Текст книги "Небо — пусто?"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
– За что же тебя? – спросила Дора.
Соня Ипатьевна усмехнулась.
– А за что убили того человека, мясо которого купила Наташа? В нашей стране нет вопроса – «за что?». Есть вопрос – кого следующего? Внушили нам: сладко пострадать за Родину. Кого следующего, – повторила, – выхватит судьба и принесёт в жертву неизвестно какому Молоху? А я не хотела чувствовать себя жертвой. А я боролась. Воображала солнце, когда холодина и хмарь… ведь вся музыка – на воображении. Тут и краски, и цвет, и весь мир…
– А может, Бог специально выхватывает жертвы… – тихо сказала Наташа.
– Почему же, когда вернулась, не стала работать по специальности? Почему пошла преподавать в музыкальную школу? – спросила Дора. Ей тоже очень страшно, но она, как и Соня Ипатьевна, не хочет поддаваться этому страху.
Соня Ипатьевна молчит долго. А потом протягивает к ним руки.
На одном пальце не хватает подушечки и ногтя.
– Кто это тебе сделал?
– Нашёлся один… – И Соня Ипатьевна переводит разговор: – О чем я тут?… Раньше времени не надо, Наташа, представлять себе гибель. Я живу сегодняшним днём. Сейчас есть кусок хлеба, и хорошо. А если на улице дождик, я закрою шторы, зажгу яркий свет, включу музыку и представляю себе солнце…
Но новый день приходил с очередной бедой. Повысились цены, и до получки не дотянула. Два дня кошки со Стёпом нюхали пустую кашу и отходили. Обиженные, поели лишь на третий день, когда каша уже подкисла. А она пила чай – утром чай, днём и вечером. Подругам говорила, что уже ела.
Был проведён ночной рейд и разнёс честные кооперативы поверивших Горбачёву. К часу ночи добрёл до неё Зошка, с небольшим компьютером в руках, каким-то чудом спасённым от бандитов.
– Забрали всё, – сказал он.
Стоял, покачивался, точно под ветром, остановившимся серым взглядом её не видел. Худенький, хрупкий, за несколько часов он снова стал подростком, и куртка была ему велика.
Пил чай, будто камни глотал. Морщился. Больше он не проронил ни слова за те полтора часа, что просидел у неё.
Прощаясь, она обняла его. Он дрожал.
– Останься у меня, – попросила. – Поспишь, легче станет.
Словно не услышал, сказал:
– Негде взять денег.
Зачем тебе деньги? – спросила.
– Компьютеры – чужие, на много тысяч. В ремонт мне дали семь компьютеров и три принтера.
И только тут она поняла, что произошло.
Она не охнула, не всплеснула руками, не принялась причитать.
– Сколько? – спросила. Взяла Зошку за руку, втянула в комнату, усадила к столу, положила перед ним тетрадь в клетку, в которой записывала свои расходы, дала ручку. – Считай.
– У нас с матерью нет таких денег, а у отца я никогда не возьму. Мама разошлась с ним потому, что он не давал ей денег на жизнь. И мне никогда не купил ни одной вещи. Даже конфетку не приносил.
– Считай, – повторила Дора. – Сколько нужно? И глупости в голову не бери, – сказала жёстко. – Что надумал?
Метнулся взглядом на неё.
– Откуда ты всё всегда знаешь про меня, тёть Дор? – спросил. – А что мне делать?
– Звони матери, скажи, остаёшься у меня, я болею. Потом считай. Потом ложись спать. С утра вызову Соню Ипатьевну тебя сторожить, чтобы глупостей не наделал. Я по дому соберу. Люди же. Ясно?
Убили мирных жителей в Тбилиси. Ночью позвонил Рудька, сказал, что Нана – в больнице (чёрт погнал её на демонстрацию!).
Выскочили на свет омоновцы и стали определять, кому жить, кому не жить в Литве и в других огненных точках.
Каждое событие по сердцу проходило. В глуби страны – все теперь ощущали это – зрела братоубийственная война, а в центре войны – мальчик Рудька.
Сорваться бы Доре, снова по её близким – танком – шла политика. Но сорвалась Соня Ипатьевна. Неожиданно для себя самой, по её словам, впервые в жизни, она впала в депрессию: перестала смотреть телевизор, выходить из дома. Лежала отвернувшись носом к стене.
Может быть, борьба за жизнь Зошки, может быть, тяжёлая работа – каждую минуту Дора кому-то стирала, готовила, может быть, открылись резервы нерастраченных в битвах с властью сил… – она не раскисла, она поняла: только от неё зависит, выжить им всем или погибнуть.
– Соня, пойдём погуляем, прошу тебя, – пыталась она поднять подругу. – Ничего особенного не, происходит, всё – то же самое.
– Не то же. Я поверила, – тихо сказала Соня.
– Ты должна жить. Ты должна встать, – жёстко говорила Дора, а сама прекрасно понимала, о чём та.
– Никому я ничего не должна. Боролась, а теперь устала. Не хочу.
– А мы как же? А с нами ты как поступаешь? Что нам с Наташей без тебя делать? Мы-то в чём виноваты?
Соня Ипатьевна не отвечала.
Рудьке Дора написала письмо на трёх страницах – выдала свои рассуждения о смысле жизни: в такие моменты истории нужно бежать прочь от политики и ни под каким видом не жертвовать своей жизнью – не остановишь танк, прущий на тебя, или лаву из ожившего вулкана…
Зошке собрала деньги. Спасла от самоубийства. Но ценой каких унижений… ценой каких мытарств – приходилось упрашивать людей, приходилось работать на износ, никогда столько не работала, и пришлось тайком от Зошки найти Зошкиного отца – не ушла, пока не вытрясла нехватающей суммы, – расстались у сберкассы.
Да, политика творилась вприкуску.
– Соня, пойдём в кино, – начинала свою песню Дора на следующий день.
В тот вечер пришла к Соне и Наташа.
– Меня стыдила… приказывала, чтобы я нюни не распускала, а сама? – резко спросила она. – Ну и где твой Пушкин? Где твой Рахманинов? Где твоё солнце? Где твой яркий свет?
Соня Ипатьевна села в кровати, лихорадочными глазами уставилась на Наташу.
– В лагере мне казалось, случилась несправедливость. Выяснится, кончится этот бред. Казалось, Россия – жива. Казалось, Россия не может погибнуть. Казалось, она сокрушит тех, кто устроил тот ужас всем нам. А теперь… снова кровь, насилие… снова – нищета. И к тому же Россию распродают, деньги между собой делят. Всё равно нам всем погибнуть. Что сейчас властвует над Россией, скажи. Почему Россия взяла от Америки не лучшее, а худшее? Почему меня гонят из России – в землю?
Наташа фыркнула, ощетинившись острыми ресницами.
– Ты что ж, решила уступить подонкам? Умирать собралась? Брось-ка, покажи-ка нам, какая ты сильная, ну! Чему учила меня, а?
Соня Ипатьевна ничего не ответила Наташе, снова легла и отвернулась к стене.
Они с Наташей долго сидели за чашкой чая в Дориной кухне. Молчали. А потом Дора сказала:
– Она не прожила свою жизнь. И я не прожила свою жизнь. У нас отняли любимых. Её любимый замучен в лагере. Я всю жизнь ждала Акишу, чтобы с ним поступить в институт. У меня отняли мою профессию, у неё – её, а теперь отнимают право есть. Как прокормиться? Накатило…
Наташа резко отъехала со стулом, проскрипев линолеумом, встала.
– А кто проживает свою жизнь? И что значит – прожить жизнь? Мы пьём чай – живём или нет? Ну? – Блестела глазами, скрипела голосом: – Что такое вообще – прожить жизнь? Ты знаешь?
Она ушла, хлопнув дверью, как когда-то Виточка. А Дора долго ещё сидела без мыслей и сил за своим остывшим чаем в своей розовой кухне, светящейся многочисленными огнями.
4
И все-таки Соня Ипатьевна поднялась. Поднялась, когда рухнула Наташа.
Никто из них – ни Дора, ни Соня – не заметили, в какой миг Наташа сорвалась.
Она изрыгала желчь – не замолкая ни на минуту, своим язычком разила всех и всё подряд: «Подонки, ещё взвинтили цены. Посмотрела бы я, кто нажился на этом? В рожу бы заглянуть, а?!», «Подонки, опять давят людей», «Подонки, опять врут». Но её злоба не раскрывала отчаяния. К ней привыкли.
Может быть, если бы Дора внимательно пригляделась…
Но Дора впервые в жизни была занята собой.
Началось с того, что Кроль перестал давать ей деньги. Совсем.
Этому предшествовал год изнурительного мучительства. Кроль звонил, спрашивал, как она, говорил жалким голосом: «Прости, мать, задерживаю деньги, их теперь не бывает в моих руках, мадам – мой бухгалтер, не даёт ни копейки» или «Не пускает меня, я теперь подкаблучный, прости, но я обязательно вырвусь» – и поспешно вешал трубку. Дора понимала, Виточка вошла в комнату или в мастерскую… Но всё-таки Кроль вырывался, подбрасывал деньги, обнимал её, заглядывал в глаза. Встречи с ним, фотографии Кати, которые он привозил ей и развешивал по стенам, его рассказы о процветании мастерской давали силы – легче, чем подруги, переносила она ломку страны.
Но вот Кроль перестал бывать. Совсем. Звонил изредка, говорил мрачно: «Прости, мать, зашился» или «Бегу, мать, некогда, держись, пожалуйста» – и клал трубку.
Он перестал бывать, а она перестала спать.
Смотрела в светлый от фонарного света потолок, в светлые стены и видела картинки общей их с Кролем жизни. Вместе обедают. Вместе едут на рынок. Вместе идут в кино. Вместе смотрят телевизор.
То, что Кроль перестал приезжать, совпало с выездом из дома старых жильцов (так, Зошка с матерью обменялись – взяли квартиру меньшей площади и доплату) и въездом в дом людей совсем иной породы, которым подходит одно слово – «хозяева».
Одновременно с исчезновением Кроля усилилась инфляция.
Почему так сильно растут цены? Почему на один доллар приходится сто рублей, триста… пятьсот… тысяча… полторы? Неужели это всерьёз? Вот сейчас всё вернётся к привычному и, как прежде, можно будет заработать на жизнь своим трудом.
Но к прежнему не возвращалось. И – заработать не получалось. Зарплату платить перестали. «Дворники нам не нужны», – сказали ей в ЖЭКе. А пенсии с каждым очередным повышением цен хватало всё на меньшее количество еды. Если раньше на пенсию можно было жить неделю, то теперь она расходилась в три дня. Мясо, рыба подскочили в цене.
Дора ничего не понимала. Как – «дворники не нужны»? А сугробы зимой, заваливающие дороги? Ведь машине не проехать же, человеку не пройти! И она продолжала чистить, скрести, разбивать ломом лёд… Делала всё, как прежде, но двор перестал быть её работой.
Многие старые жильцы поменяли специальности. Так, Мадлена и Сидор Сидорыч превратились в фотографов. Домой большинство людей возвращалось теперь лишь к ночи.
Из двора исчезли мальчишки. Теперь они торгуют сигаретами, дисками, билетами в кино и прочим ходовым товаром – зарабатывают.
Из двора исчезли пенсионеры. Они пытаются что-то прибавить к пенсии: кто делает плюшевых зайцев и ёжиков, кто шьёт одежду, кто в сторожа пошёл, а те, кто ничего не умеют или не смогли пристроиться, лежат по домам – голодные.
Её перестали звать убираться и стирать – каждая копейка ощутима даже для тех, кто неплохо получает.
Наступил день, когда нечем стало накормить зверей, даже крупа кончилась.
Дора сидела у своего роскошного стола в своей роскошной гостиной, а вокруг неё кричали кошки и не сводил с неё глаз отощавший и какой-то облезший Стёп. Она не плакала, она думала: что делать?
Попросить у Наташи? Наташа несколько раз сама приносила еду. Но вот уже пару дней не приходит. А две недели назад с ней случилась истерика.
– У меня было много тысяч рублей, – на высокой ноте зазвенел голос. – Я была такая счастливая: не зря копила – внучка жить начнёт. А сейчас… эти тысячи с каждым днём теряют свою силу, скоро совсем станут мусором; Что у Сони в чулке, что у меня – в сберкассе… один итог – всё, что заработали за целую жизнь, истаяло… Куда делось? Никто руками не дотронулся… а – нету.
– Хочешь дам совет? Сегодня сними все деньги, до копеечки, пошли внучке прямо сейчас, а на остальные накупи какой сможешь еды, пока ещё есть возможность сделать запас, крупы, консервы, бутыли с маслом… Если так пойдёт дело, деньги скоро совсем обратятся в ноль.
– Я во всём отказывала себе, – говорила Наташа. Слышала её – не слышала…
– Наверное, напрасно…
– Нам в исполкоме перестали платить зарплату. Я всё хожу туда, тянет меня…
– А в магазине?
– В магазине платят, потому что теперь он – от какой-то совместной компании или предприятия. Но русским платят копейки…
– А кому платят хорошо?
– Не знаю, – Наташа опустила голову. Посидела молча, ушла.
Вернулась в тот день поздно вечером. Принесла рыбы, мяса, круп и положила перед Дорой деньги.
– Это тебе. Может, ты лучше моего потянешь. Давай вместе есть. – Смотрела в окно пустыми глазами. Говорила как заведённая кукла. – Я послушалась твоего совета – изловчилась, отправила почти все деньги внучке с верным человеком. Никогда не видела её… девчонка родилась на севере. За восемь лет сын так ни разу и не выбрался ко мне. За что он меня так? Скажи. – И она заплакала. Её плач – на одной ноте – напоминал скорее вой деревенской бабы по покойнику.
Ни валерьянка, ни горячий чай, которые Дора силком влила в неё, не помогли – Наташа сидела на одном месте, смотрела в одну точку и на одной ноте выплакивала свою судьбу.
Глубокой ночью улеглась на диван и уснула.
Ежедневно Дора затаскивала Наташу к себе, кормила чуть не с ложечки – с уговорами, криками и мольбами. Наташа есть не могла – давилась.
А теперь пропала. Два дня не появляется. И деньги её кончились.
Вот он, чёрный день, когда она сидит – перед своими плачущими от голода животными и не знает, что делать.
Наташа ждёт: сын вернётся. Остался всего год по контракту… Радость же впереди у Наташи!
Скулы обтянуты пергаментом. Глаза ввалились, заволоклись серой мутью. Губы посинели. За несколько лет перестройки Наташу стало не узнать.
Лицом к лицу были, не замечала, а с расстояния разлуки увидела.
И голос Наташин: «А что, не превратятся мои – тысячи в труху по дороге к внучке, а? А не превратятся в труху тысячи, что Алик заработал таким тяжёлым трудом? Такой ценой они ему достались! Я должна дождаться Алика и Алёну. Засыпаю с мыслью о них, просыпаюсь… всегда мечтала иметь дочку, а теперь вроде у меня комплект».
Наташа говорит. Кошки орут. Стёп жалкими глазами смотрит на Дору.
Что делать? Где заработать деньги? Куда кинуться?
Оглядела комнату. Нет, только не это. Не сможет она продать мебель. Каждую вещь вместе с Кролем выбирали. Не вещи, близкие друзья.
– Замолчите! – закричала исступлённо. Никогда так резко со своими зверями не говорила. Встала, накинула пальто и выскочила из квартиры.
Ей срочно нужна Наташа.
Почему не пришла сегодня? И вчера почему не пришла?
Обтянуты скулы пепельной кожей. Глаза залиты мутью…
Едва волоча за собой голодные ноги, кое-как добрела до исполкома.
Там ей сказали: Наташи два дня не было.
Никогда не думала, что в такой красивой квартире, такой щедрой теплом и светом, она не сможет накормить своих зверей…
Никогда не думала, что в такой просторной, полной воздуха квартире, населённой любимыми зверями и вещами, так ощутится одиночество. Впервые за жизнь.
В магазин вошла с опаской. Она боялась запахов. Так много значат запахи в жизни. Снег пахнет свежими огурцами. Небо пахнет солнцем и оранжевым теплом.
Прежде всего – запах импортного порошка. Ровные ряды громадных коробок, ярко-красных, тугих.
А она стирает простым мылом, оставшимся ещё с доперестроечных времён – всегда закупала большими количествами мыло, спички, соль. С войны. Привычка оказалась сильнее доводов разума. Ничего с собой не могла поделать. Так и лежали на антресолях пачки мыла и спичек, а в буфете – пачки соли. Только солить нечего и жарить нечего.
Запах рыбы…
Для Доры это запах особый. Запах благополучия. Пахнет рыбой, значит, кошки сыты.
Запахи копчёной колбасы оставили равнодушной. Не станешь же ею кормить животных.
Зато дурманя пахли колбаса докторская и сосиски…
С самого детства она привыкла к тому, что еда делится на две категории: одна – которую она может купить, другая – на которую она смотрит. Почему не смотреть? За прилавками выставлена бутафория. Вон в детских книжках – самобранки всякие… не ешь же те вкусности с картинок! И даже сейчас, когда нестерпимо ныло в желудке и булькало несдержанным желудочным соком, она не соединяла красивых продуктов с той реальной едой, которая насытила бы её. Кусок чёрного хлеба, картофелина – что надо ещё? Но государственная картошка вся гнилая, а кооперативная – недостижима. И на хлеб сегодня нет..
Ходила от прилавка к прилавку, с удивлением разглядывала рядом с русскими названиями иностранные. Никогда раньше не бывала в этом магазине – он далеко от её дома. Наташа говорила: поставляет сюда продукты совместное производство. Что за производство?
Чего тут только нет! Фрукты. Хлеба разных сортов, нерусского вида. А колбас всевозможных сколько и сыров!..
У кого можно узнать о Наташе?
Подошла к прилавку с консервами.
– Не было её два дня, – сказала молодая, ярко крашенная девица, с длинными, распущенными волосами. – Мы уж решили, заболела.
Дора кинулась из магазина. Только сейчас, когда неотступно маячило перед ней Наташино измождённое лицо, стянутым своим животом, прилипшим к позвоночнику, она ощутила беду.
Наташа нужна, немедленно, – разрешить проблему: как накормить животных, где заработать денег? – отгоняя беду, уговаривала себя, переводила свой страх в быт и в обыкновенную корысть. Но на бегу к Наташиному дому всё больше растеривала иллюзии утешения – пергаментная кожа обтянула скулы, губы – серые, голос – тонкий, на пределе обрыва…
У всех у них были ключи от квартир друг друга – мало ли что с ними может случиться, не молодки. И теперь дрожащей рукой Дора всовывала данный ей Наташей ключ в замок, а он никак не попадал в замочную скважину.
…Прежде всего – запах. Характерный запах газа.
Дора кинулась на кухню – все конфорки дружно открыты.
Неслушающимися пальцами повернула их. Распахнула окно. Распахнула входную дверь, чтобы побыстрее вытянуло.
Наташа лежала на своей железной, доисторической кровати – носом к стене.
Со спины – тощий подросток, один хребет.
Лежала одетая. Из-под чуть задранной юбки безжизненно разбросались тощие ноги. Рот сильно открыт, подбородок отвис. В руках намертво зажаты фотография сына с лупоглазой грустной девочкой и толстая тетрадь с записями, которые Наташа когда-то показывала Егору Куприяновичу.
Четвёртая глава
1
Небо расплывалось дымом. Расползалось. Не открывалось ей. Было забито серыми грязными сгустками мути.
Между ним и Дорой – химические и радиоактивные отходы, выброшенные прямо людям – дышать, неочищенные отработки бензина, вырвавшийся из-под управления газ Наташиной квартиры. За долгие годы злой власти и перестройки, проводящей её же идеи (в особой стране особых людей извести), скопилось столько мути, что воздуха совсем не осталось, муть из грязи, из шлаков спрессовалась, разлеглась между Дорой и небом и скрыла небо. Даже обычных облаков теперь не видать.
Затылок налился тяжестью крови, так долго стоит она, подняв лицо к небу.
– Пойдём в кино, – уговаривает её Соня Ипатьевна, голос её дрожит. – Похоронили как положено, помянули как положено. Сдвинься с места, засохнешь. Идём отнесём продукты, накормим зверей и – в кино, ну, идём, пожалуйста!
Что ещё набилось между ней и небом и не даёт встретиться со своими?
Бессонные её вопросы… Почему Кроль не приезжает к ней? Почему об Акишке так за всю жизнь ничего и не узнала? И о Егоре Куприяновиче… Наташа оказалась слабая или сильная? Почему сын не прилетел на похороны? Почему дети бросают своих матерей? Все её «почему» тоже – мутной тяжестью – скопились над ней.
– Ну, прости меня, Дора. За Наташу прости меня. Я виновата, бросила вас, ослабла, пеклась о себе, эгоистка, – Соня Ипатьевна стоит рядом, на заплёванной, замусоренной спортивной площадке, – сколько дней Дора не убиралась в своём дворе?! – Дора, прости… – дребезжит голос. – Пойдём куда-нибудь, пожалуйста! В «Повторном», говорят, идут «Весёлые ребята». Надо переключиться.
Почему порвалась между нею и небом связь? Неужели политика так сильна? Сильнее неба? И только от неё зависит – жить человеку или нет? Что зависит от неё самой, от Доры?
– Пойдём, пожалуйста, – просит Соня Ипатьевна. – Мы должны сами изменить это мгновение. Мы должны дожить свои жизни. Нам надо перестать думать о Наташе, мы не поможем ей. Мало ли у всех у нас за спиной любимых мертвецов? Не каждую же секунду помнить о них! Исполком похоронил же её! Всё как положено…
Квадрат её жизни. От целой жизни – один квадрат. Кто проиграл на нём, этом квадрате, свою жизнь до неё? Кто проиграет – после? Фигурки… Кто дёргает их за верёвочки? Кто пишет, как кому сыграть свою роль?
Стёпка лижет ей руку, скулит, тянет за подол.
– Ты чего? – услышала она Стёпа. И увидела. Рядом со Стёпкой развалился на земле маленький котёнок. Раскинул лапы и мурлычет. Стёпка лижет то его, то её руку. Котёнок, весь прилизанный Стёпкиным языком, очень тощий.
– Надо же, а я и не вижу! – усмехнулась Соня Ипатьевна. – Прибавление в твоём семействе. Гляди-ка, на Ксена похож.
– Только бы не по характеру.
– Признайся, Дора, из-за его характера ты и скучаешь о нем. Разве нет?
Дора подняла котёнка, погладила Стёпку.
Котёнок в самом деле похож на Ксена. Может, брат Ксена, а может, внук, кто знает. Она уж и не помнит, кому раздаривала его и Рыжухиных детей,
– Тебе на сегодня утешение.
– Лучше бы ребёночка Бог послал! – прошептала Дора. – Пойдём подложим его к Кляксе, может, покормит. Если не станет, накормим и – в кино, – говорит она лихорадочно, цепляясь за тощее, вылизанное Степом существо. – Знаешь, Соня, мне всегда казалось, звери – души людей. Слова сказать не могут, маются в ловушке – зависят-то в каждой мелочи от самодурства человека… Кто послал мне его – Наташа? Я… – Она не договорила. Лишь теперь, когда она прижимала к груди мурлыкающего котёнка, она осознала, Соня – на ногах, вышла из депрессии – чтобы спасти её. Пошла по подъездам – собрала немного за её, Дорину, работу. Принесла деньги – накормить их всех. Они закупили продукты. На несколько дней хватит. Передышка. – Мне никогда не было так… – снова оборвала фразу на слове. Хотела сказать: «страшно». И ещё: «Не бросай меня больше, Соня. Нам нельзя больше врозь». Хотела сказать это, а сказала: – Короткий кошачий век. Вот и Клякса в последний раз, наверное, котилась. А Рыжуха и Оспа уже старые… Не успели оглянуться, на глазах столько жизней началось и закончилось…
Тепло, идущее от сырого, мурчащего котёнка, растопило равнодушие ко всему. С полными сумками идут. На несколько дней еда есть. Им с Соней и с животными дана передышка.
Рыжуха не дождалась передышки. Она лежала вытянувшись всем своим пушистым тощим – голодным телом.
Котёнка назвали Ксеном, по просьбе Сони Ипатьевым. Но он на Ксена совсем не походил. Ему нравилось общение с кошками и котами, а больше всех он любил Стёпку. Кто знает, может, он решил, Стёпка – его мать, потому что он вылизывал его? А может, потому, что Ксен нашёл у него на животе бородавку и сосал её изо всех своих детских сил, оглушительно мурлыча. В эти часы Стёпка лежал неподвижно, застыв как мёртвый, в неудобной позе – чуть приподняв свою весёлую лапу. Котёнок не обращал никакого внимания на Дору, хотя она кормила его молоком из бутылочки.
Видимо, бутылочная соска пахла невкусно, и он, несмотря на то, что наедался до отвала именно из этой соски, считал: сытость исходит от Стёпки – доев, он летел стремглав к Стёпкиной бородавке и припадал к ней. За Стёпкой он ходил по пятам.
Смотреть съезд и слушать последние известия после Наташиной смерти перестали совсем.
Теперь Соня Ипатьевна снова приносила книжки и, пока Дора готовила им всем обед или стирала, читала вслух.
Соня Ипатьевна была не обыкновенная старуха. Выбравшись из депрессии со смертью Наташи, она снова стала исчезать, порой на целые сутки, а утрами возвращалась возбуждённая, с лихорадочным блеском в глазах и – с книжками. Вот эти нетипичные книжки, зачитанные чуть не до дыр, она и читала вслух Доре. Дневники Олицкой и Григоренко, статьи Солженицына, снова Буковского о психиатрической больнице-тюрьме…
Они с Акишкой любили читать. И, когда Акишка исчез, Дора часто брала в библиотеке те книжки, что они читали вместе, и те, что прочитать не успели.
То, что читала Соня Ипатьевна, не было художественной литературой. Весьма вероятно, не известные лично ей, Доре, не пережитые лично ею, Дорой, ситуации из реальной жизни имели место и здесь, на её квадрате! Каждая книга, что читала Соня Ипатьевна, – вопль человека, искалеченного советской властью. Почему она, Дора, не слышала этого вопля на её квадрате? Наверняка и здесь творились беззакония!
Громкими словами на весь мир возвестила перестройка: советская власть, порождавшая те ситуации и, как следствия их, убийства, рухнула. Но почему точно так же, как в период её существования, в жертву идее, теперь совершенно иной, приносятся люди? Почему перестройка обернулась гибелью многих, а лозунги о демократическом управлении страной растаяли, будто их и не было?
Чем платить за квартиры? Как прокормить себя и животных?
Доллары. Слово – чужое.
Бактерии, микробы, разрушающие человека или зверушку, не видны. Но эти… пришельцы – вот они. Впервые увидела доллары в сберкассе – не гости, хозяева в России. Зелёные языки, решающие любой разговор. Теперь она чётко усвоила: доллары – единственно уважаемая валюта. Вездесущи. Вторглись и в продуктовые магазины, и на рынок. Побродишь, побродишь вдоль рядов, над которыми восседают не русские бабки и мужики, а восточные купцы, называющие сразу две цены – в долларах и в рублях, походишь вдоль магазинных прилавков… и-прочь, на улицу. Стоишь под дождём, снегом, солнцем, зажимаешь в кулаке скудную пенсию и недоумеваешь: что на неё можно купить? Как получилось… почему родной рубль ничего не значит?
«Инфляция» – тоже слово чужое. И сначала, с первым повышением цен, никак не приживалось в Доре. В слово «инфляция» включены и торжество американского доллара над их рублём, и болезнь страны, когда рухнуло громкое её могущество, а её по кирпичику растаскивают, и голод стариков, одиночек с детьми, зверушек…
Звери не понимают, что происходит, и в те дни, когда пенсия кончается, смотрят на неё недоумённо: где их мясо, где их рыба? Только след от запаха – Дора растягивает бульон на много дней, пока не остаются одни макароны.
– Что делать? – сидят они с Соней Ипатьевной на кухне друг против друга.
Политика, которую они вместе с телевизором выключили, бьёт по башкам, вбивает людей в землю, как гвозди: «Уходите, не мешайтесь под ногами. Лишние. Голодраные». Россия исторгает их из себя.
Больше других страдают Клякса с Оспой. Оспа родила уродцев – котят без шерсти. Пришлось всех утопить, а Оспа проплакала несколько дней – человечьими крупными слезами.
Кляксиных котят никто брать не захотел. Повезла на Птичий рынок.
Птичий рынок – самое печальное место на земле. Если знать, что здесь происходит. Истинные любители животных выродились как класс, большинство из них не может и себя-то содержать. Ходят по рынку бизнесмены – скупают собак пачками – на шапки, скупают кошек – на опыты или на корм нутриям… Не завидна судьба зверушек, попавших к ним в руки. Животные стали бизнесом.
Дора не может встречаться с их тоскующими глазами.
Подскочила перекупщица:
– Давай за пять тысяч всех оптом.
Дора отступила от неё, беспомощно шаря взглядом по лицам редких здесь сегодня детишек – может, прямо в руки кому-нибудь?
Они играли в её корзине – пушистые весёлые котята. Четыре души. А глаза у перекупщицы – сладкие.
– Куда ты денешь их? – спросила Дора. – На опыты отдашь? Или на корм кому-нибудь?
– Что ты такое городишь?! – возопила тётка. – Что я, антихрист какой? В лучшем виде устрою.
Пять тысяч! Мясо стоит две тысячи килограмм. Рыбу можно найти за девятьсот пятьдесят… Растянет на неделю, точно.
Но молочно-голубые глаза Кляксиных детей!.. Ксена подобрала на улице, растит, а своих – четырёх детей – отдаёт на муку. А они… последние её Дети. Похоже, больше не будет.
Если не знать их будущей судьбы…
Как она может не знать? Теперь-то она хорошо знает: в их особой стране мучение людей, и ранняя смерть – норма.
– Решай, тётка, чего тянешь время?
Завыла вдали собака.
Голоса зверей на Птичьем рынке. Зовут, просят, удивляются: почему их отдают чужим?…
Судьба животных – лицо перестройки. Человечьи голодные глаза…
– Нет, спасибо, я попробую сама, – сказала Дора и, прижимая к груди корзинку, двинулась вдоль радов.
Мальчик просит отца:
– Того щенка возьми.
– Не могу, Витя, он вырастет в большую собаку. Квартира маленькая, да еды нужно много.
– Я хочу большую собаку, чтобы защищала, – говорит Витя.
– Может, котёнка купишь? – без особой надежды спрашивает у мальчика Дора. – Вместо собаки.
Витя разглядывает котят.
– Они не защитят. А меня мальчишки бьют, – говорит он. И просит отца: – А может, и котёнка, и щенка?
Сердито смотрит мужик на Дору. И Дор а пятится от него.
Увидела девочку с бабушкой – они стоят перед птицами, спросила:
– Котёнка не хотите?
Бабушка махнула рукой.
– У зятя аллергия. Как начнёт чихать да сморкаться, беги из дому. А ему приходится много работать – распугает всех своих клиентов. Уговорили на птицу. Если и от неё будет аллергия, тогда уж не знаю…
Девочка гладит котят, а они играют её косицами.
– Я бы с удовольствием, я уж так хочу!.. – доверчиво говорит она.
Часа три проходила Дора по рынку, сама предлагала тем, кому душой доверилась. Но смогла отдать лишь одного – и то бесплатно – пожилой женщине, видимо, совершенно одинокой.
Домой вернулась с котятами.
2
– Что делать? – снова смотрят они с Соней Ипатьевной друг на друга.
– У меня почти не осталось на похороны, – говорит Соня Ипатьевна. – Как ты похоронишь меня?
Дора не отвечает. Что можно продать? Всё-таки – мебель? Она вполне может оставить себе одну тахту, что в спальне, а в гостиной они с Соней и на стульях посидят. А если и шкаф продать? Зачем ей шкаф? Полупустой стоит. Ватные брюки с ватником, тройка юбок ещё послевоенного образца, тройка платьев… Из тряпок нечего продать. Ничего не нажила.
– На какое-то время выход – шкаф и этот диван, – говорит она Соне. – Можно, конечно, продать плащ и лодочки, помнишь, Мадлена подарила, но тогда в чём выйти на улицу?
– Лучше я принесу оставшиеся у меня деньги. Как-нибудь похоронишь, что-нибудь придумаешь.
Целый месяц они и звери сыты.
Получив очередную пенсию, решила изменить тактику. Сразу отложила девятьсот рублей – на червячка, как называла она голод. Закупила самую дешёвую рыбу – тюльку, заморозила порциями. Растянула на двенадцать дней. Осталась сотня.
Закупила пять батонов, как только привезли их, и подошла с ними к Киевскому вокзалу. Ей сказали, можно продать подороже, а на разницу она купит им с Соней и животным крупы и целый круглый хлеб!
Стояла с батонами, рядом с другими, такими же, как она, российскими бабками, распродающими свою жизнь: кто – старинную чашку, кто – старомодную блузку… и стыдилась глаза поднять на проходивших мимо.
Кроль приехал неожиданно – она и ждать перестала. Приехал в ту минуту, как она принесла в дом ячневую крупу и ковригу чёрного хлеба. Увидев её, ахнул:
