Текст книги "Больше чем люди"

Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Да я и не заходила! – ответила она. Гип удивленно вскрикнул: его собственная рубашка сморщилась, потом напряглась. Концы ее выскользнули из-под пояса и замахали в безветренном рассвете.

– Не делай этого! – попросил он.

– Просто демонстрирую, – подмигнула она. – Джерри надел рубашку, прислонился к изгороди и ждал тебя. Ты направился прямо к нему и протянул детектор. "Пошли, солдат, – сказал ты. – Ты только что добровольно согласился участвовать в пикнике. Понесешь еду".

– Какой я был вонючкой!

– Не думаю. Я выглядывала из-за помещения военной полиции. Мне ты показался замечательным. Правда, Гни. Он рассмеялся.

– Продолжай. Расскажи остальное.

– Остальное ты знаешь. Джерри велел Бонни принести записи из твоей квартиры. Она отыскала их и принесла мне. А я сожгла. Прости, Гип. Я не знала, что собирается сделать Джерри.

– Продолжай.

– Ну, это все. Джерри позаботился, чтобы тебе никто не поверил. Психологически это вполне возможно. Ты утверждал, что существует рядовой, которого на самом деле нет. Ты утверждал, что он и психиатр – одно и то же лицо, а это опасный симптом, любой врач это знает. Ты утверждал, что располагаешь данными, цифрами, вычислениями, но их не смогли найти. Ты мог доказать, что что-то выкопал, но что именно, никто не знал. Но самое главное ты, располагая научно ориентированным умом, утверждал, что существуют факты, в которые не верит весь мир. Не прав либо ты, либо весь мир. Кому-то следовало уступить.

– Остроумно, – прошептал Гип.

– И вдобавок, – с некоторым трудом сказала Джейни, – Джерри дал тебе постгипнотическую команду, которая делала для тебя невозможным связать его как солдата или как психиатра Томпсона – с антигравитатором.

Когда я узнала, что он сделал, я попыталась заставить его помочь тебе. Совсем немного. Он.., он просто засмеялся. Я спросила Баби, что можно сделать. Он ничего не ответил. Сказал только, что постгипнотическую команду можно снять при помощи обратной абреакции.

– А что это такое?

– Мысленный возврат к самому происшествию. Абреакция – это процесс подробного воссоздания происшествия. Но тебе это было недоступно; ты получил приказ. С этого все и началось. И единственный способ отменить этот приказ ты должен был сам, без объяснения причин, распутать все события в обратном порядке, пока не дошел бы до этого приказа. Как все подобные приказы, он действовал "с этого момента". Но если бы ты вернулся к предыдущему моменту, приказ тебя не мог остановить. А как я могла отыскать тебя и провести через все события, не объясняя причин?

– Боже милостивый, – сказал Гип мальчишески. – Я начинаю казаться себе очень значительным лицом. Только такой парень может вызвать столько хлопот.

– Не льсти себе, – ядовито заметила она. Потом:

– Прости, Гип. Я не хотела этого говорить... Для Джерри не существовало никаких проблем. Он раздавил тебя, как жука. Оттолкнул и забыл о тебе.

Гип хмыкнул. – Благодаря тебе.

– Он снова это сделал, – яростно сказала она. – Ты потерял семь лучших лет жизни, потерял свой инженерный мозг, не осталось ничего, кроме грязного голодного тела и тупой одержимости, которую ты сам не мог понять или объяснить. Но клянусь небом, в тебе было то, что делает тебя тобой, было что-то, что заставило тебя протащиться через эти семь лет, собирая сведения по клочкам, пока ты не оказался перед самым входом. Когда он тебя увидел – это была случайность, он оказался в городе, – он сразу узнал тебя и понял, что тебе нужно. И когда ты набросился на него, он направил тебя на витрину одним взглядом.., своих.., отравленных.., ядовитых.., глаз...

– Эй, – мягко сказал он. – Эй, Джейни, успокойся.

– С ума схожу от ярости, – прошептала она, вытерев ладонью глаза. Откинула волосы, расправила плечи. – Бросил тебя на витрину и одновременно дал приказ "свернись и умри". Я видела это, видела, как... Это отвратительно... Немного успокоившись, она сказала:

– Может, если бы это произошло только раз, я смогла бы забыть. Я этого никогда не одобряла, но когда-то я в него верила.., ты должен понять, мы были одним целым, Джерри, и я, и дети; были чем-то живым и реальным. Ненавидеть его – все равно что ненавидеть собственные ноги или легкие.

– В Евангелии сказано: "Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя. И если правая твоя рука...".

– Да, глаз, рука! – воскликнула она. – Ноне голова! – И продолжала:

– Но твой случай не был единственным. Помнишь толки о расщеплении элемента 83?

– Выдумка. С висмутом это просто невозможно. Смутно припоминаю.., какой-то псих по имени Клекенхорст.

– Псих по имени Клекенхаймер, – поправила она. – Джерри впал в приступ хвастовства и упомянул дифференциальное уравнение, о котором ему не следовало рассказывать. Клек запомнил его. И произвел реакцию расщепления висмута. А Джерри встревожился: такое открытие вызовет много шума, и он опасался, что его выследят и окружат толпы любопытных. И избавился от бедного старины Клека.

– Клекенхаймер умер от рака! – фыркнул Гип.

Джейни бросила на него странный взгляд.

– Знаю, – негромко сказала она.

Гип несильно ударил себя по вискам кулаками. Джейни сказала:

– Были и другие. Не такие значительные случаи, как этот. Однажды я убедила Джерри поухаживать за девушкой, просто так, без применения его способностей. Ну, и та предпочла другого, прекрасного парня, который продавал посудомоечные машины и отлично с этим справлялся. И у парня вдруг развилось acne rosacea.

– Hoc как свекла. Я такое видел.

– Как переваренная раздувшаяся свекла, – поправила Джейни. – Больше никакой работы.

– И никакой девушки, – предположил он. Джейни улыбнулась и сказала:

– Она осталась с ним. Сейчас у них свой небольшой бизнес. Торгуют керамикой. Парень остается в тени.

У Гипа появилась догадка, каково происхождение этого бизнеса.

– Джейни, поверю тебе на слово. Таких случаев несколько. Но.., почему я? Почему ты все это проделала ради меня?

– По двум причинам. Во-первых, я видела, что он сделал с тобой в городе, заставил наброситься на отражение в стекле. Ты думал, что это он. С меня хватило насилия, больше я его не хотела видеть. Во-вторых, ну.., это ведь был ты.

– Не понимаю.

– Слушай, – сказала она со страстью, – мы не собрание выродков. Мы гомогештальт, понимаешь? Мы единый организм, новый тип человека. Мы не были изобретены. Мы появились в процессе эволюции. Мы следующая ступень. Мы одни, больше таких нет. Мы живем в другом мире, ваша система морали и этические правила к нам неприменимы. Мы живем на пустынном острове в окружении стада коз.

– Я козел.

– Да, да, ты козел, понятно? Мы родились на этом острове, и никто не учил нас, не говорил, как вести себя. Мы можем научиться у коз, узнать, что делает козу хорошей козой. Но это никогда не изменит того факта, что мы-то не козы! К нам нельзя прикладывать тот же набор правил, что к обычному человеку; мы просто другие!

Он хотел заговорить, но она знаком велела ему замолчать.

– Послушай, приходилось тебе когда-нибудь видеть в музее скелеты лошадей, начиная с маленького эофиппуса и после всей последовательности в девятнадцать-двадцать скелетов кончая першероном? Между первым и девятнадцатым номерами огромная разница. Но какая разница между номером пятнадцать и шестнадцать? Почти никакой! – Она замолчала, тяжело дыша.

– Я тебя слышу. Но какое это имеет отношение...

– К тебе? Разве ты не понимаешь? Гомогештальт – это нечто новое, особое, превосходящее. Но части – руки, кишки, банки памяти, точно как кости в тех скелетах, – они те же, что на ступеньку ниже, или чуть другие. Это я, я Джейни. Я видела, как он раздавил тебя; ты был как раздавленный кролик, ты стал грязным, постарел. Но я тебя узнала. Узнала и увидела, каким ты был семь лет назад, когда выходил во двор со своим детектором, и солнце освещало твои волосы. Ты был большой, могучий, уверенный, ты шел как большой лоснящийся жеребец. В тебе было то, что входит в окраску бойцового петуха, что заставляет дрожать лес, когда лось бросает свой вызов. Ты был сверкающими доспехами, и развевающимся вымпелом, и моим женским шарфом у тебя на перевязи, ты был, ты был... Мне было семнадцать лет, черт возьми, Барроус, семнадцать, и я была полна весной и снами, которые меня пугали.

Глубоко потрясенный, он прошептал:

– Джейни... Джейни...

– Убирайся! – выкрикнула она. – Совсем не то, что ты подумал. Не любовь с первого взгляда. Это детское понимание: любовь – совсем другое. Ее недостаточно, чтобы заставить тебя плыть, переплетаться, сливаться, отделяться и становиться гораздо сильнее, чем вначале. Я говорю не о любви, я говорю о семнадцати годах и о чувстве... – Она закрыла лицо. Он ждал. Наконец она опустила руки. Глаза ее оставались закрытыми, она сидела неподвижно, – Я говорю о человеческом, – закончила она.

Потом деловито добавила:

– Вот почему я помогла тебе, а не кому-то другому.

Он встал и вышел в свежее утро, уже яркое, новое, как страх пугающего сна молодой девушки. Снова вспомнил, какая паника ее охватила, когда он впервые рассказал о появлении Бонни. Теперь он понимал, что она должна была почувствовать: он, слепо", немой, безоружный, невежественный, опять оказался под безжалостной ступней.

Он вспомнил день, когда вышел из лаборатории, поискал себе раба. Высокомерный, самоуверенный, поверхностный, ищущий самого тупого солдата.

Он думал о себе, каким был в тот день. Не о том, что случилось с Джерри, потому что теперь это ясно. Можно лечить, но нельзя изменить. И чем больше он думал о себе, тем больше его охватывало чувство унижения.

Он едва не наткнулся на Джейни. Она сидела, глядя на сложенные па коленях руки, и он подумал, что ее руки тоже должны быть полны тайн, и боли, и волшебства.

Он склонился к ней.

– Джейни, – сказал он хрипло, – ты знаешь, что произошло в тот день, когда ты меня увидела. Я не хочу осквернить твое ощущение семнадцати лет... Просто хочу рассказать о себе, о том, что было.., ну, о том, что было не таким, как ты думаешь. – Он перевел дыхание. – Мне легче это вспомнить, потому что для тебя прошло семь лет, а я словно уснул и во сне видел, как ищу полоумного. Теперь я проснулся, и сон ушел, и я все хорошо помню...

Джейни, у меня в детстве были проблемы. Я понял, что совершенно бесполезен, а то, чего я хочу, бесполезно по определению. Я не сомневался в этом, пока не вырвался и не понял, что в моем новом мире другая система ценностей, чем в старом, и что в этом новом мире я тоже обладаю ценностью. Я нужен, я един с другими.

– И тогда я поступил в авиацию и перестал быть в мечтах знаменитым футболистом или председателем дискуссионного клуба. Я превратился в рыбу с высохшими жабрами, и амблистомы едва не доконали меня. Я тогда едва не умер, Джейни.

– Да, я в одиночку отыскал это размагничивающее поле. Но я хочу, чтобы ты знала, что когда я в тот день вышел из лаборатории, я не был петухом, самцом-лосем и всем прочим, как ты воображала. Я собирался сделать открытие и отдать его человечеству, но не ради человечества, но чтобы... – он с трудом глотнул... – чтобы меня пригласили играть на пианино в офицерском клубе, чтобы меня хлопали по спине ., и.., и смотрели на меня, когда я вхожу. Вот все, чего я хотел. Н когда понял, что это не просто ослабление магнитного поля (одно это сделало бы меня знаменитым), а антигравитация (а это изменило бы облик Земли), я подумал только, что теперь сам президент пригласит меня поиграть на пианино, а по спине меня будут хлопать генералы. Хотел я прежнего.

Он присел на корточки, и они долго молчали. Наконец Джейни сказала:

– А теперь чего ты хочешь?

– Больше ничего такого, – прошептал он. Взял ее руки в свои. – Больше не хочу. Хочу другого. – Неожиданно он рассмеялся. – И знаешь что, Джейни. Я сам не знаю, чего хочу!

Она сжала его руки и выпустила их.

– Может, узнаешь. Гип, нам пора идти.

– Хорошо. Куда?

Она стояла рядом с ним, высокая.

– Домой. Ко мне домой.

– И в дом Томпсона? Она кивнула.

– Зачем, Джейни?

– Он должен понять кое-что, чему не способен научить компьютер. Должен научиться стыдиться.

– Стыдиться?

– Не знаю, как действуют системы морали, – ответила она, не глядя на него. – Не знаю, как включить их действие. Знаю только, что если правила морали нарушаются, тебе стыдно. И хочу, чтобы ему стало стыдно.

– Что я могу сделать?

– Пойдем со мной, – улыбнулась она. – Хочу, чтобы он увидел тебя – какой ты есть, как ты думаешь. Хочу, чтобы он вспомнил, каким ты был раньше, сколько в тебе было блеска, сколько обещаний. Он должен понять, как дорого он тебе обошелся.

– Думаешь, все это для пего важно?

Она улыбнулась. Такой улыбки можно испугаться.

– Важно, – мрачно ответила она. – Ему придется признать, что он не всесилен, что нельзя убивать другого, просто потому что ты сильнее.

– Ты хочешь, чтобы он попытался убить меня? Она снова улыбнулась, но на этот раз улыбка ее была полна удовлетворения.

– Он не сможет. – Рассмеялась и быстро повернулась к нему. – Не волнуйся об этом, Гип. Я его единственная связь с Бэби. Ты думаешь, он предпочтет собственную лоботомию? Рискнет оказаться отрезанным от собственной памяти? Это не память человека, Гип. Это память гомогештальта. Это вся когда-либо собранная информация плюс сопоставление всех известных фактов со всеми другими во всех возможных комбинациях. Без Бонни и Бинни он может обойтись, может действовать на расстоянии другими способами. Может обойтись и без того, что я для него делаю. Но он не может обойтись без Бэби. Ему приходилось обходиться без него с тех пор, как я начала работать с тобой. И сейчас он в неистовстве. Он может притронуться к Бэби, поднять его, разговаривать с ним. Но не может ничего извлечь из него без моей помощи!

– Иду, – негромко ответил он. Потом добавил:

– Тебе не придется убивать себя.

***

Вначале они вернулись в свой дом, и Джейни со смехом открыла оба замка, не прикоснувшись к ним.

– Я все время хотела это сделать, но не смела, – призналась она. Влетела в его комнату. – Смотри! – пропела. Лампа на ночном столике поднялась, медленно поплыла по воздуху и опустилась на пол у входа в ванную. Ее провод развернулся, как змея, и вилка сама включилась в розетку на плинтусе. Лампа загорелась. – Смотри! – воскликнула Джейни. – Кофеварка поползла по туалетному столику, остановилась. Гип услышал журчание воды, на внешней поверхности кофеварки выступила конденсированная влага. Кофеварка заполнилась ледяной водой. – Смотри, – восклицала Джейни, – смотри, смотри! – И ковер вздыбился бугром, этот бугор пробежал по всему ковру и разгладился с противоположной стороны; ножи, вилки, бритва, зубная щетка, два галстука и пояс дождем обрушились на пол и образовали сердце, пронзенное стрелой. Гил громко рассмеялся, обнял Джейни и повернул ее.

– Почему я никогда не целовал тебя, Джейни? Лицо ее и тело застыли, и в глазах появилось непостижимое, неописуемое выражение – нежность, заинтересованность, веселье и что-то еще. Она сказала:

– Не собираюсь говорить, что ты удивительный, умный, сильный, но немножко и ханжа. – Увернулась от него, и воздух заполнился ножами, вилками, галстуками, лампой и кофеваркой, все это вернулось на свои места. Джейни от двери сказала:

– Поторопись, – и исчезла.

Гип бросился за ней и поймал в коридоре. Ома смеялась.

Он сказал:

– Я знаю, почему ни разу не поцеловал тебя. Она опустила глаза, но не смогла то же проделать с углами рта.

– Правда?

– Ты можешь налить воды в закрытый сосуд. Или убрать ее из него. – Это был не вопрос.

– Правда?

– Когда мы, невежественные мужчины, начинаем рыть копытами землю и задевать рогами за ветки, то это может быть весна, или концентрированный идеализм, или любовь. Но всегда это вызывается повышением гидростатического давления в крошечных резервуарах меньше моего мизинца.

– Правда?

– И вот когда уровень жидкости в этих резервуарах неожиданно понижается, я.., мы.., ну, начинаем дышать спокойней, и луна теряет свое значение.

– Правда?

– Вот что ты со мной делала.

– Правда?

Она высвободилась, быстро взглянула на него и рассмеялась.

– Ты ведь не станешь утверждать, что это аморально, – сказала она.

Наморщила нос и скрылась в своей комнате. Он посмотрел на закрытую дверь и, может, сквозь нее, потом отвернулся.

Улыбаясь, радостно и удивленно качая головой, он накрыл клубок ужаса в себе самом новым типом спокойствия. Удивленный, очарованный, задумчивый и ужасающийся, встал под душ, потом начал одеваться.

***

Они подождали на дороге, пока такси не скрылось, потом Джейни повела его в лес. Если когда-то лес расчищали, сейчас это не было заметно. Еле приметная тропинка вьется, но идти по ней легко, потому что кроны над головой такие густые, что подлеска почти нет.

Они прошли к обросшему мхом утесу; и тут Гип увидел, что это не утес, а стена, которая в обоих направлениях уходит ярдов на сто. В ней массивная железная дверь. При их приближении что-то щелкнуло, и дверь открылась. Гип посмотрел на Джейни и понял, что это сделала она.

Дверь за ними закрылась. За ней тот же лес, такие же большие и толстые деревья, но дорожка выложена кирпичом и делает только два поворота. После первого поворота исчезла стена, а после второго, через полмили, стал виден дом.

Дом слишком низкий и слишком широкий. Крыша не остроконечная, а скорее похожа на насыпь. Когда они подошли ближе, Гип увидел, что от дома отходит прочная серо-зеленая стена. Он понял, что весь этот участок представляет собой тюрьму. И ему здесь не понравилось.

– Мне тоже, – сказала Джейни. Он обрадовался и посмотрел ей в лицо.

Гуубл.

Кто-то стоял за искривленным дубом у дома, выглядывая из-за ствола.

– Подожди, Гип.

Джейни быстро направилась к дереву и с кем-то заговорила. Гип услышал, как она сказала:

– Тебе придется. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла? Казалось, это привело к концу спора. Джейни пошла назад, а Гип продолжал смотреть на дерево. Но там, кажется, уже никого не было.

– Это была Бинни, – сказала Джейни. – Познакомишься с нею потом. Пошли.

Дверь из дубовых досок, окованная железом. Скрывается в арке, повторяя ее форму. Тяжелые, наполовину утопленные петли. Единственное окно высоко под крышей, да и оно забрано прочной решеткой.

Дверь сама, без всякого прикосновения, открылась. Она должна была бы заскрипеть, но не заскрипела. Они вошли, и, когда дверь закрылась, Гип глубиной желудка ощутил глубокую дрожь.

На полу узор из плиток, темно-желтых и коричнево-серых; этот же узор повторяется на обшивке стен и на мебели, либо встроенной, либо такой тяжелой, что она никогда не передвигается. Воздух холодный, но слишком влажный, и потолок очень низкий. Я вхожу, подумал Гип, в огромную пасть.

Из первой комнаты они пошли по коридору, который казался необыкновенно длинным, но на самом деле таким не был: просто потолок опускался еще ниже, пол слегка приподнимался, создавая совершенно ложную перспективу.

– Все в порядке, – негромко сказала Джейни. Гип скривил губы, собираясь улыбнуться, но не смог и вытер холодный пот с верхней губы.

Джейни остановилась у последней двери и притронулась к стене. Часть стены отодвинулась, открыв прихожую с еще одной дверью.

– Подожди здесь, Гип. – Джейни была совершенно спокойна и собрана. Он пожалел, что здесь так темно. Он колебался. Показал на дверь в конце коридора.

– Он там?

– Да. – Джейни коснулась его плеча. Отчасти успокаивала, отчасти подталкивала в маленькую комнату.

– Я должна сначала с ним увидеться, – сказала она. – , Доверься мне, Гип Я тебе верю. Но ты.., он...

– Он мне ничего не сделает. Иди, Гип.

Он пошел. Оглянуться у него не было возможности, потому что дверь сразу закрылась. И с этой стороны была не заметней, чем с той. Он притронулся к стене, нажал. Словно нажимает на большую наружную стену. Ни ручки, ни петель, ни замка. Края скрыты в стенной панели. Дверь просто перестала существовать.

На мгновение Гипа охватила паника, но тут же улеглась. Он сел у противоположной двери, которая, очевидно, ведет в ту же комнату, что и коридор.

Было тихо.

Гип взял оттоманку и перенес к стене. Потом сел, прижавшись спиной к панели, глядя на дверь широко раскрытыми глазами.

Попробуй дверь, проверь, закрыта ли она.

Он понял, что не смеет это сделать. Еще пет. Смутно он представлял себе, что почувствовал бы, если бы дверь оказалась закрытой. Но подтверждения своим леденящим догадкам не хотел находить.

– Слушай, – яростно сказал он самому себе, – лучше тебе чем-нибудь заняться. Сделай что-нибудь. Или просто думай. Но не сиди так.

Думай. Думай о скрывающейся здесь тайне, о заостренном лице с толстыми стеклами очков, об улыбающемся лице, которое говорит: "Умри".

Подумай о чем-нибудь другом! Быстрей!

Джейни. Одна, перед этим заостренным лицом с...

Гомогештальт, девушка, две неговорящие негритянки, дурак-монголоид и человек с заостренным лицом и...

Попытайся снова. Гомогештальт, следующая ступень эволюции. Ну, конечно, почему бы не существовать наряду с физической психической эволюции? Гомо сапиенс голый и невооруженный, но у него в черепе огромного размера комок желеобразного вещества; и поэтому он отличается от животных, от которых произошел.

Но остается тем же, тем же самым. До сего дня он стремится размножаться, стремится владеть; убивает без сожалений и угрызений совести; если силен берет, если слаб – бежит; а если слаб и не может бежать – умирает.

Гомо сапиесу предстоит умереть.

Страх в нем – это хороший страх. Страх – это инстинкт самосохранения. Страх означает, что есть надежда остаться в живых.

Гип начал думать о выживании.

Джейни хочет, чтобы у гомогештальта выработалась система морали и чтобы такие, как он, Гип Барроус, не могли быть раздавлены. Но одновременно она хочет, чтобы ее гештальт процветал: ведь она его часть. Моя рука хочет, чтобы я выжил, мой язык, мой живот хотят, чтобы я продолжал жить.

Мораль: они не что иное, как закодированный инстинкт самосохранения.

Верно ли это? А как же общества, в которых аморально не есть человеческое мясо? Это что за выживание?

Да, но те, кто придерживается установок морали, существуют в пределах своей группы. Если в группе принято есть человеческое мясо, ты тоже будешь его есть.

Должно быть название для этого кода, для системы правил, по которым индивидуум живет таким образом, чтобы помогать своей группе. Это что-то выше морали.

Допустим, это называется этикой.

Вот что нужно гомогештальту, не мораль, а этика. И я буду сидеть, с мозгами, растекающимися от страха, и создавать этический кодекс для сверхчеловека?

Попытаюсь. Это все, что я могу сделать.

Определим понятия.

Мораль: кодекс правил для выживания индивидуума в обществе (сюда входит и наш праведный каннибал, и правильность обнажения в группе нудистов).

Этика: кодекс поведения индивидуума, способствующий выживанию общества (вот твои социальные реформаторы, те, что освобождают рабов, не едят людей и так далее).

Слишком поспешно и поверхностно, но придется работать с этим.

В качестве группы гомогештальт может решить собственные проблемы. Но как единое существо:

У него не может быть морали, потому что он один.

Остается этика. "Кодекс поведения индивидуума, способствующий выживанию общества". Но у него нет общества. Пока еще нет. Нет вида: он сам свой собственный вид.

Сможет ли он руководствоваться кодексом, который будет способствовать выживанию всего человечества?

И с этой мыслью Гип Барроус ощутил неожиданное вдохновение, как будто не связанное с его нынешней проблемой. Но груз враждебности и слепого безумия неожиданно спал с него, он почувствовал себя легко и уверенно. Вот что он подумал:

Кто я такой, чтобы делать положительные заключения о морали и кодексе выживания всего человечества?

Как кто? Я сын врача, человека, выбравшего служение человечеству, уверенного в своей правоте. Он пытался заставить меня служить так же, потому что был уверен, что это единственный правильный путь. И я за это ненавидел его всю жизнь... Теперь я понял, папа. Я понял!

Он рассмеялся, чувствуя, как тяжесть старой обиды и гнева навсегда покидают его, рассмеялся просто от радости. И как будто зрение его стало ярче, свет во всем мире сильнее, мозг его обратился к теперешней проблеме, мысленные пальцы словно крепче ухватились за скользкую поверхность, схватились уверенно...

Дверь открылась. Джейни сказала:

– Гип...

Он медленно встал. Мысль его стремилась все дальше и дальше, она к чему-то приближалась. Если он только сможет схватить, сжать пальцами...

– Иду.

Он вошел в дверь и ахнул. Как будто оказался в гигантской теплице в пятьдесят ярдов шириной и сорок глубиной; большие застекленные панели спускались сверху навстречу газону – скорее даже парку – по ту сторону дома. После замкнутости и темноты, которые он видел, этот простор поражал, но одновременно сильно возбуждал. Возбуждение помогло его мысленным пальцам подняться выше, схватить крепче...

Он видел идущего навстречу человека. Быстро пошел вперед, чтобы быть подальше от Джейни на случай взрыва. Он знал, что будет взрыв.

– Ну, лейтенант. Меня предупредили, но все равно должен сказать, вы меня удивили.

– А я не удивлен, – ответил Гип. Он подавил удивление другой природы: был уверен, что голос подведет его, однако этого не произошло. – Я все семь лет знал, что найду вас.

– Клянусь Господом, – радостно и удивленно сказал Томпсон. Радость была недоброй. Через плечо Гипа Томпсон сказал:

– Прошу прощения, Джейни. До сих пор я тебе не верил, – Потом обратился к Гипу:

– У вас поразительные способности к восстановлению.

– Гомо сапиенс – выносливое существо, – ответил Гип. Томпсон снял очки. У него оказались большие круглые глаза, такого же цвета и блеска, как черно-белый телевизионный экран. Белок виден был вокруг всего зрачка, абсолютно круглого и выглядевшего так, словно вот-вот начнет вращаться.

Кто-то когда-то сказал:

– Держись подальше от его взгляда, л все будет в порядке.

Сзади Джейни резко сказала:

– Джерри!

Гип повернулся. Джейни подняла руку и оставила зажатым в губах маленький стеклянный цилиндр, меньше сигареты. Она сказала:

– Я тебя предупредила, Джерри. Ты знаешь, что это такое. Только дотронься до него, и я прикушу это. И тогда всю жизнь ты с Бэби и близнецами будешь жить, как обезьяна в клетке с белками.

Мысль, мысль...

– Я хотел бы познакомиться с Бэби.

Томпсон оттаял. До сих пор он стоял совершенно неподвижно, не отрывая взгляда от Джейни. Но вот повернул свои круглые очки.

– Вам он не понравится.

– Я хочу задать ему вопрос.

– Никто, кроме меня, не задает ему вопросов. Вероятно, вы надеетесь получить ответ?

– Да.

Томпсон рассмеялся.

– В эти дни никто вообще не получает ответов. Джейни негромко сказала:

– Сюда, Гип.

Гип повернулся к ней. Он отчетливо чувствовал за собой растущее напряжение – в воздухе, рядом с его плотью. И подумал, так ли действовала на людей голова Горгоны, даже на тех, кто не смотрел на нее.

Он вслед за Джейни прошел к нише в единственной не забранной стеклом стене. В нише стояла колыбель размером с ванну.

Он не ожидал, что Бэби такой толстый.

– Давай, – сказала Джейни. Стеклянный цилиндр по-прежнему был зажат у нее в губах.

– Да, давайте. – Сзади голос Томпсона прозвучал так близко, что Гип вздрогнул. Он не слышал, как тот идет за ними. Гип глотнул и спросил у Джейни:

– Что я должен сделать?

– Просто мысленно задай свой вопрос. Он, вероятно, уловит его. Насколько я знаю, он воспринимает все.

Гип наклонился к колыбели. Взгляд тусклых глаз, похожих на кожу пыльных черных ботинок, встретил его. Гип мысленно сформулировал:

– Когда-то у этого гештальта была другая голова. Гештальт может иметь других телекинетистов и телепортистов. Бэби, а можно ли заменить тебя?

– Он говорит "да", – сказала Джейни. – Помнишь того нахального телепата с кукурузным початком? Томпсон с горечью сказал:

– Не думаю, чтобы ты совершила такое чудовищное преступление, Джейни. Я могу убить тебя за это.

– Ты знаешь, как это сделать, – любезно ответила Джейни.

Гип медленно повернулся к Джейни. Мысль подошла ближе, или он сам поднялся выше. Как будто пальцы его наконец ощутили закругление, нашли точку опоры.

Если Бэби, сердце и центр, хранилище сути этого нового существа, всего, чем оно было и что сделало, если Бэбп может быть заменен, значит гомогештальт бессмертен!

И тут он наконец ухватил. Он все понял.

Гип спокойно сказал:

– Я спросил Бэби, можно ли его заменить, можно ли переместить его банки памяти и вычислительные способности.

– Не говори ему! – закричала Джейни. Томпсон снова погрузился в свою абсолютную, неестественную неподвижность. Наконец он сказал:

– Бэби сказал "да". Я это уже знаю. Джейни, ты ведь тоже это знала?

Она издала звук, похожий на сдавленный кашель. Томпсон сказал:

– Знала и не говорила мне. Конечно, не говорила. Бэби не может разговаривать со мной. А вот другой сможет. Я могу прямо сейчас все извлечь из лейтенанта. Кончай со своей мелодрамой. Ты мне больше не нужна, Джейни.

– Гип! Беги! Беги!

Они поворачиваются, поворачиваются, как колеса, как...

Гни услышал крик Джейни, новый крик, затем скрежещущий звук. Глаза исчезли.

Он пошатнулся, прижав руки к собственным глазам. В комнате продолжал звучать нечленораздельный крик. Гип посмотрел сквозь пальцы.

Томпсон качался, голова его раскачивалась, едва не касаясь плеч. Он пинался и толкался локтями. Держала его, закрывая ему глаза руками и упираясь коленом в спину, Бонни. Именно она и кричала нечленораздельно.

Гип бросился вперед с такой скоростью, что в первые три шага едва касался пола. Он так крепко сжал кулак, что заболели пальцы. Удар, в который он вложил весь гнев и все страдания минувших лет, пришелся Томпсону в солнечное сплетение, и тот беззвучно упал. Негритянка тоже, но, она перевернулась и легко вскочила на ноги. Подбежала к Гипу, улыбаясь как луна, дружески сжала руку, потрепала по щеке, продолжая нечленораздельно бормотать.

– Спасибо! – выдохнул Гип. Повернулся. Джейни поддерживала другая негритянка, такая же голая и мускулистая. Джейни обвисла у нее на руках. Джейни! – закричал Гип. – Бонни, Бинни, она...

Девушка, державшая Джейни, что-то забормотала. Джейни посмотрела на Гипа с крайним удивлением. Потом ее взгляд перешел на неподвижную фигуру Джерри Томпсона. Неожиданно Джейни улыбнулась.

Продолжая бормотать, девушка, державшая Джейни, протянула руку и схватила Гипа за рукав. Она указала на пол. Под ногами лежал раздавленный стеклянный цилиндр. Из него вытекала струйка жидкости.

– Смогла ли я раздавить? – спросила Джейни. – Да у меня не было ни малейшей возможности, как только на меня села эта бабочка. – Она неожиданно стала серьезной, выпрямилась и оказалась в его объятиях. – Джерри.., он...