ты как научился?

Я сказал:

– Если вы ответите на это, я больше к вам не приду.

– Ты правда не знаешь?

– Хотел бы знать. Послушайте, так мы ни к чему не придем.

Он пожал плечами.

– Все зависит от того, к чему ты хочешь прийти. – Помолчал, и я снова вложил в свой взгляд силу. – С каким определением психиатрии ты согласен?

– Не понимаю вас.

***

Стерн открыл ящик стола и достал прокуренную трубку. Понюхал ее, повернул, все время разглядывая меня.

– Психиатрия снимает слой за слоем с луковицы души, пока не доберется до кусочка незапятнанного эго. Или: психиатрия роет шурф, как на нефтяной скважине, проходит вниз, в сторону, снова вниз, обходит слои грязи и скал, пока не добирается до податливых слоев. Или: психиатрия берет горсть сексуальных мотиваций и швыряет их на китайский бильярд твоей жизни, так что они сталкиваются с различными эпизодами. Хочешь еще?

Я не мог не рассмеяться.

– Последнее определение особенно хорошо.

– Последнее определение особенно плохо. Они все никуда не годятся. Все пытаются упростить нечто сложное по самой своей природе. От меня ты узнаешь только вот что: никто не знает, что на самом деле с тобой, кроме тебя самого. Никто не может найти средство, кроме тебя самого; никто, кроме тебя, не сможет определить болезнь и найти лекарство. И когда ты его найдешь, никто, кроме тебя, не сможет его применить.

– А вы тогда для чего?

– Чтобы слушать.

– Мне не нужно платить дневную плату за час, что вы меня только слушали.

– Правда. Но ты убежден, что я буду слушать избирательно.

– Убежден? – Я задумался. – Наверно. Вы правда будете так слушать?

– Нет, но ты мне не поверишь.

Я рассмеялся. Он спросил, над чем я смеюсь. Я ответил:

– Вы больше не называете меня "сынок".

– Ты тоже себя так не зовешь. – Он медленно покачал головой. И при этом наблюдал за мной, так что глаза его перемещались в глазницах, когда он поворачивал голову. – А что такого ты хочешь узнать о себе, что я не должен рассказывать другим?

– Я хочу узнать, почему я убил одного человека, – прямо ответил я.

Это его нисколько не смутило.

– Ложись сюда. Я встал.

– На эту кушетку?

Он кивнул.

Неловко вытягиваясь, я сказал:

– Чувствую себя, словно в комиксе.

– В каком комиксе?

– Ну, там парень, как гроздь винограда, – ответил я, глядя в потолок. Потолок был серый.

– Как он называется?

– Не знаю. У меня их целый чемодан.

– Очень хорошо, – негромко ответил он. Я искоса посмотрел на него. Я знал, что он из тех, кто смеется про себя, если вообще смеется.

Он сказал:

– Когда-нибудь я напишу книгу с описаниями историй болезни. Но твоего случая там не будет. Что заставляет тебя говорить? – Когда я не ответил, он встал и передвинул свой стул так, чтобы я не мог его видеть. – Можешь перестать проверять меня, сынок. Я для твоих целей вполне подхожу.

Я так стиснул зубы, что заболели челюсти. Потом расслабился. Весь расслабился. Это было удивительно.

– Хорошо, – сказал я. – Простите. – Он ничего не ответил, но у меня снова появилось ощущение, что он смеется. Но не надо мной.

– Сколько тебе лет? – неожиданно спросил он.

– Гм.., пятнадцать.

– Гм.., пятнадцать, – повторил он. – А что означает "гм"?

– Ничего. Мне пятнадцать лет.

– Когда я спросил тебя о возрасте, ты колебался, потому что у тебя в сознании появилось другое число. Но ты его отбросил и заменил пятнадцатью.

– Какого дьявола? Мне пятнадцать!

– Я не говорил, что это не так. – Голос его звучал терпеливо. – Так какое это было другое число? Я снова рассердился.

– Никакого другого числа не было! Что вы хотите извлечь из моих хмыканий? То, чего там нет? Он молчал.

– Мне пятнадцать лет, – вызывающе сказал я, потом добавил:

– Мне не нравится, что мне пятнадцать. Вы это знаете. И я не настаиваю, что мне пятнадцать лет.

Он ждал, по-прежнему ничего не говоря.

Я почувствовал себя побежденным.

– Второе число – восемь.

– Итак, тебе восемь лет. А как тебя зовут?

– Джерри. – Я приподнялся на локте и вывернул шею, чтобы видеть его. Он отложил трубку и смотрел на настольную лампу. – Джерри без всяких "гм"!

– Хорошо, – мягко ответил он, отчего я почувствовал себя дураком.

Я снова лег и закрыл глаза. Восемь, подумал я. Восемь.

– Здесь холодно, – пожаловался я.

Восемь. Восемь, носим, просим, косим. Просим восемь, косим, что носим. Мне это не понравилось, и я открыл глаза. Потолок по-прежнему серый. Все в порядке. Стерн где-то за мной со своей трубкой, и все в порядке. Я сделал два глубоких вдоха, три, потом закрыл глаза. Восемь. Восемь лет. Восемь, просим. Годы, невзгоды. Холодно, голодно. Черт побери! Я ерзал на кушетке, пытаясь согреться. Косим, что носим...

Я хмыкнул и мысленно взял все восьмерки, все рифмы, все, что стоит за этим, и заставил исчезнуть. Но они не исчезали. Нужно их куда-то девать, поэтому я сделал большую светящуюся восьмерку и просто подвесил ее. Но она начала поворачиваться и мигать. Как кадры кино в бинокле. Придется смотреть на нее, хочу я этого или нет.

Неожиданно я перестал сопротивляться и позволил накатиться на себя. Бинокль все приближался, и вот я здесь.

Восемь. Восемь лет голода, холода. Холодно, как собаке в канаве. Канава возле железной дороги. Увядшая прошлогодняя трава. Почва красная, и когда не скользит и не липнет, становится застывшей, как цветочный горшок. Сейчас она твердая, покрытая изморозью, холодная, как зимний свет, который разливается над холмами. Ночью огни теплые, но они все в домах людей. Днем солнце тоже словно в чьем-то доме, потому что мне оно ничего хорошего не приносит.

Я умираю в канаве. Ночью канава – место для сна не хуже других, а утром место для смерти. И все. Восемь лет, во рту вкус прогоркшего свиного жира и мокрого хлеба из отбросов. И ужас, который охватывает, когда крадешь джутовый мешок и слышишь чьи-то шаги.

А я слышу шаги.

Я лежу на боку. Переворачиваюсь на живот, потому что иногда они пинают в живот. Закрываю голову руками. И больше ничего не могу сделать.

Немного погодя я посмотрел вверх, не поворачивая голову. И увидел большой башмак. Из него торчит лодыжка. Рядом второй башмак. Я лежал, ожидая удара. Не то, чтобы меня что-то тревожило, просто стыдно было. Все эти месяцы я жил один, и меня ни разу не поймали, даже близко не подошли. А теперь так стыдно, что я заплакал.

Башмак поддел меня под мышку, но не ударил. Перевернул. Я так оцепенел от холода, что перевернулся, как доска. Закрыл лицо и голову руками и продолжал лежать с закрытыми глазами. Почему-то я перестал плакать. Думаю, плачут только тогда, когда есть надежда на помощь.

Когда ничего не произошло, я открыл глаза и чуть сдвинул руки, чтобы было видно. Надо мной стоял человек в милю ростом. На нем поблекший комбинезон и куртка "Эйзенхауэр" с темными пятнами под мышками. Лицо в щетине, как у парней, которые не могут отрастить бороду и в то же время не бреются.

Человек сказал:

– Вставай.

Я посмотрел на его башмак, но он не собирался меня пинать. Я чуть приподнялся и едва не упал, но он подставил мне под спину свою большую руку. Я секунду лежал, прислонясь к ней, потому что ничего не мог сделать, потом встал на одно колено.

– Вставай, – повторил он. – Идем.

Клянусь, у меня скрипели все кости, но я встал. Вставая, поднял круглый белый камень. Взвесил его в руке. Пришлось посмотреть на него, чтобы убедиться, что он у меня в руке, потому что пальцы онемели от холода. Я сказал мужчине:

– Держись подальше от меня, или я выбью тебе зубы камнем.

Он опустил руку так быстро, что я даже не увидел этого, и вырвал у меня камень. Я начал проклинать его, но он просто повернулся спиной и пошел по насыпи к рельсам. Повернувшись, сказал:

– Идешь?

Он за мной не гнался, поэтому я не стал убегать. Он не разговаривал со мной, поэтому я не спорил. Он не бил меня, и я не сердился. Просто пошел за ним. Он меня ждал. Положил на меня руку, и я плюнул на нее. Тогда он пошел по рельсам, скрываясь из виду. Я побрел за ним. Кровь начала двигаться в руках и ногах, и они превратились в четырех повисших дикобразов. Когда я поднялся на насыпь, человек стоял на ней и ждал меня.

Дорога здесь ровная, но когда я посмотрел вдоль нее, мне показалось, что она все круче и круче поднимается на холм, пока не нависает надо мной. А в следующее мгновение я уже лежал на спине и смотрел в холодное небо.

Человек подошел и сел на рельс рядом со мной. Он не притрагивался ко мне. Я несколько раз вздохнул и неожиданно почувствовал, что все будет в порядке, если я посплю с минуту, всего лишь с минуту. Я закрыл глаза. Человек сильно толкнул меня в ребра пальцем. Больно.

– Не спи, – сказал он.

Я посмотрел на него.

Он сказал:

– Ты замерз и ослаб от голода. Я хочу взять тебя в дом, согреть и накормить. Но до дома далеко, и ты не дойдешь. Если я тебя понесу, тебе будет все равно? Как если бы ты шел сам?

– А что ты сделаешь со мной в доме?

– Я тебе уже сказал.

– Хорошо, – согласился я.

Он поднял меня и понес. Если бы он сказал еще что-нибудь, я скорее согласился бы лежать на месте и замерзать до смерти. Но зачем я ему? Я ни на что не гожусь.

Я перестал гадать и задремал.

Проснулся я, когда он свернул с дороги и углубился в лес. Тропы не было, но он как будто знал, куда идет. В следующий раз я пришел в себя от скрипа. Он нес меня через замерзший пруд, и лед скрипел у него под ногами. Человек не торопился. Я посмотрел вниз и увидел белые трещины у него под ногами. Но он на них не обращал внимания. Я снова задремал.

Наконец он опустил меня. Мы пришли. И оказались в комнате. В ней было тепло. Он поставил меня на ноги, и я быстро огляделся. И прежде всего поискал дверь. Увидел и отскочил к ней, прижался спиной к стене рядом с выходом, на случай, если захочу убежать. Потом осмотрелся.

Комната большая. Одна стена из сплошного камня, остальные бревенчатые, щели между бревнами чем-то заткнуты. В стене, в углублении, огонь. Это не настоящий камин, просто углубление. На полке напротив старый автомобильный аккумулятор, и от него отходят два провода к желтоватым лампам. В комнате стол, несколько ящиков и трехногих стульев. В воздухе пахнет дымом и такой удивительно вкусной едой, что у меня во рту забил фонтан слюны.

Человек сказал:

– Что я принес, Бэби?

Комната оказалась полна детей. Вернее, их всего трое, но казалось гораздо больше. Девочка примерно моего возраста – восьми лет, я хочу сказать, – с голубой краской на щеке. Она держала мольберт и палитру со множеством красок, а также несколько кистей, которыми не пользовалась.

Размазывала краску руками. Маленькая, лет пяти, черная девочка смотрела на меня, широко раскрыв глаза. А в деревянной корзине, поставленной на козлы, так что получилось подобие колыбели, младенец. Мне показалось, что он трех-четырех месяцев отроду. Он делал то, что делают все дети: пускал слюну, пузыри, бесцельно махал руками и ногами.

Когда мужчина заговорил, девочка с мольбертом посмотрела сначала на меня, потом на младенца. Младенец продолжал пинаться и пускать слюни.

Девочка сказала:

– Его зовут Джерри. Он сердится.

– На что сердится? – спросил мужчина. Он смотрел на младенца.

– На все, – ответила девочка. – На все и на всех.

– Откуда он? Я сказал:

– Эй, в чем дело? – Но никто не обратил на это внимания. Мужчина продолжал задавать вопросы младенцу, а девочка отвечала. Ничего нелепей я никогда не видел.

– Он убежал из приюта, – сказала девочка. – Там его хорошо кормили, но никто с ним не слишивался. Так и сказала – "слишивался". Тогда я открыл дверь, ворвался холодный воздух.

– Ты обманул, – сказал я человеку, – ты из приюта.

– Закрой дверь, Джейни, – сказал мужчина. Девочка с мольбертом не шевельнулась, но дверь за мной захлопнулась. Я попытался открыть ее снова, она не поддавалась. Я нажал на нее с криком.

– Мне кажется, тебе нужно встать в угол, – сказал мужчина. – Поставь его в угол, Джейни.

Джейни посмотрела на меня. Один из трехногих стульев поплыл ко мне по воздуху. Повис перед мной и свернул в сторону. Подтолкнул меня своим плоским сидением. Я отпрыгнул, и он устремился за мной. Я отскочил в сторону, потом в угол. Стул летел за мной. Я попытался сбить его и только ушиб руку. Нырнул он тоже опустился. Я уперся в него руками и попытался перескочить, но он просто упал, и я с ним. Я встал и, дрожа, стоял в углу. Стул опустился на ножки и остался стоять передо мной. Мужчина сказал:

– Спасибо, Джейни. – Потом повернулся ко мне. – Стой спокойно, ты. Я займусь тобой позже. Не нужно пинаться и поднимать шум. – Потом обратился к младенцу:

– У него есть все, что нам нужно?

И снова ответила девочка. Она сказала:

– Конечно. Он тот самый.

– Что ж, – сказал мужчина. – Хорошо. – Он подошел ко мне. – Джерри, ты можешь здесь жить. Я не из приюта. И никогда не отдам тебя туда.

– Да, как же!

– Он тебя ненавидит, – сказала Джейни.

– Что мне с этим делать? – спросил он.

Джейни повернула голову и посмотрела на колыбель.

– Покорми его. – Мужчина кивнул и начал разжигать огонь.

Все это время маленькая негритянка стояла на месте, вытаращив большие глаза и глядя на меня. Джейни снова принялась рисовать, ребенок лежал, как всегда, поэтому я повернулся к негритянке. И выпалил:

– Что уставилась? Она улыбнулась мне.

– Джерри хо-хо, – сказала она и исчезла. То есть на самом деле исчезла, погасла, как свет, оставив на месте свою одежду. Ее маленькое платье взвилось в воздухе и упало грудой на то место, где она стояла. И все. Девочки не было.

– Джерри хи-хи, – услышал я. Поднял голову и увидел ее, совершенно голую, в узкой впадине в скальной стене у самого потолка. И как только я ее увидел, она снова исчезла.

– Джерри хо-хо, – сказала она. Теперь она сидела на верху груды ящиков, которую здесь использовали как полки, по другую сторону комнаты. – Джерри хи-хи! – Теперь она была под столом.

– Джерри хо-хо! – Она стояла со мной в углу, прижимая меня.

Я заорал, попытался отскочить от нее и ударился о стул.

Я испугался, снова прижался в угол, а девочка исчезла. Мужчина оглянулся через плечо, отвернувшись от огня.

– Перестаньте, дети, – сказал он. Наступила тишина. Девочка вышла из-за ряда ящиков. Подошла к своему платью и надела его.

– Как ты это делаешь? – спросил я.

– Хо-хо, – ответила она. Джейни сказала:

– Спокойней. На самом деле они близнецы.

– О, – ответил я. Откуда-то из тени показалась вторая девочка, точно такая же, и встала рядом с первой. Они были совершенно одинаковые. Стояли рядом друг с другом и смотрели на меня. На этот раз я дал им возможность смотреть.

– Это Бонни и Бинни, – сказала художница. – Это Бэби, а это, – она указала на мужчину, – это Лоун. Меня зовут Джейни.

Я не знал, что ответить, и просто сказал:

– Да. Лоун сказал:

– Воды, Джейни. – Протянул кастрюлю. Я услышал журчание воды, но ничего не увидел. – Достаточно, – сказал он и подвесил кастрюлю на крюк. Потом взял треснувшую фарфоровую тарелку и принес мне. Тарелка была полна жарким с большими кусками мяса, густой подливкой, клецками и морковью– Вот, Джерри. Садись.

Я посмотрел на стул.

– На это?

– Конечно.

– Не я, – ответил я. Взял тарелку и присел у стены.

– Эй, – сказал он немного погодя. – Спокойней. У нас хватает еды. Никто у тебя не отнимет.

Я принялся есть еще быстрее. И почти кончил, когда меня вырвало. И тут почему-то голова моя ударилась о край стула. Я выронил тарелку и ложку и упал. Мне было очень плохо.

Лоун подошел и посмотрел на меня.

– Прекрати, парень, – сказал он. – Прибери, Джейни. Прямо у меня на глазах месиво на полу исчезло. Мне тогда уже было все равно. Я почувствовал руку мужчины у себя на шее. Он взъерошил мне волосы.

– Бинни, дай ему одеяло. Все ложимся спать. Он должен отдохнуть.

Я почувствовал, как меня укрыли одеялом, и думаю, что уснул еще до того, как Лоун уложил меня.

Не знаю, сколько времени я проспал. А проснувшись, не понял, где я, и это меня испугало. Подняв голову, я увидел тусклый свет углей в очаге. Лоун лежал на полу прямо в одежде. В красноватой темноте мольберт Джейни походил на большое охотящееся насекомое. Я увидел в колыбели голову младенца, но не мог решить, смотрит он на меня или в сторону. Джейни лежала на полу у двери, а близнецы – под старым столом. Никто не двигался. Только подскакивала голова младенца.

Я встал и осмотрел комнату. Просто комната, с одной дверью. Я на цыпочках подошел к двери. Когда проходил мимо Джейни, она открыла глаза.

– Что с тобой? – прошептала она.

– Не твое дело, – ответил я. И пошел к двери, наблюдая за ней. Она ничего не делала. Дверь была закрыта так же прочно, как и в тот раз.

Я вернулся к Джейни. Она продолжала смотреть на меня. Не испугалась. Я сказал ей:

– Мне нужно в уборную.

– О, – ответила она. – Почему ты сразу не сказал? Неожиданно я ахнул и схватился за живот. Не могу передать, что я почувствовал. Вел себя так, словно мне больно, но больно не было. Никогда раньше со мной такого не случалось. Что-то шлепнулось в снег снаружи.

– Вот и все, – сказала Джейни. – Ложись.

– Но мне нужно...

– Что нужно?

– Ничего. – И правда. Мне никуда не нужно было идти.

– В следующий раз сразу говори мне.

Я ничего не ответил. Вернулся к своему одеялу.

– Это все? – спросил Стерн. Я лежал на кушетке и смотрел в серый потолок. Стерн спросил:

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – сонно ответил я. Он подождал, пока серый потолок не оброс стенами, полом, ковром, лампами и стулом со Стерном на нем. Я сел и немного подержал голову руками, потом посмотрел на психоаналитика. Он играл трубкой и смотрел на меня.

– Что вы со мной сделали?

Я тебе говорил. Я ничего не делаю. Ты делаешь.

– Вы меня загипнотизировали.

– Нет. – Говорил он спокойно и искренне.

– Тогда что это было? Было.., было так, словно снова происходит на самом деле.

– Ты что-нибудь чувствовал?

– Все. – Я вздрогнул. – Все чувствовал. Что это было?

– Всякий, кто так делает, потом чувствует себя лучше. Теперь ты можешь к этому вернуться, когда захочешь и сколько захочешь, и боль станет меньше. Вот увидишь.

Впервые за многие годы меня что-то удивило. Я обдумал его слова и спросил:

– Если я делаю это сам, почему со мной такого никогда не случалось?

– Кто-то должен слушать.

– Слушать? Значит, я говорил?

– Очень много.

– Рассказал все, что происходило?

– Откуда мне знать? Меня там не было. Ты был.

– Вы ведь не поверили? В этих исчезающих девочек, и в стул, и во все?

Он пожал плечами.

– Не мое дело верить или не верить. Для тебя это было реально?

– Еще бы!

– Это все, что имеет значение. Ты жил с этими людьми? Я откусил беспокоивший меня ноготь.

– Недолго. Только до тех пор, пока Бэби не исполнилось три года. – Я посмотрел на него. – Вы напоминаете мне Лоуна.

– Почему?

– Не знаю. Нет, не напоминаете, – неожиданно сказал я. – Не знаю, почему я так сказал. – И резко лег.

Потолок посерел, лампы потускнели. Я слышал, как черенок трубки скрипнул в его зубах. Лежал я долго.

– Ничего не происходит, – сказал я наконец.

– А чего ты ожидал?

– Как раньше.

– В тебе что-то хочет выйти. Позволь ему. У меня в голове словно вращался барабан, а на нем наклеены фотографии мест, вещей и людей, которых я разыскиваю. И барабан этот очень быстро вращается, так быстро, что я не могу отличить одну картинку от другой. Я заставил его остановиться, и он остановился на пустом месте. Я снова повернул его и остановил.

– Ничего не получается, – сказал я.

– Бэби три года, – повторил Стерн.

– О, – сказал я. – Это. – И закрыл глаза. Может быть. Может, гложет, позже, по коже. Может, позже гложет по коже. Может, Бэби. Может, Бэби гложет по коже...

***

Иногда ночами я лежал на одеяле, а иногда и нет. В доме Лоуна все время что-нибудь происходило. Иногда я спал днем. Мне кажется, все одновременно спали, только когда кто-нибудь заболевал, как я, когда там появился. В комнате всегда было темно, днем и ночью горел огонь, горели две желтые лампы. Их провода отходили от старого аккумулятора. Когда лампы тускнели, Джейни меняла батарейку, и они снова начинали гореть ярко.

Джейни делала все, что необходимо. Остальные тоже. Лоун часто отсутствовал. Иногда близнецы помогали ему, но их отсутствие не замечалось, потому что они появлялись и пропадали мгновенно. А Бэби всегда оставался в своей колыбели.

Я сам делал многое. Рубил дрова для очага, сделал больше полок. Часто ходил купаться с Джейни и близнецами. И разговаривал с Лоуном. Я ничего не делал такого, чего не могли бы сделать они, зато они делали много недоступного мне. И я злился, все время злился из-за этого. Но не знал бы, что с собой делать, если бы все время на кого-нибудь или что-нибудь не злился. Это не мешало нам слишиваться. Слишиваться – это слово Джейни. Она говорила, что ей его сказал Бэби. Она говорила: это значит, что все вместе, хотя и занимаются разными делами. Две руки, две ноги, одно тело, одна голова – все действуют вместе, хотя голова не может ходить, а руки – думать. Лоун сказал, что, может, это смесь "сливаться" и "смешиваться", но не думаю, чтобы он сам в это поверил. В слове было нечто гораздо большее.

Бэби все время говорил. Он походил на радиостанцию, работающую круглосуточно. Ее можно услышать, если настроишься. Но если и не слушаешь, она все равно передает. Когда я сказал, что он говорил, я не совсем это имел в виду. По большей части он просто махал руками и ногами. Можно было подумать, что эти движения руками, ногами, головой бессмысленны, но на самом деле нет. Это была передача значения, но символами служили не звуки, а движения. Они передавали мысли.