Текст книги "Небо — пусто?"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

– Ты что, мать, над собой сделала? Костями бренчишь?!

Она улыбнулась, натужно, не очень ещё отойдя от унизительного стояния у всех на обозрении, отрезала ему его любимую горбушку, усадила пить чай.

К горбушке Кроль не притронулся, а чай прихлёбывал с удовольствием.

– Правы вы были, бабки, – сказал вдруг, после долгого молчания. – Крутая досталась мне судьба. Но винить некого, сам польстился на внешнее, сам – ослеп, теперь – расплачиваться до могилы.

– Глупости, – возразила она. – Разойдись. Разве не найдёшь себе хорошей девушки?

– Э-э-э, мать, у нас общий бизнес. Она всё прибрала к своим рукам. Мне не шевельнуться. Она не даст мне видеть Катьку, – сказал горько. – Не отдаст денег, мною заработанных. Даже исподнего моего собственного мне не отдаст. Да и жить где?

– Как «где»? Здесь! – загорелась она, принялась уговаривать: – Уходи в чём есть. Я тебя пропишу здесь. Откроешь мастерскую в родном дворе.

Он смотрел в окно своим голубовато-зелёным взглядом, и вовсе не весёлыми были его веснушки.

– Мне у тебя бывать нельзя, – сказал. – Я сейчас вроде у родителей. Виточка спелась с ними. Уже сейчас, я уверен, звонит им, интересуется, прибыл ли? Будет мне баня.

– И к Петько не можешь съездить?

– Только по рабочим делам и при ней – в праздники. Правда, по телефону разрешают говорить с ним. Единственный человек, на которого не наложила лапу. Не баба – целое правительство. Она и диктатор во главе того правительства, и каждый из тех, кто осуществляет власть диктатора.

– Ты совсем одурел. Зачем тебе терпеть?

Он пожал плечами.

– Один раз я выглядел мужиком – когда побил окна подонку. Кишка у меня, мать, тонка, тряпка я, не могу гаркнуть, не могу стукнуть кулаком по столу. Они с тёщей, только я рот открою, из меня сделают бифштекс.

Она горестно смотрела на своего Кроля. Погибает, как и все они, хотя вовремя вписался и в новую экономику, и с политикой в ладу.

– Пить я было начал, так они – хором – такое устроили партсобрание, что я не могу глянуть в сторону бутылки.

– Ну это как раз дело.

– Дело-то дело, а терпеть как?

– Без всего уйди! Налегке. Чёрт с ними. Уйти-то куда есть.

– Катька… – сказал он.

– Что «Катька»? Не беспокойся, они сделают из неё такую же, какие сами…

– Н-не знаю, – возразил Кроль. – Может, да, а может, и нет. Она меня любит. «Па, почитай», «Па, послушай», «Па, пойдём в зоопарк». Льнёт ко мне. Отдушина моя. Уж этого-то они мне запретить не могут – чтобы я читал ей или чтобы мы с ней сходили в зоопарк. До зоопарка Виточка довозит нас сама и подъезжает за нами, к определённому часу.

– На «Запорожце» ездит? – удивилась Дора.

Кроль усмехнулся:

– «Запорожец» – моя машина. На «Тойоте»! Есть такая иномарка. Летает, не ездит!

– Что же делать? – спросила Дора подавленно.

– Терпеть. Ради Катьки. Может, мы с ней составим коалицию? Погоди немного, мать. Я не забыл тебя и не бросил. Роздыху мне нету. Даже позвонить не смею, она торчит рядом всегда, как шпик, контролирует каждый шаг, каждое слово по телефону. Я пошёл, мать. Терпи. Я люблю тебя. Но что делать, сам виноват, что влип по уши. – Кроль пошёл к двери. Она за ним. – Было бы у меня, тысяч шесть-семь, – сказал вдруг, – я бы, может, и нашёл выход.

– Да это же не так уж и много!

– Долларов, мать. Были бы у меня, закрутил бы такое! Вложил бы их в своё собственное, без Виточки… – Он оборвал себя на полуслове. – Петько начинает… верняк. – Он стал рисовать картину ослепительного будущего – с ней и с Катькой в одной квартире. – Да, видно, не суждено, – развёл руками. Обнял её.

Всю ночь не спала. И за ночь выработала план: она пропишет Кроля к себе, пусть будет у него спасение от Виточки, мало ли как жизнь повернётся? А квартира – это квартира. Единственное, что может она сделать для Кроля…

3

Чуть свет отправилась в ЖЭК. В праздничных лодочках.

Раньше ЖЭК был её домом – при нём жила, и в нём десятилетиями работали все свои – из их двора.

Сейчас перед ней незнакомые. И всё больше – молодые. Когда успели поменяться?

Паспортный стол открывается в десять. Она терпеливо переждала час возле клумбы, на своей любимой скамье, с которой любовалась маленькой Катей и маленькой Дашей.

Даше уже девять. Время не бежит, летит, не успеваешь ухватить его за хвост.

И их Катьке уже почти семь.

Рудька написал – «Ты права, страшно жить здесь, и мы удираем за границу». Где-то он сейчас? Зошка жену привёл в дом.

Человек за человеком. Ребёнок за ребёнком. Сколько их выросло в её пригляде, в её заботе – перед глазами? А она себя ощущает восемнадцатилетней. На этой цифре застыла – Акиша на фронт ушёл, когда ей восемнадцать исполнилось. И всё кажется, вот он вернётся и они наконец жить начнут.

Как жадно будут они жить! Прежде всего в институт поступят…

Она усмехнулась – «в институт поступят!»

Встала, пошла к ЖЭКу.

В паспортном столе её встретила молодая, сильно крашенная девица с распущенными русалочьими волосами, чем-то похожая на ту, что работает в Наташином магазине.

– Кто он вам? – спросила она Дору.

– Сын.

– Свидетельство давайте.

– Какое свидетельство?

– О рождении.

Дора с открытым ртом уставилась на неё.

– Это моя квартира или не моя?

– Ваша.

– А почему я не могу прописать в неё того, кого хочу?

– Можете. Дайте свидетельство о рождении сына.

– Нету.

– Если потеряли, восстановите в архиве. А коли он вам не родной сын, платите.

– Сколько?!

– Шестьдесят тысяч.

– Сколько?

– Шестьдесят тысяч, – повторила равнодушно девица.

Дора так и не закрыла рта, ошалело смотрела в её крашеное лицо.

– Следующий. Отойдите, гражданочка, пока думаете. Мне работать надо.

Прижавшись к жёлтой облупленной стене, стояла Дора и никак не могла осознать, что же такое сказала ей девица. Шестьдесят тысяч рублей? А она получает пятьдесят тысяч. Не может же она уморить с голоду своих зверей!

– Знаешь, Соня, – сказала она за их скудным общим обедом, – в последнее время мне часто в голову приходит… открыть газ, как Наташа сделала. Выхода нет. Заработать не могу. По привычке мету двор, но кому это нужно? Даже мальчишки теперь не в игры играют, а деньги зарабатывают. И платить мне никто ничего не платит.

– Да, – сокрушённо согласилась Соня Ипатьевна, – я ходила, просила, говорят: «Прости, сами еле сводим концы с концами», а новые даже двери не открывают. Буркнут – «Нам не нужно», и всё. Я пыталась объяснить: «Как не нужно, на машине по льду и снегу не проедете зимой». «Вот зимой и поговорим» – отвечают. Я решила, зимой буду дежурить весь день, не отойду от того, кто на машине, пока денег не даст. Мне что… для тебя не стыдно…

Дора покачала головой:

– Нет, Соня, не получится. Они тебя размажут по асфальту или отшвырнут. Они как Виточка. А ты – кто? Божий одуванчик. Это для меня ты – сила, а для них… Нет, Соня, мы свой век отжили. У меня одно большое дело осталось: квартиру на Кроля оформить.

– Что же проще? Пропиши.

– Шестьдесят тысяч. Где возьму? Да и всё равно, я уверена, нужно будет свидетельство.

– Слушай, напиши завещание или дарственную. По закону. Заверь у нотариуса. У меня есть честная женщина. Живёт, правда, отсюда далеко, но доедем как-нибудь.

– Тоже деньги нужны.

– Я позвоню ей сейчас. Всегда помню её телефон. Пока Соня говорила по телефону, Дора гадала – как подработать денег? Она умеет стирать, готовить, убирать, сидеть с детьми. И – больше ничего.

И вдруг ей пришла в голову идея. Новые жильцы… Те, что Соне дверей не открывают. Наверняка барчуки. Наверняка им нужна обслуга. И наверняка не у всех домработницы есть. Зато у всех у них машины – иномарки, значит, они – богатые. Она развесит объявления на квартирах этих новых жильцов. Уж она-то наперечёт знает, из какой квартиры уехали. Кто-нибудь да наймет её! Вот она и заработает на завещание.

– Девятьсот, – сказала Соня, положив трубку на, рычаг.

– Что – «девятьсот»?

– Стоит оформить завещание. Она берёт девятьсот.

И тут Дора вспомнила о тех девятистах, что оставила «на червячка». Удивительно, почему оставила именно девятьсот?

– И всё? И ничего больше не надо? – спросила она, вставая из-за стола и снимая тапки. Сейчас наденет свои «лодочки» и – в нотариальную контору, к Сониной знакомой!

– Ничего, – отвечала Соня Ипатьевна.

– Поедем! У меня от пенсии осталось девятьсот. На еду заработаю, – она распахнула шкаф, сняла с плечиков и надела плащ, сунула ноги в лодочки.

– Не можешь немного подождать? Я должна хоть час-полтора полежать, а то не доеду никуда.

Так и не сняв плаща и лодочек, Дора уселась писать объявления. Попробует развесить пока три. Что выйдет?

Никого не встретила на лестницах, налепила объявления и уселась на своём роскошном диване ждать Соню.

4

Катя любит Кроля. Не так всё безнадежно. Не одинок Кроль. Есть живая душа рядом.

А ведь Катю, пожалуй, и не узнать. Вытянулась, небось. Какая она? Волосы, глаза? Сохранились ли веснушки? На фотографиях не видно.

Катю перебивает телефонный звонок.

– Простите, вы повесили объявление? – приятный мужской голос. – Можно к вам зайти? Какой у вас номер квартиры?

– Да, да, конечно… – Дора сказала номер квартиры, положила трубку. Кинулась к зеркалу, поправила волосы, подошла к двери, приоткрыла.

Стёпка зарычал, когда увидел гостей, вскочил, сбросив с живота Ксена. Тот недоумённо забурчал, но тут же стал потягиваться и с любопытством воззрился на рычащего Стёпа.

– Ой, простите, – сказала Дора, схватив Стёпа за поводок и едва удерживая его.

Вошли девушка и мужчина – оба высокие, под стать один другому. У мужчины плечи – широченные, волосы чем-то помазаны, уложены аккуратно, волосок к волоску. У девушки волосы – длинные, как у той, что в паспортном столе ЖЭКа, – похоже, в Америке такая мода, раз московские девицы пораспускали свои…

– Вы хотите заработать деньги? Правильно я понял ваше объявление? – продрался вкрадчивый вопрос сквозь Стёпкино рычание.

– Да, – кивнула Дора. – Я могу делать любую домашнюю работу. Подождите, пожалуйста, я уведу собаку.

Не спрашивая её, без приглашения, гости двинулись за ней, жадно оглядывая каждую половицу и каждую стенку. Девица и в кухню, и даже в туалет заглянула.

– Работы у меня нет, а предложение есть, – мужчина заговорил сразу же, как только она кивком пригласила их садиться к столу в гостиной и сама уселась на своё место, впился в неё взглядом, серым, весёлым. – До последней минуты будете сыты, благополучны.

– Любая вещь будет доступна вам. И, главное, инфляция никак вас не коснётся, – добавила девица.

Почему-то Дора стала потная, хотя даже в жару не потела, может, из-за худобы. Несмотря на Стёпкины рычание и лай, она слышала сердце – оно толкало её изнутри, как человек, пытающийся, сдвинуть тяжёлый предмет.

Она не понимала происходящего. Почему-то было не по себе.

Совсем, совсем не такая девица, какой должна быть девушка в её возрасте. Что непривычно? Сильно крашенные глаза, с подведёнными веками, неестественно розовые щёки, ярко накрашенные губы, как у кинозвёзд в сериалах – «Богатые тоже плачут», «Просто Мария», «Моя вторая мама» и других. Да сейчас их, подобных, сильно раскрашенных девиц сколько угодно на улицах. Что-то – незнакомое в этой породе. А может, и знакомое. Что-то общее с Виточкой, хотя Виточка почти не красится…

Одета тоже вроде уже привычно. Кожаная мини-юбка, длинная яркая блуза, к Дора в упор разглядывала её.

Они не представились. Без имени. Без фамилии.

– Чего вы так смотрите на меня? – спросила девица.

– Знакомлюсь, – ответила Дора, покраснев. И перевела взгляд на мужика: – Пока ничего не понимаю. Работать не надо, а обеспечена буду. Это как?

Мужчина ослепительно, весело улыбался ей.

– Чего ж тут не понимать? – спросил он своим красивым баритоном. – Вы не вечная, так?

– Ну? – удивилась Дора. – Так же, как и вы, как и эта красавица.

– Естественно. Не в бровь, а в глаз. В разумности вам не откажешь, все мы, люди, не вечные. Но пожить хорошо, в удовольствие, хочется всем. Не так ли?

– Ну? – сказала опять Дора. Ожидание, неизвестность томили ее. – Скелет вам мой, что ли, ну – жен для изучения в мединституте? Слыхала я, продают себя люди. Не всё равно, где костями греметь, пусть хоть науке послужат.

Мужчина захохотал. Стёпка снова зашёлся в лае.

– Очень точно вы о скелете сформулировали, – похвалил он её. – Однако не так уж и наивен наш простой советский человек. Понимает ситуацию. Наше предложение приблизительно в той же плоскости. Ваш скелет нам не нужен, ибо мы не из медицинского института.

– А откуда? – поинтересовалась Дора. – Обо мне вы, похоже, уже всё знаете. Я тут на виду, а вы-то кто?

– Мы работаем в фирме, мамаша. Занимается наша фирма недвижимостью. Сечёте?

– Что? – не поняла Дора последнего слова.

– Это значит, что мы занимаемся квартирами и домами.

– Как занимаетесь?

– Это значит – продаём, скупаем, перепродаём. Работаем с населением.

– А ко мне зачем пришли? Мне квартира не нужна,

– Нам нужна! – воскликнула девица по-детски удивлённо.

Стёпка заскрёбся в дверь и зарычал.

– Но я пока жива и живу в ней. Может, ещё двадцать лет протяну? И такое случается.

– Погодите, разговор куда-то не туда свернул, – мужчина выстрелил взглядом в девицу. – Наше предложение и заключается в этом. Живите на здоровье, а мы купим её у вас. Сами говорите, всё равно, где костями греметь после смерти. Зачем вам она, когда вы умрёте? Зато сейчас, в трудный период для всех нас и, думаю, для вас, получите большие деньги.

Сердце проскочило в голову и – билось в череп. Дора ничего не понимала.

Она собирается оставить квартиру Кролю – через какие-нибудь полчаса завещание ему писать идёт.

– Я не могу продать квартиру вам, – сказала она. – Я хочу оставить её сыну.

– А у вас нет сына! – воскликнула удивлённо девица. И снова мужчина выстрелил в неё взглядом…

– Откуда вы знаете, кто у меня есть, а кого нет? – Почему-то возникла перед глазами девица 1 из паспортного стола, чем-то неуловимо похожая на эту.

Стёпка завыл – уже устал и лаять, и рычать, и скрестись. Подвывал обиженно, почему его не слушают, почему на него не обращают внимания? Ксен уселся у двери и мяукал, чтобы его пустили к Стёпке. Но Дора не замечала своих питомцев – смотрела на девицу и мужчину по очереди.

Они явно выдали себя.

– Честно говоря, мы, прежде чем прийти к вам, наводили справки – выясняли, есть ли у вас родственники?

– А тогда при чём тут моё объявление о работе, если вы собрали сведения в ЖЭКе? – спросила она. И решительно сказала: – Сведения ваши неверные. И ничего мне не нужно. Квартиру продавать не хочу. Оставляю сыну. – Тут же Стёпка перестал выть, а Ксен – мяукать, он улёгся у двери, протянув в щель между дверью и полом свои тонкие лапы. И, видимо, с той стороны улегся Стёпка.

Тихо. Так тихо, что даже не по себе. Не бывает так тихо, когда столько людей и зверей под одной крышей.

Мужик весело улыбнулся.

– Вот и хорошо решили, умно. Зачем вам, с другой стороны, деньги? Подумаешь, какие-то пятнадцать тысяч долларов! Зачем они нужны? Мы – простые советские люди – привыкли отказывать себе во всём, привыкли голодать, привыкли ходить в одной и той же одежде годами! Нам лишь бы идея… – Он откровенно издевается над ней!

– О какой идее вы говорите? – спрашивает Дора, а сама неожиданно слышит слова Кроля – «Были бы у меня тысяч шесть-семь, я бы, может, и нашёл выход», «…долларов, мать!» «Были бы, я бы закрутил такое, вложил бы их в своё собственное дело… без Виточки… Петько начинает… верняк…», «И квартиру бы потом себе сделал бы, и Катьку обеспечил бы… Домучился бы, пока ей не исполнится двенадцать, тогда на суде она поимеет право голоса… И отвалили бы мы с ней в новую жизнь. Жили бы с тобой втроём. Я вкалывал бы. Ты растила бы Катьку».

– Дурили нам голову семьдесят лет, дурят сейчас, – говорит мужик, – для родины надо жить. А я – возражаю. Для себя надо успеть пожить, без оглядки на начальничков. Надо успеть взять от жизни всё, что можно.

Пропавший Акишка, погибшая – жертвой перестройки – Наташа, «Покаяние»… – в одну секунду проскочили перед глазами. И как-то непонятно сплелись с тем, что говорил мужик.

– Правду говорите, – признала она, с любопытством глядя в весёлые глаза. – Околпачили нас искусно, голову задурили и пыли в морду достаточно напустили, чтобы мы ослепли. Вы – туда же, дурите голову. Говорите, какой ваш интерес, – приказала она.

На мгновение прилипшая к лицу улыбка стала удивлённой, но мужик быстро сбросил удивление и заговорил доверительно и открыто:

– Наш интерес очевиден. Недвижимость – единственная ценность. Пока вы живы, живите. А умрёте, квартира – наша. У вас купим за пятнадцать, а потом продадим за сто тысяч, вот и весь наш интерес. Квартира – валюта. Да ещё в старом доме! Стены – непробиваемые, слышимости никакой, хоть убивай, добротно всё, от проводки до унитаза.

– Унитаз нам меняли, – вставила ехидно Дора.

– Я имею в виду подводящую систему. Сделана без халтуры.

– Тоже переделывали всё.

Мужик махнул рукой.

– Да, вам очки не вотрёшь. Не похожи вы на дворника.

– И это знаете? – удивилась Дора.

– А кто не знает вас в этом дворе? Все удивляются, зарплаты не получаете, а продолжаете убирать.

– Душа болит, – сказала Дора и прикусила язык. Не нравятся ей эти гости, нечего с ними по-человечески.

«Были бы у меня тысяч шесть-семь, я бы, может, и нашёл, выход…»

Выход…

– Мы не торопим вас, – сказал мужик и встал. Стёпка снова залаял. Ксен вскочил, снова стал царапаться в дверь и мяукать. – Вот вам телефончик, – мужик протянул ей карточку. – Насильно мил не будешь. Насильно дела не сделаешь. У нас всё честно. Вы подписываете купчую, мы вам – пятнадцать тысяч на стол. И, учтите, доллары не поддельные, настоящие. Мы уважаем и себя, и продавца, не собираемся влипать ни в какие истории с фальшивками. Нам дорога наша честь. А выгода и вам и нам. Вы – сыты, мы – в будущем – с вашей квартирой.

Стёп продолжал яростно лаять. Она смотрела в окно. От обеденного стола неба не видно, лишь – клумба, песочница на горушке и лавка, на которой она любит сидеть. Сейчас там пусто. За годы перестройки двор перестал быть домом, в котором живут люди, – теперь всяк норовит сбежать поскорее в свою нору, словно и детям перестало быть нужным гулять и играть.

«Шесть-семь тысяч… долларов, мать!»…

– Я не люблю уговаривать, – уговаривал её мужчина. – Вы не ребёнок. Есть голова на плечах. Нужно – вперёд, вот он я. Не нужно – чао.

– Я согласна, – сказала Дора неожиданно для себя.

Стёпка исходил не свойственной ему злобой, сосало под ложечкой, кровь била её по тощим костям и по черепу.

На стол с маху плюхнулся бежевый, с блестящими креплениями чемоданчик.

Пятая глава

1

…Через какое-то время всё было кончено. Она сидела одна перед столом, на котором лежала копия купчей и стопка зелёных банкнотов.

Доллары у неё дома! В её квартире, которую ей подарил Егор Куприянович.

Стёпка ходит вокруг стола, стульев, нюхает следы гостей и – рычит. Ксен следует за ним по пятам, задрав хвост, а за Ксеном несутся три котёнка и пытаются поймать его хвост.

Страх, что гонял по ней сердце, и ощущение опасности, сменились безразличием, смешанным с глубокой усталостью, когда и руки не поднять.

Полчаса, и изменилась вся жизнь.

Егор Куприянович подарил ей квартиру – в том дворе, в котором она прожила почти всю свою жизнь, если вычесть главные годы – с родителями, Акишкой и Скворой.

Стены, пол, потолок, вылизанные углы, светлые окна, выходящие на клумбу и горушку, которые она сделала своими руками, – её.

Были её. Они были и Акишкины. Акишка ходил по Сверкающим половицам вместе с ней. И сидел на кухне под розовой тёплой лампой и пил чай. И ложился с нею в её девичью постель и шептал на ночь не затёршиеся от повторения слова: «Я люблю тебя», «Вернусь, сразу поженимся». Акишка располагался в снах хозяином – живой и стесняющийся своего роста и своей худобы.

Эта квартира предназначалась Кролю, единственному из рода человеческого, называющему её – «мать», Кролю-мученику, Кролю – любящему её и не смеющему подарить ей свою любовь, как дарил до Виточки.

А теперь квартира – чужая.

В ней не может оказаться Акишка, теперь это не его дом. Её нельзя подарить Кролю.

Вот зелёненькие, новенькие, чистенькие бумажки – вместо единственного пристанища за жизнь, в котором она разместила всех, кого любила.

«Но ты сделала это добровольно. Но твои звери будут сыты», – убеждает себя Дора. И – встаёт. Конечно, она сделала это для того, чтобы выжил Кроль, чтобы спасся от Виточки. И она доживёт свою жизнь в своей квартире. Она обеспечит зверей мясом и рыбой. И она подарит Кролю будущее.

Подошла к телефону, открыла записную книжку.

Вот она, бывшая работа Кроля. И там продолжает работать Петько. Не тронула Виточка Петько. Да и как могла вышвырнуть его из жизни Кроля, если он был свидетелем их свадьбы, чем способствовал строительству «сооружения», называемого их браком? Кроль говорит, Петько терпеть не может Виточку, жалеет его.

Услышав знакомый бас, Дора осела на стул возле телефона, так сжало сердце. Сколько раз Петько приезжал к ней вместе с Кролем и она кормила обедом, поила чаем обоих! Петько – тоже родной ей.

– У меня есть для Кроля то, что ему нужно, чтобы начать новую жизнь, – сказала она, пытаясь совладать со своим сердцем и голосом. – Попроси его срочно, очень срочно приехать ко мне. Придумай что-нибудь, что тебе нужно, выпроси его у Виточки!

– Теть Дор, что с тобой случилось? Ты не волнуйся так. Я придумаю. Я достал ему кое-какие детали для иномарок. А скажу, что не достал, а только предлагают нам и нужно срочно ехать разговаривать. Она отпустит. Успокойся. В лучшем виде прибудет к тебе. Жди.

И, словно сила непонятная повела её, она сказала:

– Петько, можешь ещё мне кое в чём помочь? Есть же добрые люди вокруг! Не все же перевелись! Пожалуйста, срочно найди тех, кто возьмёт у меня хоть часть кошек.

Петько ответил не сразу.

– Нн-не знаю, тёть Дор. Сейчас с этим трудно. Себя-то не прокормишь. Но я что-нибудь придумаю. Не волнуйся так. Что случилось-то у тебя? Жди меня послезавтра. Завтра у меня зарез, а не день. Прибуду к тебе в лучшем виде.

Да, что с ней? Как, почему вырвались слова о кошках?

Почему ей кажется, что её видно со всех сторон, словно стены рухнули и она оказалась на висящей над пропастью площадке – голая?

Поставила чайник и отдала зверям всю оставшуюся еду, которую нужно было растянуть на два дня.

– Ешьте, – сказала она. – Сейчас пойду и накуплю вам рыбы и мяса. Хищники вы, вам нужно есть рыбу и мясо и не думать о том, что корова и рыба были когда-то живыми. – Она вспомнила человечину, которую купила Наташа. Кто знает, может, её звери и сейчас едят человечину? Только кто убил?…

Посмотреть бы на того, кто убил того человека? Мужчину? Женщину?

Себя в смерти Наташи винила, а сейчас, как учебником, растолкована истина – Наташу, а теперь и её, убивает её особая страна: «Убирайтесь!», «Очистите место!».

Зелёные, узкие, вытянутые в бока бумажки – костёр, до кухни достаёт жар его. Она не дотронется, она не коснётся их, потому что не может победить страх, и потому, что они – такие невинные на вид – уничтожили её дом.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Вдруг они вернулись – отобрать деньги? Но Стёпка не залаял, он ткнулся носом в дверь. Поскуливал и махал хвостом.

– Слава богу, ты пришла, – сказала Дора и повела Соню сразу в гостиную, несмотря на то, что чайник уже булькал. – Вот, – сказала, показывая на чужеземные стопки, притворяющиеся безобидными. – Мы не идём с тобой писать завещание, я продала квартиру.

– Как? Когда? Зачем? – спросила Соня. Она стала очень бледная.

– Мы все будем сыты…

– Сколько дней, месяцев, лет? Этих денег на всю жизнь не хватит. А что потом?

– Хватит, – строго сказала Дора, с непонятной для неё самой уверенностью. – Дам Кролю. Он говорил, ему нужны деньги, чтобы вырваться от Виточки.

Соня выпрямилась.

– Почему ты не позвонила мне, когда они… пришли? – едва шевелила она губами. – Почему не позвала меня?

– Ты должна была поспать. – Дора пошла на кухню. Соня – за ней, бормоча испуганно: «Полтора часа разрушили жизнь». Дора выключила чайник и повернулась к Соне: – Ты возьмёшь к себе семь тысяч и спрячешь их как можно лучше. Только мне и Кролю скажешь, где они будут, на случай твоей смерти.

– А ты куда? А ты где будешь? Почему они не могут остаться у тебя?

– Потому что… я не знаю, почему… Бери семь тысяч и неси домой. Сейчас же. Я прошу тебя… Я не могу выйти, Кроль едет ко мне… Пожалуйста, обменяй сколько-нибудь нам на жизнь… в сберкассе меняют.

– Я знаю, – сказала Соня. – Я видела.

– Обменяй, только осторожно, спрячь потом поглубже. И, пожалуйста, купи что-нибудь к чаю и поесть – нам и зверям. Им мясо и рыбу, Ксену и котятам молока. Пожалуйста, Соня. Я не могу выйти, – повторила она. Её била лихорадка, что родилась из страха, из непонятного волнения, из недовольства собой. Она грешила на зелёненькие – унесёт Кроль, унесёт Соня, и она успокоится, и всё войдёт в берега.

Что бы ни случалось в её жизни, в глубине души всегда жила уверенность – она сделала всё так, как смогла, и оставалось – спокойствие. Сейчас спокойствия не было.

– Почему верховодят они? – спросила Соня, осторожно отсчитывая сотенные бумажки. – Что с нами? Это тяжёлая болезнь.

Дора смотрела в окно… На Мадлену, идущую по тротуару к их подъезду – под руку со своей девочкой.

Даше всего девять, а какая высокая, до плеча Мадлене. Они о чём-то разговаривают. Девочка поднимает худенькое личико к Мадлене.

Глаза у Даши точно такие, какие у Сидора Сидорыча, – чуть водянистые, с искорками, вспыхивающими во время разговора.

– Я пошла, – говорит нерешительно Соня.

– Да, иди, – отвечает Дора. А как только хлопает дверь, бредёт в спальню и ложится.

Первый раз за всю свою жизнь она легла днём. Даже когда заболевала, что бывало, правда, довольно редко, перемогалась на ногах. Она всегда была нужна. На посту, в своём дворе.

Никогда не ковырялась в себе, к себе не прислушивалась, а сейчас так и тянулась вся – понять, что с ней.

Бабка Верона или, как все звали Верону, – Ворониха, что первая встретила когда-то её в их доме, говорила про того, кому неможется или у кого всё валится из рук: «Сглазили сердешную (ого), напустили Дьявола».

Нету бабки – снять сглаз. Давно нету бабки.

И в церковь её ходить не приучили. Когда она смотрит в небо, кажется, есть Бог, и Акишка вместе с Ним ждёт её. А сейчас, когда в её стране расправили хрустящие крылья зелёненькие, когда в её собственном доме царят они и дух их владельцев, распорядителей чужих судеб, когда у метро и вокзалов, в переходах и перед подъездами застыли в обречённых позах старухи, со своими любимыми вещами – осколками прожитых ими жизней, она всем своим незнакомым – осквернённым, сотрясаемым лихорадкой телом чувствует: Бога нету.

Был бы, разве увёл бы от неё Акишку, разве сжёг бы кроткую мать, разве допустил бы кровь в родной стране, когда снова, как и десятилетия назад, брата столкнули с братом, родителей с детьми, народ с народом? Допустил бы унижение всех тех, кто не умеет делать деньги и заниматься бизнесом (тоже иностранное слово, которое пришлось выучить)? Разве убил бы Наташу?

Нету Бога, и небеса пусты.

– Мать! – крикнул Кроль с порога и сразу пошёл в спальню, не заметив зелёненьких. – Что с тобой, мать? Заболела? – Он присел на корточки перед ней и стал гладить по голове.

Никто, кроме Акишки, никогда не гладил её по голове, и она, под рукой Кроля, – не шевелилась и не дышала.

А когда он встал, видно, ноги затекли, она встала тоже.

– Там тебе деньги… бизнес без Виточки.

Он смотрел не понимая.

– Деньги? Откуда? Откуда они на тебя свалились?

– Я продала квартиру.

Теперь сел он.

– Там восемь тысяч долларов. Дали пятнадцать. Семь я отдала Соне, чтобы она спрятала. Мы будем на них жить. Кошек нечем стало кормить.

У Кроля по золотистым веснушкам потекли слёзы.

– Прости меня, мать, – сказал он. – За Виточку… перестал помогать… вынудил тебя… – Слова рвались, комкались, но она поняла. И теперь она гладила по голове его.

Они молчали. И ей стало в этой их ласке и в тишине легче. Её сын. Её маленький мальчик. Душа её Акишки. Подумаешь, квартира. Разве важно, что будет с этой квартирой после смерти?

– Они оставили свои координаты? – спросил Кроль, успокоившись под её рукой.

Она кивнула. Протянула ему визитную карточку.

Кроль пошёл к телефону.

– Что ты хочешь делать? – испугалась она.

– Вернуть тебе твою квартиру, а им – их деньги.

– Я собиралась сегодня написать завещание на тебя. И мы с Соней договорились с нотариусом. Но они пришли… И потом… я подумала… квартирой опять воспользуется Виточка. А твой бизнес будет – твоё дело, твоя жизнь. Ты говорил, если бизнес пойдёт, ты сумеешь позже купить квартиру. А деньги отдать я не могу. Соня уже сейчас покупает на эти деньги нам и животным еду. Мне нечем их кормить. Ни рубля. – И тут она вспомнила о тех девятистах, которыми хотела заплатить нотариусу. – Я соврала… я забыла… у меня же есть девятьсот! Надо было их дать Соне, – сказала она растерянно.

Кроль тяжело сел на стул.

– Ничего не предпринимай, – сказал он наконец. – Я попробую достать денег, столько, сколь-; ко Соня Ипатьевна истратит. Я попробую у Петько в мастерской подработать – для тебя. Давай избавимся от этих денег. Плевать я хотел на Виточку.

– Нет, – сказала жёстко Дора. – Ты не рвись. И не мучай себя. Дождись, пока Кате исполнится двенадцать. На суде её выбор, с кем жить, окажется решающим.

– Этого ждать ещё больше четырёх лет…..

– Ничего. Мы с тобой подождём. А потом начнём новую жизнь. Я буду вам готовить…

– Квартира не твоя…

– Пока жива, моя. А там ты купишь другую.

Кроль не стал пить чай. Он очень спешил. Ему дали мало времени на запчасти. Уходил он согнувшись, на Дору не взглянул. В дверях сказал:

– Прости меня, мать, – и совсем уже на площадке: – Спасибо, мать!

2

На другой день исчез Стёпка.

Он, как всегда, носился по двору, пока она меда тротуар и мостовые.

Этот день не задался с самой первой минуты, У неё сломалась лопата.

Лето, и лопата – бесхозна. Подмела спортивную площадку и зашла в свой дворницкий чулан. Зажгла свет.

Когда-то давно Кролю подарили мотор от «Волги», и он спокойно лежал на деревянной невысокой полке. Мыши ли подточили стояк полки, а может, плохо обработано было дерево и подгнило, а может, и подмыло пол… но – полка рухнула с одного бока, и мотор свалился прямо на лопату. Тяжёлый, он обрушился на неё всей своей тяжестью.

Она, Дора, сама виновата – плохо поставила лопату: верх ручки припадал к стене, а сама деревянная: основа была выдвинута чуть не под самую полку.

Прадедова, дедова, отцова лопата, изготовленная на века, перестала существовать.

Стояла Дора над ней, как над могилой матери.