Текст книги "Небо — пусто?"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Дора встала, снова села.
– Ты что так ошалело смотришь на меня? спросила Соня Ипатьевна.
– А можно… а как сделать… человек пропал, и всё. Никаких сведений. Может, жив?
Соня Ипатьевна покачала головой.
– Если б попал в лагерь, вернулся бы в пятидесятые, ну, в шестидесятые. А когда и где погиб… хочешь, попробуем узнать.
– Можно? – И стало страшно. Зачем ей это? Прибавить мучений? Ладно если на фронте, святое дело. А если, в самом деле, в лагерях промучился много лет, а она не искала, не помогла, спасти не попробовала?
Какое-то мгновение качалась на весах: нужно ей это или не нужно, раз всё равно Акишка не вернулся. Слепота, глухота, оказывается, удобнее, нету твоей вины, и – точка.
«О себе беспокоишься?» – поняла и сказала решительно:
– Сейчас запишешь? Год рождения – 1923. Фамилия…
– На свежую голову приду, Дора. Такое дело. Серьёзное.
2
Новая квартира в самом деле определила новую жизнь.
Раньше тянул двор. Потому, что был домом. Во дворе – промывающий запах свежести, во дворе – простор. Правда, простор не вширь, как в степях, в пустынях, в которых не была, но по телевизору видела, а простор – уходящий вверх, в вечность. Если бы волшебной силой – сумела взлететь, наверняка летела бы бесконечно, сначала в голубовато-серой атмосфере, потом – в ледяном оранжевом свете солнца, в безвоздушье, а уже потом – в пространстве космоса – между ледяными сверкающими планетами и звёздами. Конечно, она не была бы уже Дорой и не осознала бы того, что видит, а значит, так и не открыла бы тайны мироздания – где кончается (или начинается) оно, из огня и атомов, кто и как создал его, или оно само родилось из огня… Тут она всегда буксовала: ну а самое первое, из плоти, как… родилось? Из тех же веществ, из которых – огонь?
«Как» – слово важное для них с Акишкой. После уроков химии ходили часами и задавали себе этот невинно звучащий, но взрывной вопрос – «как»?
Учителя у них были замечательные. По химии ученик Менделеева. По литературе – внучка Тютчева. Школа дала им образование чуть ли не институтское, никто из учителей с программой не считался. Литературу учили не по хрестоматии, а целиком произведение читали, от первой страницы до последней, с примечаниями. От школы – старт. И дома – вслух – перечитали сначала все детские вещи – «Слепой музыкант», «Белый пудель», а потом Толстого, Чехова, Пушкина. Не одну литературу, другие предметы тоже учили не только по учебникам. И часто в классе звучало – «как?» да «почему?». Привычные вопросы. На всю жизнь остались главными.
Акишка любил химию и любил астрономию. Однажды сказал:
– А ведь наше «как» – тупик. Вопрос этот – круглый, со всех сторон замкнутый. Понимаешь? Чувствую, не дано нам узнать, что – сначала, что – потом, и вообще – КАК? Мы забиты мелочами настоящего. Посмотри, сколько всего нагорожено (в тот миг они шли по центральной улице города), это нагороженное хватает нас за руки, за глаза, отвлекаем мешает, не пускает понять… – Он поднял глаза к небу. – Человек так мал, так глуп…
– Что ты врёшь, – возразила она тогда. – Человек такие задачи решает, такие открытия делает…
– А почему за тысячелетия не узнал, с чего жизнь начинается, кто – сделал всё это? – снова показал в небо.
Они замолчали тогда, словно в самом деле тысячелетия явились к ним в гости. А ведь и правда – никому из самых умных, из самых избранных тайна не далась.
Не далась, а – тянет к себе, прежде дел заставляет ежеутренне поднять лицо к небу, привычно изумиться – простору, уходящему в бесконечность, свежести и чистоте, даруемым для проживания дня сегодняшнего.
И поначалу, когда живым существом явилась в её жизнь квартира, первым движением во дворе продолжало оставаться движение – поднести лицо к небу. Поблагодарить за подарок. Поздороваться с Акишкой и мамой. Задать себе дерзкий вопрос, сохранивший её и Акишку навеки школьниками: «как?».
Но… живое существо, брошенное на втором этаже седьмого подъезда, напротив квартиры Мадлены и Сидора Сидорыча, тянуло к себе силой собственника, самодура: «помой», «проветри»… Только самодур этот не унижал, не оскорблял. Её, Дорино, служение ему – добровольное, она жаждет подчиниться ему и каждым своим действием – к ублажению его – наслаждается. Подтереть пол, умыть стены, окна, кафель ванны и раковин – что ребёнка умыть. Особенную роль в этой квартире играют углы. Почему-то в них больше всего скапливается пыли. А именно от углов – равновесие, чистота.
Все составные квартиры противопоставлены небу. Теперь Дора сама – после того, как во дворе всё вычистит и уберёт, – гонит себя от неба под крышу, сама сажает себя в клетку. Но в своей клетке она ощущает себя владычицей мира! Простор двух больших комнат – её, стены, защищающие от всех вопросов и мук, – её, углы и потолок – её, четыре окна в комнатах и одно на кухне – её. А кухонное окно выходит – в её двор. Выгляни, всё ли в порядке, и вовсе не обязательно торчать целый день бесплатным приложением к качалкам, горкам, катку…
Квартира начала совершать в ней изменения. Не в квартиру, прямо в душу въехали вещи. Чуть оранжевый кухонный гарнитур, громадный холодильник с просторными камерами, трёхдверчатый, подмигивающий бежевым светом шкаф для тряпок, тахта-диван, с бежевым, тёплым плюшем, искрящимся жёлтыми солнечными каплями, вкрапленными в ткань.
Продуктов у неё мало, но Дора часто открывает холодильник и любуется его яркой белизной. Тряпок у неё мало, но Дора распахивает шкаф часто и смотрит на просторные полки и на сверкающее зеркало. По несколько раз на дню она подходит к тахте-дивану в спальне и гладит плюш – всё тепло, скопившееся в мире, сосредоточено именно в этом плюше, оно согревает замёрзшую на улице руку.
Она вполне умещается на широкой половине тахты-дивана, но ей нравится раскладывать красивое сооружение и лежать раскинувшись – вдоль тахты, поперёк, по диагонали, и, как бы ни легла, вокруг всё равно остаётся свободное пространство. И кошки… каждая может развалиться, не касаясь друг друга, чего никогда не получалось в семиметровке.
Эйфория. По-другому не назовёшь её состояния, когда они с Кролем с самого утра ездят по мебельным магазинам, а потом возвращаются в сопровождении спецмашины, везущей им их новое сокровище.
И каждый раз она говорит Кролю:
– Спасибо Егору Куприяновичу.
Управились за два месяца: и её квартиру, и Кроля – обставили, растратив все сбережения.
«Ну что ж, такое бывает раз в жизни, заработаю», – успокаивала она себя.
Дора раздулась до размеров квартиры. Себе самой она казалась квартирой, укомплектованной чистой, красивой мебелью, пахнущей фабрикой, магазином.
И явились в её характер черты, которых не было в ней сроду. Она прикрыла плюш тахты покрывалом. Тут же и принялась волноваться: не прорвут ли кошки своими когтями тряпку и не раздерут ли плюш? Теперь утром и вечером, когда кошки по очереди ходили в туалет, застилала пол газетами, боясь, что они принесут на лак запах мочи. Трижды в день меняла песок, а опасность запаха всё равно оставалась. Конечно, кошек можно заставить и в туалет ходить, но раньше у неё собственного туалета не было, а теперь разве переучишь?
И двор перестал быть её еди окропил границы, чётко очертив их, за что Дора резко выругала его, первый раз в жизни. Но он остался невозмутимым: дело сделано, за черту никто не посмеет переступить.
Как только появилась квартира, Кроль стал обедать у неё. И у неё забирал себе еду на завтрак.
Она купила поваренную книгу и выучилась на старости лет готовить. Перед животными не станешь выпендриваться, по выражению Кроля. Каша с варёными рыбой или мясом, и – готово, все сыты, а для Кроля – старалась. То голубцы затеет, то – пельмени, то – бефстроганов, а то – плов… Глаз не сводит: нравится Кролю или нет её стряпня? И его «Ну, мать, удивила!» или «Расстаралась ты, мать, спасибо!», «Как это твое изделие называется?» превращали её в суетливую курицу, готовую снова нестись к плите и делать для своего детёныша даже невозможное. Кроль уплетал за обе щеки, просил добавку и после обеда светло смотрел на неё, удоволенный и благодарный.
Он любил рассказывать ей о своём дне. Ещё по новоселью она знала начальника цеха, пробойного, сухопарого дядьку и двух слесарей, с одним из которых Кроль подружился – не разлей вода. Звали парня – Петько. Почему «Петько», непонятно, Петько не был ни украинцем, ни белорусом. Да и «Петько» скорее подошло бы к невысокому, тощему подростку, а Кролев Петько – громила в полном смысле этого слова: рост – ближе к метру девяносто, плечи – выходят за все рамки самых больших размеров, на голову шапку не подобрать, только делать на заказ, как и костюмы, как и обувь. Внешность – внушительная, а лицо, с песочными круглыми глазами и пухлыми губами, – детское. И душа у Петько – заботливая: помог Петько Кролю, когда тот только пришёл из армии, освоиться на заводе, обрести устойчивое положение. И с первого дня вместе ходят они на заводские вечера, в кино. С каждым новым рассказом Кроля Петько обрастает всё новыми удивительными качествами – может он починить самую безнадёжную поломку, достать самую дефицитную деталь, любому начальнику мозги запудрить. А ради друга способен не спать и не есть сутками – вместе делать его срочный заказ – халтуру.
Кроль ест не торопясь, и в его рассказах – не только день прокручивается в подробностях, но и армейская жизнь его и Петько, но и любимые фильмы. Здесь, за столом, – Смоктуновский в «Берегись автомобиля», Юрий Никулин, Леонов…
Любит она стирать Кролево бельё. Особенно долго воротник и манжеты рубах трёт, словно от их чистоты жизнь зависит. Королевой ездит в «Запорожце» на рынок, под скрипучую и грохочущую музыку «старикашки», как называет Кроль свой «Запорожец». Любит восседать рядом с Кролем и крутить головой, разглядывая дома, машины, людей. Любит, когда на неё смотрят – рядом с сыном она сидит! Но чаще сидит развернувшись всем корпусом к Кролю – любуется. Разговоры они бесконечные ведут – о чаях с Соней Ипатьевной и Наташей, о летнем лагере для детей, что организовали они с Соней Ипатьевной во дворе, о котятах от Оспы и Кляксы (Рыжуха котиться перестала), которых они с Кролем возят на Птичий рынок, о пальто, что нужно срочно Кролю купить, но лучше пошить – подогнать как следует под фигуру (у Наташи в ателье – подружка в портнихах)…
Сын у неё.
И в первый же день, как Кроль пришёл к ней обедать, привёл к ней Стёпку.
К этому разу, когда Стёпка впервые ворвался в её дом, она хорошо подготовилась – кошек закрыла в гостиной. Но во второй не успела, и, прежде чем Кроль переступил порог, Стёпка уже влетел в прихожую – прямо ей под ноги.
Она схватила его за поводок, отшвырнула к двери – вовремя: ещё мгновение и – Ксен вцепился бы в Стёпкин легкомысленный нос.
Увидев вздыбленного, истошно орущего, боком идущего на него Ксена, Стёп удивился, плюхнулся на свой зад с разъезжающимися щенячьими лапами, склонил голову набок и вытаращился с любопытством на воплощение зла и недружелюбия.
– Хороший, – сказала Дора Ксену. – Ты – хороший. – Рискуя рукой, в которую Ксен вполне мог бы снова вонзить все свои злые зубы, она начала гладить его, пытаясь опустить на место дыбом торчащие шерстины, каждая из которых – налитая недружелюбием стрела. – Твой, твой дом. Но к тебе пришёл гость, и ты должен быть гостеприимным. Гладь Стёпа, – прошептала она Кролю. – Ты – хороший, и он – хороший, – бормотала она.
С языка Стёпа стекала растерянная слюнка, концы ушей – шалашиком припали друг к другу. Нет, ни за что не выгонит она из своего дома Стёпкиного сына, отобранного Кролем у хозяев специально для неё.
– Хороший, – повторяла она, храбро борясь с воинственной шерстью Ксена, – очень хороший. Я люблю тебя, да, да, больше всех. Но и Стёп – хороший, он тоже, как и ты, – сирота. – Кроль усердно гладил Стёпа. – Ты должен понимать, это – твой дом. Твой. Но и Стёпин. Ну же, ну… – Улучив момент, когда ор прекратился, а шерстины из острых стали податливыми и предоставили возможность чуть сдвинуть их с боевой позиции, она подхватила Ксена на руки и поспешила усесться на своё место. – Давай, сынок, бери сам. Еда на столе, наливай суп, а Стёпка пусть сидит рядом с тобой. Время от времени гладь его.
Ксен ещё дрожал злой дрожью, но, очутившись у неё на коленях, утерял всю свою воинственность, превратился просто в кота.
Обед прошёл благополучно. Так и сидели смирно: Ксен – на коленях у Доры, Стёп – возле ноги Кроля, с глупой детской рожей, Рыжуха на стуле жмурилась, как от солнца, остальные поделили диван.
– Не понимаю, мать, почему один Ксен кинулся на Стёпа? – спросил с набитым ртом Кроль.
– Сама часто думаю. В детстве мы с Акишкой любили читать о животных. Не помню, как книжка называлась, а написано – следующее: в любом коллективе всегда есть лидер, он определяет поведение всех, настроение всех, он разрешает конфликты, он ведёт за собой.
– Совсем как на работе и в армии – начальник. Не хочешь, а подчиняешься, – отреагировал Кроль..
– Мы ещё тогда с Акишкой удивились – лидер, власть… никакой демократии. Ксен сразу стал лидером. Он появился в моём доме первым.
Так и проходили обеды первых месяцев. Стёп скромно сидел рядом с Кролем. Ксен лежал у неё на коленях. Он явно привыкал к Стёпу и постепенно совсем смирился с его присутствием. Дора, как когда-то, стала брать Ксена с собой во двор. Сначала они заходили за Стёпом.
Во дворе роли менялись. Здесь хозяином был Стёп – носился повизгивая, подскакивал к ней – улыбнуться и повилять хвостом. На поворотах его заносило, он терял равновесие и со всего маха садился на свой тощий зад. Во дворе Ксен вёл себя смиренно, тёрся о её валенки, нюхал снег, чихал и казался кротким и безобидным.
Наступил день, когда она взяла Стёпа в свой дом. Он получил матрас в прихожей, возле стола с телефоном. Ходить на кошачью территорию ему разрешалось только в минуты еды.
Кошки, видя спокойствие Ксена, быстро привыкли к Стёпу и любили сидеть рядом с ним.
В тот день Дора, как и всё последнее время, взяла Ксена с собой во двор. Но не успела выпустить его, как он со всех ног рванул от неё и припустился бежать.
В одну секунду Ксен пересёк каток, пытаясь догнать серого пушистого кота, и – попал под колёса такси, на большой скорости нёсшегося к одному из подъездов.
Он ещё жил, когда она подбежала к нему, но уже тяжело дышал. Его внутренности валялись рядом с ним, на только что выпавшем и не успевшем почернеть от колёс снегу.
Стёп потянулся к Ксену и стал лизать его. Он лизал место над раной, из которой вывалились внутренности. А она повисла над Ксеном ватная, оглушённая судорожным – человеческим дыханием Ксена и грохотом своего сердца.
Таксист благополучно высадил пассажира и уехал – по другой стороне двора, даже не оглянувшись на то, что сделал: подумаешь, кошка, не человек же.
А когда Ксен вздохнул в последний раз, она присела перед ним на корточки.
– Я тебя любила больше всех. Я тебя любила больше всех. – Она повторяла одну и ту же фразу, пока Стёп продолжал лизать быстро остывающий Ксенов живот над раной.
Похоронила она Ксена под деревом. Вырыть яму в мороз не смогла, засыпала Ксена песком, чтобы весной закопать по-настоящему.
3
В тот же день за обедом Соня Ипатьевна была совсем не такая, как обычно. Обычно она затевала разговоры – о книжках, которые теперь давала Доре читать (и «Верного Руслана», и «В круге первом», и книгу Конквиста… перебрали по сцене, по слову), или рассказывала Доре очередную главу из своей жизни – о том ли, как училась в консерватории, о своём ли любимом, что был с ней в лагере и погиб там, об урках ли, живших даже в лагере по своим строгим законам…
А в тот день ела молча. Когда Дора разложила по тарелкам картофельные котлеты и чай разлила, Соня Ипатьевна вынула из своей сумки и положила рядом с Дориной чашкой бумагу с отпечатанной на машинке короткой фразой: «Не удалось установить место гибели».
Был Акишка в жизни или он – плод её воображения?
Она подумала, а Соня Ипатьевна сказала:
– Сколько нас исчезло, словно нас и не было.
Подымался дым из чашек, остывали картофельные котлеты с грибным соусом.
– Вряд ли он поменял фамилию, – сказала Соня Ипатьевна.
Исчез? Плод её воображения? Почему же Акишка – тут, с ней, тоже пьёт чай?
Он любил чай. Склонялся над его парком, говорил: «Согреешься, и башка варит лучше». Мерзляк он, всегда ему – холодно.
– Хочешь, я ещё раз запрошу? Появилась такая организация – «Мемориал».
В тот же вечер Кроль пришёл к ней раньше, чем обычно.
Сидит перед ней потный. Светло-зелёный, чуть водянистый взгляд плывёт мимо…
– Благослови, мать, хочу жениться.
Она ослышалась?
Своими словами Кроль под их общую жизнь черту подвозит.
Всего несколько лет побыла матерью.
Кроль привёз Виточку знакомиться в весенний теплый вечер.
Запах клейких, только-только вылупившихся первых листков, запах свежих огурцов – то ли от народившейся сегодня травы, то ли от земли, напоённой весенней водой, то ли от воздуха, идущего сверху, из таинственного пространства. Запах пробуждения новой жизни, запах обновления совпал с появлением в её судьбе Виточки.
Возвестил об этом событии сердитый лай Стёпа.
Первые слова Виточки в её доме: она не любит собак. Пришлось эвакуировать пса в спальню.
– Смотри, мать, какая красивая! С картинки! – сказал Кроль, когда Дора закрыла дверь за Стёпом.
Розовы щёки. Чёрны брови. Искусственны рыжие кудряшки. Негнущаяся ладонь в рукопожатии. Не зацепившийся за её – взгляд, кукольный, синего цвета.
– И впрямь с картинки, – сказала.
– Через два месяца ждём ребёнка, – важно ввёл её в курс дела Кроль.
Только теперь она заметила свободный плащ, раскинувшийся шатром вокруг Виточки.
В этот момент Стёп вышел, крадучись, из спальни и подобрался к Доре. Он глухо ворчал, проявляя не свойственное ему недружелюбие. Она принялась поглаживать его – успокаивая.
– А свадьбу будешь делать? – спросила, пряча глаза от Кроля.
– С тем и пришёл, мать. Напоишь чаем? – Он повёл Виточку в кухню, кинулся к одной полке, к другой, достал муку, поставил на место, достал пачку с горчицей… вместо чашек поставил на стол глубокие тарелки, вместо сахара подвинул Виточке соль…
– Ты чего суетишься? – удивилась Дора. – Успокойся, сынок, мука ни при чём, горчица тоже, – сказала жалостно. – Всё своим чередом. Руки-то нужно вам мыть? Пока помоете, чай будет готов.
Каждое движение Виточки Стёпка сопровождал ворчаньем. Дора прятала глаза от Кроля во время застолья, но он этого не замечал. Говорил без передышки. Как познакомились (на заводском вечере), что Виточка – учётчица, до чего легко Виточка танцует – на сцене выступает в концертах самодеятельности и все танцы в лучшем виде изображает, как она сначала встречаться не хотела, а когда обрисовал он ей себя – серьёзный, не пьёт, хорошо зарабатывает, какая-никакая машина имеется, согласилась. Он подставлял Виточке тарелки с едой по несколько раз, тут же забывал, что уже предлагал.
– Хочу, чтобы свадьба запомнилась, – возбуждённо говорил он. – Хочу позвать её друзей, своих друзей.
– А родителей?
– С родителями отдельно…
– Из-за меня, что ли?
Бегающий его взгляд застыл на ней на мгновение, и – Кроль опустил голову.
– Ты чего? – удивилась Дора.
– Я не понравилась его родителям, – с вызовом сказала свою вторую фразу за вечер Виточка. И словно прорвало её: – Им не понравилось, что уже ребёнок. Они хотят для него, – она небрежно кивнула головой в сторону Кроля, – чтоб всё, как положено: сперва свадьба, а дети – через девять месяцев. Старообрядцы какие-то. Отстали от века. Мы – современные: сначала попробуй – подходим ли друг другу, а потом строй жизнь. Правильно?
– Н-не знаю, – заикаясь, сказала Дора, уяснившая из речи Виточки истинную ситуацию: Кроль, как положено, привёл Виточку к родителям, а не к ней, к ней пришёл с отчаяния, и – Виточка не любит Кроля. Открытия оглушили. Какое больше? То, что её поставили на место? Раскатала губы на сладкое: не растила, бессонных ночей не растрачивала, а сына тебе подавай! Или то, что Виточка не любит Кроля?
Дора была типичным продуктом своей страны – прямолинейна в своих чувствах и мыслях («это – чёрное, это – белое», «это положено, это – не положено»…), а вот возникла непонятная задачка, столкнулись противоположные ощущения, и на тебе – тупик.
– Они думали, я кланяться буду, встану на коленки, попрошу прощения. Не на такую напали, – декламировала Виточка в пространство, не умея своим кукольным взглядом увидеть другого человека. – Я выпрашивать ни у кого ничего не стану, своё возьму.
– А как твои родители отнеслись к случившемуся? – выдавила из себя Дора, тщетно пытаясь поймать Виточкин взгляд.
– Буря! – ответствовала, брезгливо сморщив губы, Виточка. – Маман достала меня. Производителя не знаю, в глаза не видела, сбежал от маман, не задержавшись, до моего рождения, хотя и законный был. Маман у меня соответствующая. На мне срывает всю свою провороненную жизнь. Но я своё у жизни возьму, – повторила она. – Со мной так не получится, как у неё. Мужик, дели пополам не только удовольствия. Хочу свадьбу. Хочу, как положено, комплект: чтобы при ребёнке состоял и отец тоже. Тем более что бабушек у него не будет.
– Почему не будет? – фраза сама собой выскочила из Доры, вопреки ее состоянию и желанию. – Бабка есть.
– Это годится, – сказала Виточка строго, и Дора поёжилась.
4
Ночь получилась бессонная. Давила пальцами себе виски – перестаньте болеть, клала ладонь на закрытые глаза – спите. Но в висках грохотало, а веки сами собой поднимались. И – царила в ночи Виточка. С картинки. Вместо защитных стен и крыши родного жилья. Вместо светлых от дворовых фонарей окон. Вместо блестящей в свете лакированной поверхности шкафа.
Сцены с этой «Виточкой с картинки» сменяли одна другую.
Виточка беспардонно кричит на Кроля: «Подбери свои грязные носки» (у Кроля привычка: пришёл с работы – скорее ноги разуть, а ботинки с носками – где снял, там и оставил), «Ты уберёшь с глаз свой дурацкий комбинезон? Развонялся на весь дом», «Ты постирал наконец пелёнки?», «Ты приготовишь наконец завтрак?», «Деньги на бочку! До копейки!», «Хочу шубу», «Хочу сервиз», «Хочу…», «Хочу…», «Своё возьму!» – грохотал голос Виточки на весь дом, на весь мир.
Виточка отставляет мизинчик, когда берёт чашку в руку. Виточка завязывает дочке банты, и бантов больше, чем волос. Виточка протыкает дочке уши, чтобы навесить серёжки (почему Доре кажется, что будет именно дочка, она не знает). Виточка ведёт дочку в секцию фигурного катания и кричит на неё за пятно на платье…
Дора вставала, ходила по дому, встречая удивлённые взгляды своего кошачьего семейства и Стёпа. Кошки лишь лениво смотрели, а Стёп бродил следом.
Она не собирала своих ощущений и мыслей во фразы – «Бедный Кроль», «Попался, сынок», «Пропадёшь, парень», она барахталась в незнакомой боли, залившей грудь.
Хотела ли она нянчить внучку?
Почему за все годы её материнства ни разу в голову не пришло, что Кроль очень даже легко может жениться, а значит – уйдёт от неё?
Вот это «уйдёт» в голову так и не явилось ни разу. Почему? Инстинкт самосохранения? Или – отсутствие собственного опыта? «Жениться» у неё не получилось, уйти было не от кого. А может быть, хранила от этих мыслей слепая вера в Кроля: такой уйти от неё, бросить её на произвол судьбы не способен? Кроль подарен ей «до берёзки».
А сейчас ощутила – уйдёт, уже ушёл – и зашлась в панике. Каждой своей клеткой, взбунтовавшейся против Виточки, ощутила потерю. Увела сына!
Даже если Кроль будет забегать к ней на чай, он не сможет плюхнуться на стул прочно, основательно. И взгляд, уже сейчас ускользающий от неё, спрячет его истинное состояние. Он уйдёт не только от неё. И – от себя.
Метаться по квартире – глупо. И не спать – глупо. Не остановишь катящееся на тебя одиночество!
А вдруг остановишь?
Она чётко знает, чего от неё хотят: сначала наготовить на свадьбу, устроить праздник. А когда родится ребёнок, она нужна только для того, чтобы стирать пелёнки и гулять с девочкой.
Можно отказаться сразу. Она не хочет ничего делать для Виточки.
Но отказаться – значит разрушить себя.
Не для Кроля, для себя купила поваренную книгу и выучилась на старости лет готовить. Наготовить она может. Что тут такого? И пелёнки стирать… разве трудно? Руки привычные к стирке. И стирать пелёнки… прежде всего… нужно ей…
Вопрос стоит не так. Можно ли успеть остановить Кроля, чтобы он не разрушил, не потерял себя?
Имеет ли она право сказать Кролю, чтобы он стремглав бежал от Виточки прочь? Или – не лезть в чужую жизнь? Всё равно Кроль не сможет бросить своего ребенка на произвол судьбы. Не бросит. А сам – разрушится? Тупик.
Едва забрезжил свет, Дора пошла из дома. Работы на сегодня пока ещё нету: с вечера и мостовые, и тротуары подметены, урны, что она щедро расставила по двору, очищены, могла бы спокойно себе похрапывать. Но она вышла в свой двор и уселась на скамье перед клумбой.
Клумбу соорудили давно, она – на месте зимней горки для малышей, недалеко от песочницы, скамейку поставили, чтобы матерям было удобно следить за играющими в песке детьми.
Ни трава, ни цветы ещё не двинулись в жизнь, клумба горбатится рыхлой землёй.
А Дора продолжает видеть картинки.
Внучка играет в песочнице. Песок высыхает быстрее всего, уже сейчас вполне можно играть. И сегодня же днём здесь соберутся играть малыши. И – её внучка.
Пойдёт с работы Виточка, крикнет: «Пора домой», даже если солнце будет светить вовсю. И игра кончится, а внучка заплачет.
Дома девочка тоже не у места будет. «Сядь и сиди, не путайся под ногами». «А ты чего сиднем сидишь? Видишь, хлеб кончился?» – крикнет она Кролю.
Как Дора и предполагала, Кроль вышел из подъезда один – Виточка наверняка дрыхнет без задних ног.
Дора двинулась ему навстречу.
– Задержать его нельзя, опоздает на работу, но три минуты у неё есть. И она храбро, бессонными глазами (так и увидела со стороны свой больной собачий взгляд!) глядя на него, в упор спросила:
– Убежать не можешь?
Он не понял.
– От чего? Куда?
– От Виточки.
Он опять не понял, спросил удивлённо:
– Тебе она тоже не понравилась?
И она прикусила язык.
Слеп. Глух.
«С картинки». Только это и видит. Только музыкальный звук голоса слышит.
И она пошла прочь. Ссутулившись, как Соня Ипатьевна, ощутив вдруг на своих плечах своё будущее, спрессованное из тяжёлых плит. Плиты эти, она чувствует, ей придётся протащить на своих плечах – «до берёзки».
– Ты что, мать? – догнал её Кроль, обнял. – Ты чего выдумываешь? Ты понравилась ей. Порядок. Родим тебе внука. Хозяйствуй. А мы будем деньги загребать для вас обоих. Не трухай, мать. Порядок есть порядок.
Она не дышала в его объятиях, так сладки был они. И глаза у него никуда не бежали от неё. И тепло шло от него привычное – сыновье. Может, и правда – «порядок»? Может, и правда всё обойдётся? И с вечерней усталости померещилось ей?
5
Но ей не померещилось.
Виточка не любила её Кроля. И не скрывала этого.
«Сюда поставь», «Подай», «Принеси», «Сделай», «Убери», «Достань»… – немудрёный набор слов, закладывающих фундамент их с Кролем семейной жизни. Глаза – не в глаза, а на вещь, в пол, в стенку. Интонация – генерала, вершащего праздник власти.
Кроль же сиял разбежавшимися по лицу веснушками и, ловя приказания на лету, бежал исполнять, исполнял легко и весело, похохатывая, явно получая наслаждение и от приказания, и от того, что успел-исполнил их.
Дора недоумевала – неужто не слышит Виточкиного «Своё возьму…», неужто не видит поджатых губ, холода в глазах?
На свадьбе плясала с ним» Красиво плясала, ничего не скажешь. А кукольное личико отворачивала к Петько, так и въедалась в него взглядом, в то время, как Кроль, разомлев, с закрытыми глазами, припав всем телом к её выпирающему животу, двигался в такт ёё движениям: и здесь не он вёл её, а она – его.
Перед подругами, двумя серенькими мышками, хвасталась ожерельем из гранатов и туфлями из «Берёзки», своей властью над Кролем и его рабской преданностью. Вскидывала свой коротенький, аккуратный носик. Не только над Кролем она, над всем миром.
Посреди свадьбы, в паузу, возникшую после слов Петько «Семья нужна для того, чтобы ребёнок не чувствовал себя сиротой», Дора услышала голос Виточки в день их знакомства: «Мы – современные, сначала попробуй, подходим ли друг другу, а потом строй жизнь….» и – неожиданно – подумала: а если был у неё… остался от Акишки ребёночек?…
Дикий поворот.
Тощий мальчик, уже в миг рождения с длинными руками и ногами… – здесь, в её доме, в её дворе. Играет в песочнице, как когда-то Рудька, по катку несётся, на турнике, как когда-то Зошка, солнце крутит… Акишкин сын.
Если бы… они с Акишкой… тогда, в ту ночь, когда его мать осталась на ночную смену…
Сейчас, в восьмидесятые, в эту минуту, Акишкина мама веником заметает, сор в угол, виновато улыбается – мол, не успела убрать, и уже из дверей, убегая на работу, говорит: «Пусть вечер у вас сегодня будет счастливым…».
Настольная лампа. Свет от неё очерчивает небольшой круг на письменном столе. По радио музыка – концерт из произведений Чайковского. И они стоят посреди комнаты, прижавшись друг к Другу.
Сейчас что-то победит, что-то сметёт все правила привычной жизни…
Она отшатнулась тогда от Акишки, схватила веник, принялась снова мести комнату…
Акишка подошёл, снова обнял, неловко склонившись к ней.
«Дошенька. Доша…»
А она выскользнула. А она бежала прочь от него. Нельзя.
Почему «нельзя»? Чего она тогда испугалась? Их любви? Ребёночка? Мир стоит на любви и рождении детей.
Сейчас бы жил Акишкин сын.
Может, Виточка в этом права? Сначала нужно понять, подходят ли… Что за чушь?! У Виточки – программа. У них с Акишкой – любовь. Они должны были быть вместе, и ничего стыдного в этом не было бы…
– Тёть Дор, ты что? – подошёл к ней Петько. – Пойдём танцевать, хочешь?
Запрятав в себя поглубже тот вечер, поднялась было, да наткнулась на насмешливый взгляд Виточки. И – осела под ним, не разбирая, какая сила в том взгляде и в самой Виточке, почему эта сила повелевает всеми окружающими.
– Спасибо, Петько, – пролепетала. – Лучше скажи мне, когда ты женишься?
– Э, – засмеялся Петько. – Я в капкан не хочу. Моя жена, может, и не родилась ещё. Я, тёть Дор, не верю этим девицам, гляди, как сломала богатыря! – доверительно прошептал Петько.
– Что же ты ему-то не сказал, глаз не открыл? – подхватилась Дора в надежде, что вдруг возможно ещё спасти её Кроля от Виточки.
– Не сказал? Да я чуть не избил его! Чего только не говорил! Одно твердит: «С картинки…» А теперь и о ребёнке заботится, – Петько горестно вздохнул. – Да он не в себе, заболел, слова отскакивают, как мяч. от стенки. Пропал парень.
