Текст книги "Небо — пусто?"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
– И я думаю, пропал. Что делать, Петько?
Петько пожал плечами.
– Развести при первой возможности. Ребёнка отнять. Хотя у такой отнимешь разве? Тигрица. Ты не кисни, тёть Дор, тебя он любит, может, и ничего… тебя не затронет…
– Так не бывает. Его затронет, меня – затронет.
– Вы что тут скучаете? – подскочила Виточка. – Пойдём, свидетель, потанцуем! – Виточка жрёт глазами Петько. Чуть не на колени прёт к нему, прижалась животом к его ногам.
Петько встал.
– Со мной не побалуешь, – усмехнулся. – Я тебе не Кроль. Мне в нужник надо. А ты дуй до мужа, – похохатывая, Петько двинулся в коридор.
Дора почувствовала – а ведь Петько гаркнуть хотел, да свой порыв обратил в хиханьки-хаханьки. Умный. Не хочет Кроля потерять – ведь коли Виточка восстанет против него, прощай, Петько, лучший друг!
Так и ей надо: вглубь, внутрь загнать свою антипатию к Виточке, открытая война повредит, а не поможет. И Дора улыбнулась:
– Может, покушаешь чего, Виточка?
Ненависть к Виточке родилась из игры и лжи, из раздражения, почему ей приходится прятать свои истинные чувства, из страха потерять Кроля, из радости рабства Кроля, из его сияющих слепых глаз, из его восторженного голоса «Мать, ты только посмотри, как она вилку держит», из Виточкиного музыкального возмущения – «Как я говорила посуду ставить?» и из ежедневных мелких деталей, что иголками впиваются в её, Дорину, плоть, и жгут, и кровоточат. Вся усеяна иглами, они торчат внутрь. Любое движение причиняет боль. Но ненависть свою Дора загнала вглубь. С рождением Кати эта ненависть нырнула ещё глубже, в самый тайник души, туда, где притаилась та ночь – ночь несостоявшегося праздника их с Акишкой любви и несостоявшегося материнства. Ненависть свилась клубком и прижалась к любви, самой большой во всём мире, Часами сидит Дора неподвижно возле коляски приткнувшейся вплотную к клумбе.
Из золотистых веснушек и золотистого пуха волос – смотрят на неё и в небо глаза Кроля.
– Спасибо, – говорит Дора Небу, – что похожа на Кроля.
Лишь тельце – в мать, узенькое, складненько, маленькое, что, может, и хорошо – девочка же!
Чуть в стороне ещё две коляски – по обыкновению подкинули ей малышей. И в песочнице дети играют – Мадленина Даша среди них. Дора следит за ними, но теперь её чувства ко всем остальным, детям совсем не те, что испытывала она когда-то, когда Кати не было. И нос им вытрет, и руку с песком отведёт, чтобы не бросила та рука песок в чужие глаза, но что-то тугое и нетающее возникло между нею и другими детьми: они – чужие, а Катя – плоть от плоти.
– Спасибо, – бормочет Дора, когда Катя улыбается ей, или хватает и тянет её волосы, или бьёт по погремушке, висящей над коляской.
«Спасибо» – теперь главное слово в Дориной жизни.
Стёп лежит под коляской, сложив свои уши шалашиком, и сторожким взглядом поводит вокруг. Стоит кому-то хоть на шаг приблизиться, он начинает рычать.
Никто не учил, а вот, поди ж ты, не лает, понимает – разбудить может. Никто не учил, а понимает: это их с Дорой собственное, не коснись… Рычит. И тот, кто рвётся к Доре, нетерпеливо говорит: «Подойди ж ты, наконец. Ещё укусит. Кто подумал бы, что таким львом вырастет?»
Дора подходит, разговаривает, разрываясь от гордости, – смотри-ка, все видят, внучка у неё есть, и её пёс защищает её внучку от всего мира.
Катя росла быстро. Вот стала ползать по песку. Теперь и вовсе трудно пришлось другим детям и родителям. Дора вынуждена была посадить Стёпа на цепь.
Он обиделся. Выл, бесновался, когда кто-то из взрослых подходил к песочнице и склонялся, как ему казалось, над Катей. Он хотел служить службу – оберегать Катю от всего мира.
А однажды, когда мальчик, ровесник Кати, ударил её игрушкой по голове, Стёп сорвался с цепи. Ещё мгновение, и он впился бы в ребёнка. К счастью, Дора успела схватить его за ошейник. «Смотри, дома будешь сидеть», – выговорила она ему.
Чем старше становилась Катя, тем больше млела Дора. В состояние необыкновенное погружалась в те минуты, когда Катя обхватывала её за шею или целовала. Даже Соне Ипатьевне не сумела бы высказать словами истому, сладость, благоговение.
Естественно, Виточка спешила разрушить эти сладкие мгновения её жизни.
– Посадите ребёнка на место, – говорила она своим переливающимся жёсткой музыкой голоском.
– Чего вы всё тискаете Катю?
– Кто разрешает вам целовать её?
А ну, ведите её домой. Хватит ей гулять.
На робкие Дорины возражения – «Солнце же самое тепло…» Виточка отвечала:
– Обойдётся и без солнца.
В эти моменты клубок, в который свёртывается ненависть к Виточке, начинает пухнуть, и возникает дрожь, перебрасывающая ненависть во вселенную.
Но Дора не поддаётся. Спешит справиться с ненавистью, загоняет внутрь. И в другой раз, если Виточка поблизости, разыгрывает равнодушие к Кате, лишь бы девочку не увели, не отобрали. Она и без объятий, и без поцелуев обойдётся, главное – ребёнок туг, рядом, – смеётся, смотрит на неё из веснушек и золотистых кудряшек.
6
И, может быть, так и тянулось бы много лет, если бы Виточке не пришла в голову идея отобрать у неё квартиру.
– Почему у вас две комнаты, а у нас – одна-единственная, да ещё и в общей квартире? – спросила как-то Виточка, когда Дора гладила пелёнки у неё в доме. – Нас – трое. Разве не честнее было бы обменяться с нами?
В первый раз за все годы Кроль охнул в несогласии.
– Ты что, Виточка? Для матери квартира – всё. И у неё вон сколько животных! – поспешил он остановить разговор.
Виточка фыркнула:
– Ты совсем сбрендил. Сравнил животных и людей!
Отдать свою квартиру? Ту, что подарил ей Егор Куприянович?!
Нет, по-другому: отдать квартиру этой – «с картинки»? Чтобы в ней она ела Кроля?
Кролю отдать можно всё. Но отдать Кролю не получится… Получится – отдать Виточке, ибо она, когда разойдётся с Кролем (весьма вероятно, при первой же возможности это случится), обязательно, как пить дать, вышибет из него эту квартиру. И в придачу – машину, и тряпки, самые какие есть дорогие, да алименты. С ребёнком же видеться запретит, это уж точно. А Кроль притащится жить к ней, к Доре, – в общую квартиру.
Ничего Дора не сказала Виточке, догладила пелёнки и ушла. Во дворе встретила Соню Ипатьевну, возвращающуюся с авоськами книг и продуктов, и сгоряча брякнула – вот что Виточка предложила!
Не успела накормить зверей, как зазвонили в дверь.
Дора никого не ждала.
– Что случилось у тебя? – спросила Наташа с порога.
– Ничего вроде пока не случилось.
Наташа подхватила на руки своего любимца Икса, прижала к тощей груди.
– Виточка выселяет тебя?
– А ты откуда знаешь?
– Соня звонила. Сейчас тоже придёт, только сунет продукты в холодильник и что-нибудь перехватит.
И только тут Дора осознала: как пить даст, выселит.
– Надеюсь, ты не сказала «да»? – испуганная Наташа ходила за ней по пятам и пыталась заглянуть в глаза.
Но Соня не пришла вообще. Вместо неё прибежал Кроль. На себя не похож – губы прыгают, глаза тоже прыгают.
– Ты не бери в голову, мать, – забормотал он. – Даже думать не моги… Я не допущу.
Наташа засмеялась и брякнула:
– Ты-то? Овощ во щах…
Чего? – не понял Кроль.
– Тебя схлебают вместе с ложкой и вместе с тарелкой.
И опять он не понял.
– Сожрёт она тебя с потрохами, если хочешь напрямки, – сказала жёстко Наташа и поджала свои девчоночьи красные губы.
Видно, он никак не мог переключиться с одного на другое, и, по всему видно, баталия, первая в его семейной жизни, потрепала его основательно – он никак не мог врубиться в смысл Наташиных слов. И тогда Наташа встала, положила Икса на нагретое ею сиденье и выдала целую речь – по слогам:
– Пока не поздно, разуй глаза. Баба тебе досталась никудышная. Глупая, недобрая, корыстная, кривлячная, одно слово, пропасть тебе с ней. Изничтожит она твою душу. Бежать тебе надо, вот что. А к материной квартире близко не допускай.
– Да что вы все, бабки, ополчились против меня? – взвыл Кроль. Кряжистый, раздобревший, он, в бежевой курташке и в бежевых брюках, походил на недоумевающего, донельзя изумлённого мишку. – Сначала Виточка кричала на меня, даже ногами топала – обязан я сделать приличное жильё, вынь ей да положь, так кричала, что Катю разбудила и сосед застучал в дверь. А потом явилась Соня Ипатьевна и ну на неё, на Виточку то есть, кричать. «Влезла, – кричит, – разрушать чужие жизни! Хищница! И его не любишь, – кричит, – и всеми пользуешься. Ещё раз заговоришь о квартире, я напишу письмо на твою работу, что съела целого мужика, что отнимаешь у трудового человека квартиру, выстраданную жизнью, что командуешь тут, что нашла себе бесплатную работницу! За подписями всего дома! Дора здесь у нас всем известная!» Да что же это вы так все на неё? Ты-то, мать, скажи, разве мы разрушаем твою жизнь? – Кроль пытался ухватить её взгляд, а она не давалась, пряталась в платок.
– Чего мыкаешь? – рассердилась Наташа. – Не равняй себя и её. А то, что она разрушает и твою жизнь, и Дорину, – точно. Ты ослеп окончательно. Влип окончательно. С Сониным письмом и я пойду по квартирам. Наберём подписей со всего дома, чтобы окоротили твою тигру. Соня ударила не в бровь, а в глаз, самая настоящая хищница и есть. Перегрызёт глотку, напьётся кровушки и дальше пойдёт как ни в чём не бывало, виляя задом.
– Хватит, Наташа, – остановила Дора подругу. – Не видишь разве, что с парнем творится? Попей, сынок, чаю, полегчает. – Она не добавила «Твоя не напоит», и так ясно, не усадит, не подаст, не побалует: сам возьми, сам убери. Хорошо если наготовит, а то и «Сам сготовь!»
– Нет, мать, чаю не хочу. – Несказанное удивление в рассыпанных веснушках. – Почему, почему, мать, вы все так не любите её?!
Дора подошла к нему, обняла, прижалась всем своим тощим телом к его силе:
– Прости, сынок, ради Бога, прости ты нас, глупых баб. Негоже, некрасиво разрушать твою радость, да только страшно нам всем за тебя. Прости, что вырвалось. Для тебя, сынок, ты знаешь, ничего не пожалела бы – хозяйствуй! Но, то будет не для тебя. Бросит она тебя, сынок, как только выжмет из тебя всё, что сможет, а тебя выгонит. Не любит она тебя, сынок. Ей не хочу ничего дарить. Прости, сынок, что так вот… правду тебе всю и вывалили, – выговаривала свои обиды Дора. – Прости, что порушили твою радость, сынок.
Когда она замолчала, Кроль снял её руки со своей шеи и, ни слова не сказав в ответ, вышел.
А они сидели за остывающим чаем, не притронувшись к нему.
– Боюсь я, Наташа. Сама не знаю чего, а боюсь. Сорвали парня. Как пить дать, сорвали, – она не понимала, что вкладывает в это слово, но чувствовала: слово подходящее, именно сорвали. И, что будет дальше, не знала, а чувствовала: хорошо не будет: И, может, лучше отдать квартиру – Катя же в ней станет расти!
– Не переживай, когда-нибудь нужно было отрезвить парня, – сказала неуверенно Наташа.
– Зачем?
– Нельзя же всю жизнь жить с завязанными глазами!
– Вот и пусть сам бы развязал!
Раздался телефонный звонок.
– Где мой муж? – на высокой ноте прозвенела Виточка.
– Ушёл с час назад, – растерялась Дора.
Куда мог он деться? Во дворе – спокойно, от подъезда до подъезду дойти – две минуты. Может, к Петько поехал?
– Врёте вы всё! – взвизгнула Виточка. – Скрываете? Накачиваете? Прячете? – Она застопорилась на одном месте, не умея придумать слова свежего, и снова повторяла: – Прячете? Накачиваете? Скрываете?
Дора плохо понимала, о чём она. Куда делся Кроль? Не ровён час, случилось что. Сгоряча мало что надумает? Такое потрясение…
Двенадцать, час… В час семнадцать – звонок в дверь. На пороге Виточка.
– Отдайте мне моего мужа, – она ворвалась в дом, проскочила по комнатам, даже в ванную, даже в уборную заглянула. – Я вам не прощу этого! – кричала истошно она.
– Чего «этого»? – ехидно спросила Наташа.
– Того, что сунулись в нашу жизнь. Какое ваше дело?
– А как мы сунулись? – удивилась Наташа.
– Накапали, накачали…
Визгливые её рулады подхватил Стёп. Он терпеть не мог Виточку и при каждом удобном случае выкладывал ей это.
Виточка попятилась к двери.
– Распустили собаку! – крикнула она. – Уймите, ну!
Дора взяла Стёпа за ошейник, усадила, принялась гладить. Но Стёп продолжал рычать.
– А я думала, это ты решила отобрать у настрадавшегося человека квартиру… – ехидно, в тон Стёпкиному рычанию, сказала негромко Наташа.
Виточка с силой хлопнула дверью.
Даже когда она ушла, Стёп продолжал недовольно ворчать.
Около двух раздался стук в дверь. Дора кинулась открывать. Кроль ввалился в дом боком, чуть Стёпа не придавил, – тот, взвизгнув, успел отскочить. Кроль был пьян.
Как ни странно, утром, когда Кроль явился домой, чтобы переодеться и ехать на работу, Виточка повела себя умнее, чем повела бы себя любая на её месте, – не выдала ни одного упрека, подскочила, повисла на шее, зашептала:
– Слава богу, а я волновалась, не спала всю ночь, – и тут же принялась просить прощения за вчерашнее – конечно, она не имела права замахиваться на чужую квартиру, конечно, она не имела права кричать на Кроля.
Виточка извиняется! Дора ушам своим не верила. И, пока собирала Катю гулять, исподтишка удивлённо поглядывала на Виточку.
Да, девица оказалась не так проста и не так однобока, как показалось сгоряча бабкам.
И Кроль туг же раскис. Позвонил на работу, что задержится по семейным обстоятельствам, обхватил Виточку… Последнее, что слышала Дора, уводя Катю гулять: «Сейчас я тебе за ушком почешу!» Да, ночная кукушка перекукует дневную…
Теперь при встрече Виточка чуть нос не показывала им, ненавистным бабкам, с торжеством поглядывала на Дору – эвон как я укротила его?! Ходила приплясывая. С Дорой разговаривала как ни в чём не бывало.
Но через три месяца Кроль снова огорошил её, как когда-то с женитьбой:
Мы переезжаем, мать, сменяли нашу комнату и квартиру Виточкиной матери. – Кроль, как и тогда, в глаза не смотрел. Сидел на краешке стула. Правда, обед поглощал по-прежнему, слопал всё до последней крошки. – Я буду приезжать к тебе, мать. Сама понимаешь, в общей, с соседями жить плохо. Не хозяева.
Дора кивала болванчиком, пытаясь сформулировать лишь одну фразу:»С Катей гулять…» – «нет», «о Кате заботиться…» – «нет»… Спрашивать ничего не пришлось,
Кроль сам всё расставил по своим местам.
– Виточка с матерью договорились: сама будет сидеть с Катей днём, а мать – вечером. Не все равно, в какую смену Виточке работать. А мать договорится с начальством – будет уходить с работы на час раньше.
Всё распределили. Ей места не оставили. Есть один вопрос, который и выскочил, прежде чем она ухватила его изо всей силы зубами:
– Значит, Катю я больше никогда не увижу?
– Почему? – воскликнул Кроль, но восклицание получилось искусственно. Прекрасно он и сам понимал: она никак не вписывается в жёсткий распорядок новой Катиной жизни. Он помолчал, сказал неуверенно: – Буду привозить её к тебе.
Но и он, и Дора знали – с Катей ей больше не встретиться, Виточка вычеркнула Дору из жизни Кати жирной линией.
Прости, мать, сейчас придёт машина, грузиться надо.
Не предупредили заранее, не дали проститься с Катей…
Третья глава
1
Катины руки на шее. Катины губы на щеке. Катины смеющиеся глазки… взгляд – на неё, Дору.
Перестройка совпала с исчезновением Кати из её жизни. Соня Ипатьевна явилась в ту минуту, как отъехала от подъезда машина с мебелью и весёлый «Запорожец» – с Катей.
Дора продолжала смотреть на подъезд – не веря в то, что с ней случилось.
Звонок в дверь повёл её открывать, но не высвободил из столбняка.
– Пойдём в кино, – сказала Соня Ипатьевна, усаживаясь на своё место перед телевизором. – Выпустили наконец фильмы о лагерях. Говорят, там есть и о психушках. Вышел фильм «Покаяние», о культе. Идёт в одном из клубов. Знакомая билетёрша обещала пропустить и усадить меня.
Акишка уходил на фронт со Скворой.
Мать просила: «Оставь Сквору мне. Буду заботиться, разговаривать с ним». Дора просила: «Оставь Сквору мне. Он и мой немножко тоже. Разве нет?»
Акишка улыбнулся – за целую жизнь не встретила никого, кто бы так улыбался, чуть кривовато и – всеми пляшущими веснушками, стесняясь и улыбки, и веснушек.
– Именно потому и беру. Тебя… – И всю их жизнь, – поняла она, – с рассветами и футболами, когда Сквора сидел у неё за пазухой, а Акишка носился за мячом, с семечками, которые грызли и на ладони по очереди подносили Скворе, с ледяной водой Москвы-реки, когда купались по очереди – один всегда оставался со Скворой, с книгами, прогулками.
Увезли Катьку, а снова уходит на фронт Акишка.
– О том, о чём мы с тобой читали в запрещённых книгах… фильмы выпустили… представляешь?… – Рука Сони Ипатьевны жёстко держит её под локоть и ведёт по улице, – в них всё, как было.
Только на улице, перед своим подъездом, Акишка сказал ей словами:
«Люблю тебя больше своей жизни. Иду воевать. За тебя. Потому прошу: сбереги себя, без тебя мне не жить. Вернусь, сразу поступим в институты, сразу поженимся, ни дня не промешкаем». – Сквора залопотал быстро-быстро, и она ловила те же слоги, из которых состояли слова Акишки – «лю», «жи», «ве», «же»… – Будем самыми… самыми…»
Слов красивых он говорить не умел, и так – сказал их слишком много для одного раза, на всю жизнь её хватило тех слов.
Он не разрешил матери провожать его.
Он не разрешил ей, Доре, провожать его.
– Тебе не надо видеть не нашу жизнь. Ты останься в нашей. – И добавил: – Пожалуйста. – И ещё сказал: – Я не хочу спутывать…
– То, что это «Покаяние» выпустили, означает: советской власти конец, – Соня Ипатьевна чуть не волоком тащит Дору.
А Дора стоит у Акишкиного подъезда и не хочет, не может от него отойти. Акишка давно уже – под грохот военного оркестра, гремящего в городе, – исчез за углом своей улицы. Сейчас он проходит трамвайную остановку, к которой уже не подъезжают, дребезжа, трамваи, а теперь повернул на Садовую.
Как он может стоять в строю со Скворой за пазухой? Её нет, чтобы подержать Сквору. Как может бежать на учениях? Ползти? Как он может со Скворой ходить в баню? Любой ведь заметит птицу, хоть и привык Сквора молчать на уроках и дышать научился в маленькую дырочку рубахи… Сумеет ли Акишка проделать для него дырочку в гимнастёрке? А ведь сказала она Акишке:
– Велят тебе избавиться от Скворы!
Он улыбнулся беспечно.
– Кому помешает птица? Везде люди, – сказал уверенно. – Вспомни все фильмы, что мы смотрели… Хороших больше.
– Мы о разных людях смотрели. А если тебе попадёт в командиры подлец, что тогда?
– Тогда… тогда… отдам в добрые руки… до возвращения, – нерешительно сказал Акишка, но тут же возразил сам себе: – Не будет такого! Почему именно мне попадётся подлец? Пойми, вы здесь, дома, а я – один…
Так и не сумела она вставить слова – «Добрые руки у тебя есть: оставь матери или мне». Хотела сказать. Не сказала тех слов.
Какой командир достался Акишке?
– Грузинский фильм, – Соня Ипатьевна крепко держит её под руку, идёт быстро, изо всех своих сил. – Слышала такую фамилию – Абуладзе? Ничего не придумал. Говорят, прототип главного героя – Берия. Почему-то мне в юности казалось, среди грузин не может быть жестоких. Когда люди живут в красоте и в тепле… Говорят, фильм кончается, а долго все продолжают сидеть и стоит тишина.
Тишина сомкнулась за Акишкой и Скворой. Наповал их убило сразу обоих? Общей смертью погибли? Или их разлучили, и каждый погиб смертью своей? А может, Акишку замучили в лагерях, о которых ей столько лет подряд рассказывает Соня Ипатьевна?
Тишина. Ни звука, ни шороха.
Они с Акишкой любили тишину. Умели слушать ее. В тишине звучали все звуки жизни и все их несказанные слова.
Они любили смотреть друг на друга. С того самого часа, как отпаивали и откармливали умиравшего Сквору. Им было по десять лет. И что они могли делать, о чём говорить – на юру, на уроках, на улицах, среди людей? Они могли только смотреть друг на друга. Это был их разговор. Это была их судьба – слушать тишину.
– Пришли, наконец-то, – Соня Ипатьевна ввела её в заполненное людьми фойе клуба. – Постой здесь, я сейчас, – сказала. А ещё через некоторое время они сидели в проходе между рядами небольшого, но до предела заполненного зала на принесённых для них специально стульях.
Фильм начался. И с первых кадров Дора утеряла и Акишку, и себя саму.
С исчезновением Кати и с «Покаяния» началась последняя глава её жизни. И тишина после фильма в зале на тысячу человек свидетельствовала о грани, разрубившей жизнь прошлую и жизнь грядущую. В тишине поняла: ей рассказали об Акишкиной судьбе. Особый Акишка в самом деле родился в особой стране. Эта особая страна – ненасытная утроба, вампир – пожирала особые жизни своих детей, одну за другой. Изощрялась в жестокости.
Теперь она знает – он погиб в обезличке жестокости, как все особые мальчики погибли в этой особой стране. Убит ли он на войне фашистами-немцами в лицо или фашистами-русскими – в спину, попал ли он в лагерь и там замучен, неизвестно, известен виноватый в его гибели и, быть может, в муках – советская власть, допустившая и войну, и лагерь, и пытки, и обезличку, и унижение. А Сквора, не способный из-за сломанного крыла летать, в бою ли, на дороге ли, выброшенный из-за пазухи Акишки чужой волей, погиб той смертью, которой должен был погибнуть в своей ранней юности, – от голода и от одиночества.
Мучают и её, убивают и её – в тишине.
Вот в какой особой стране они с Акишкой родились!
Они шли с Соней по улице. Они пришли домой. Поставили чай. И даже уселись пить его.
Хлеб, масло, сыр…
Был ли сыт Акишка – в своей короткой жизни? Тишина. Ходит вокруг Стёпка, трутся об их с Соней ноги кошки. А они молчат.
И, когда после работы пришла к ним Наташа, они молчали, не зная, как рассказать Наташе тот фильм.
– Пойди посмотри, – сказала Соня Ипатьевна. – Попей чай и иди, я проведу тебя. Тебе поставят стул. А потом мы тебя встретим у клуба.
2
С «Покаяния» Абуладзе началась перестройка. Съезд – по телевизору, для всего народа! Сахарова – из ссылки вернули. Войну в Афганистане прекратили. Зошка, окончивший в университете физфак и получавший в своей лаборатории копейки, тут же создал кооператив – чинит компьютеры, составляет программы. Рудька написал ей из Тбилиси, что собирается налаживать экономику и что теперь дело пойдёт, потому что разрешили частные предприятия. Мадлена с Сидором Сидоровичем открыли свою фотографию. У Кроля дела пошли хорошо – организовал в своём районе собственную мастерскую, научился чинить иномарки, которых развелось в Москве бесчисленно. Приезжает, рассказывает о своём дне – с шести утра до одиннадцати вечера работает. Но и зарабатывает хорошо. Демократия в её – особой – стране!
Шкурой своей всю жизнь ощущая политику, она и представления не имела, как та самая политика делается. Была уверена, вершат её люди особые, на людей не похожие. И – увидела их – в президиуме. Целыми днями – говорят, говорят.
– Слушай их! – восторженный голос Сони Ипатьевны. Правду говорят! Поистине проснулась Россия!
И Дора слушает, пытаясь победить возящегося в ней червяка, – уж больно сидящие в президиуме лоснятся сытостью, уж больно модные у них костюмы и галстуки!
Соню не узнать. Распрямилась, развернула плечи – обнаружилась девичья грудь, девичья талия, и плечи девичьи – уголками. И глаза – в искрах, молодые. Величественная получилась красавица из старухи. С серебристыми пышными модными волосами (а девчонки седину себе делают специально).
– Сдвинулась Россия! К нам с тобой повернулась лицом.
Во дворе теперь Дора пытается управиться с пяти утра до девяти, и с начала заседания – у телевизора. Голова к голове сидят они. Забывая дышать, слушают Сахарова, Собчака, Травкина, Афанасьева…
Спешат в ЖЭК – приватизировать свои квартиру, по распоряжению самого – Горбачева! И снова – к телевизору. Политика – для них. Им дарит праздник. Им дарит квартиры – в вечное пользование – за копейки, никто никогда теперь не сможет отнять. Политика стала живой жизнью. Каждая речь комментируется Соней Ипатьевной.
– Этот врёт, – говорит она. – Всё врёт. Он знает правду, а нам врёт, потому что хочет выслужиться перед Горбачёвым.
– Почему Горбачёв кричит на Сахарова и гонит его? – спрашивает Наташа.
– Потому что Сахаров хочет участвовать во всём, чем раздражает его. Горбачёв считает, Сахаров вовсе не во всём разбирается хорошо, – говорит Соня Ипатьевна.
– Раздражает, да, конечно, но, думаю, Сахаров ему разрушает игру, – говорит Наташа. – Смотри, какая лиса этот Горбачев. Не верю ему. Не нравится он мне. Болтун.
– Ты что? – вскидывается Соня Ипатьевна. – Он начал перестройку. Он разрешил гласность. Он – за демократизацию. Он приватизировал наши квартиры.
– Не знаю, – раздумчиво говорит Наташа. – Много болтает. А на Сахарова кричит. Почему?
И за ней следом Дора, засыпая, повторяет: «А на Сахарова кричит. Почему?»
Эйфория кончилась с денежной реформой. Горбачёв устроил обмен денег.
Дора встала в очередь к сберкассе вместе с Соней Ипатьевной.
У неё самой деньги не водились. Зарплата – мизерная, на неделю едва растянешь. Пенсия тоже мизерная. Кролева сотня, которую он продолжал привозить раз в месяц, разбегалась мгновенно. Дора подрабатывала, но теперь подработка тоже давала почему-то совсем немного.
А у Сони Ипатьевны в комоде набралась солидная сумма – из её персональной пенсии.
Они вместе с другими пенсионерами их района стоят в холодном, хмуром ноябре вот уже несколько часов.
В ушах продолжает звучать их вчерашний спор за чаем.
– Нельзя хранить деньги дома, – резко говорит Наташа Соне Ипатьевне. – Мало ли какая случайность… пожар, например.
– Если я умру, Наташа, где Дора возьмёт деньги похоронить меня? – возражает ей Соня Ипатьевна. – Ведь по завещанию она получит только через полгода.
– Смотри-ка, всё предусмотрела! – удивилась Дора. – А что мне делать, если у меня ни на книжке, ни в комоде?
– Тебя Кроль, думаю, похоронит, – вздохнула Наташа. – Да мы с Соней. Я, девочки, не согласна. Сберкасса есть сберкасса, в ней счёт потихоньку растёт, да и с деньгами ничего не может случиться. А потом никто ещё не остался навеки валяться на улице или в своей кровати. Я же хочу скопить денег для внучки да на старость. Сегодня на ногах, завтра свалюсь. Во всём отказываю себе. Всю жизнь работаю на двух работах. Да ещё по субботам и воскресеньям делаю людям ремонт… Я дрожу за свои деньги. И хочу быть уверена, что они не пропадут.
– Тебе хорошо, у тебя сын есть, – возразила Соня Ипатьевна.
– Где он, тот сын? Деньгу зашибает. В день рождения, да и то не в каждый, позвонит. То ли прилетят похоронить, то ли не прилетит.
Перед ними – отёчная крупная старуха. Тумбы-ноги в разношенных башмаках, очень похожих на тапочки, и – шляпка, модная в сороковые годы.
Ни на кого не смотрит. Видно, стоять ей тяжело и – холодно.
Если и Доре, здоровой и сильной, невмоготу, то; каково же на таких-то ногах?…
У самого входа в сберкассу, так манящего к себе, женщина чуть качнулась в одну сторону, в другую и – упала. Молча. Шляпка слетела с головы, обнажив реденькие, но пушистые волосы.
Скорая помощь, суета…
Женщина так и не пришла в себя.
Дора подняла шляпку, передала санитару.
В сберкассе их ждала новая беда – им обменяли лишь по пятьсот рублей, то есть всего тысячу, а что делать с девятью тысячами, собранными на болезни и старость?
На другой день, в субботу, они уже втроём – с Наташей отправились в другую сберкассу и выстояли восьмичасовую очередь, в которой тоже оказались кандидаты на тот свет. «Скорые помощи» вопили по городу – сиренами вселенской беды.
Три дня целиком истратили они на обмен денег Сони Ипатьевны, и с каждой минутой, проведённой в очереди, Соня Ипатьевна всё больше теряла блеск надежды, омолодившей её на сорок лет. К исходу третьего дня это снова была исстрадавшаяся старуха – плечи согнуты, грудь – впалая, голова выдвинута чуть вперёд…
– Демократия пахнет смертью для стариков, совсем как советский фашизм, – за похоронным вечерним чаем третьего мучительного дня сказала Соня Ипатьевна.
Наташа усмехнулась.
– Вы-то уши развесили! Меня не слушали. А я их всех как облупленных изучила. В исполкоме власть в миниатюре… зеркало той, – она ткнула тощим пальцем в потолок. – Один портрет. Один стиль. Помяните мое слово, девочки, Россию спустят с горы, растрясут, растащат. Только всё начинается…
3
Наташа оказалась провидицей. Но даже она не ожидала того, что произошло с их особой страной.
Началось всё с мяса.
Как-то Наташа прибежала к Доре радостная;
– Повезло-то как! В палатке купила говядинки. Такая дешёвая! Давай готовь. Я побегу вымою магазин, к ужину как раз буду.
Дора решила потушить бефстроганов. Принялась разделывать мясо. И вдруг нож наткнулся на что-то твёрдое, взвизгнул, как при встрече с железом. И это в куске мякоти! Удивлённая, отхватила сразу большой кусок и увидела – пулю.
Откуда? Животных, идущих на мясо, уже давным-давно убивают электричеством. На дичь не похоже. Да и продаётся дичь в специальных магазинах, типа «Дары природы», «Олень», расхватывают в одну минуту, кто потащит в их район?!
Почему-то Дора не стала готовить мясо, отложила, завернула в ту бумагу, в которой Наташа принесла его. И завела блины. Осталась ещё банка смородины от лета. Блины с вареньем, чем плохо?
– Знаешь что, давай снесём на анализ! – предложила Соня.
Наташа вспыхнула.
– Я так мечтала о куске мяса! – Но тут же согласилась: – А и впрямь, что мы всё в темноте живём? Хоть в чём-то сами разберёмся.
– Ты хоть знаешь, где такие анализы делаются? – спросила Дора.
– Пойдём в исполкомовскую столовую, у меня там работает приятельница.
Приятельница обещала отнести мясо куда нужно…
…Мясо оказалось человечье.
Когда милиция вместе с перепуганной насмерть Наташей явилась на ту улицу, где было куплено мясо, никакой палатки там не оказалось.
– Не приснилось же мне, честное слово! Голубая, фанерная, небольшая… лоток под крышей! – объясняла Наташа.
И тут же её слова подтвердил старик с палкой:
– Была палатка. Я вот тоже пришёл. Странное какое-то мясо вчера мы здесь купили. Сладкое. На говядину совсем не похоже. Уж я-то в говядине разбираюсь, ею жив.
Слов не было. Сидели за столом в тот день понурые. В России продают человечину.
После затянувшегося молчания тихо, как-то с натугой Наташа сказала:
– Мне очень страшно. Не знаю, что-то катится на нас… сметает… Нам говорят: убирайтесь. Очищайте пространство. Не слышите?
Соня Ипатьевна подняла голову.
– Не выживешь, если так будешь относиться к истории. Помню, на лесоповале… холод, дышать больно, забивает глотку, есть хочется, топор из рук валится. Не ты держишь топор, а он тебя, ты буквально висишь на нём, вроде держишься за него. Ткнёшься им в дерево, и вроде – прислонилась. Одно желание – упасть и не встать. Насколько проще… А я… Пушкина, как молитву, читаю, подряд всего, что в юности знала. С детства любила Пушкина. «Товарищ, верь, взойдёт она, заря пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна…» И ведь верила: вспрянет! Этой верой и жила. Или концерты Чайковского, Рахманинова играю. Или Скрябина… И музыка… ритм… вроде топором двигали… Я ведь консерваторию кончила, я ведь выступать уже начала – в зале Чайковского концерт дала, играла Шопена.
