Текст книги "Небо — пусто?"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Татьяна Успенская
Небо – пусто?
Повесть
Первая глава
1
Она выжила. Она – тётка Дора, как называет её молодёжь двора, Дорофея Семёновна, как обращаются к ней люди среднего возраста, и просто Дора, как зовут её ровесники. Вернулась из больницы.
Сумеречным январским вечером ввёз её во двор Кроль – на своем скрипящем, чихающем, фыркающем, грохочущем «Запорожце».
Невысок, широк. Из веснушек и рыхлости щёк – светло-зелёный, чуть водянистый взгляд. А ещё сразу видишь две чуткие руки. Руки кормят Кроля. Не отмывающиеся, со сломанными ногтями, они чуют неполадки и ловко меняют отработанные детали. Все машины, что когда-либо пригоняли ему, он чинил. И лишь до своего собственного «Запорожца», купленного у одного из клиентов за бесценок, руки никак не доберутся. Ездит, и ладно.
Прописала Кроля в их дворе она, Дора.
А сначала спасла от милиции.
Факты – против парня. Парень щедро швырял камни в окна второго этажа и – естественно – разнёс их вдребезги: дождём сыпались стёкла на её сверкающий двор.
Из трёхкомнатной квартиры крупного министерского чиновника сквозь бреши разбитого стекла с неровными острыми клиньями неслись площадная ругань, угрозы, истерические воззвания к милиции.
И, конечно, блюститель порядка, она, дворник, никогда не посмела бы вступить в битву с Властью, если бы каким-то непостижимым способом из мата, рваных злобных выкриков нарушителя порядка не выудила жалобных ноток, не собрала бы живые слова во вполне разумные фразы («Я до неё пальцем боялся дотронуться», «Я с тобой, как с другом…») и не уяснила бы в точности: семнадцатилетний незваный пришелец, применивший оружие, способное не только разнести окна, вверенные ей под защиту, но и очень даже легко убить человека, – не виноват. Такой приговор вынесла своим собственным судом она, тётка Дора, дворник больше чем с сорокалетним стажем, хозяйка двора, не терпящая никакого непорядка. И, когда один милиционер под бдительным оком другого закрутил парню назад руки, она выступила с речью:
– Отпусти его, Витёк, – сказала участковому. – Это тот – бандит, – она повела глазами в сторону разбитых окон. – Надругался над его… – она перебрала подбегающие к языку слова – «девчонкой», «кралей», «подружкой» – и сказала твёрдо, – любимой. Это правая месть. Ты бы, небось, с твоей взрывной натурой, на месте застрелил бы его! Чиновничий сынок думает: ему всё можно. А мы-то с тобой на что, Витёк?!
Витёк снял фуражку, вцепился пятернёй в свою молодую шевелюру, выругался, спросил:
– А чего я скажу, тётка Дора, своему начальнику?
– Чего скажешь? Чего умные говорят дуракам? – Дора усмехнулась. – Своим языком скажешь: «Убег». Коли «убег», ты чего можешь, а? Стрелять тебе не положено. Он не шпион. Дел-то, стёкла побил! Не пришиб же никого. Имени его не знаешь.
– Они знают! – Витёк стрельнул взглядом в окна, в рамах которых стояли жаждущие крови хозяева жизни.
– Знают, да дело замнут. Это они сгоряча в милицию позвонили. Разве им охота на суде вот от него правду-то услышать? Давай, Витёк, веди парня. А ты, не будь дурак, вырывайся, спектакль устрой, по всем правилам.
Второй милиционер кивал на каждое слово Доры. Не раз и он, и Витёк в свои зимние дежурства замерзали до дрожи, а Дора отпаивала их у своего стола-буфета чаем с сахаром, откармливала сушками и бутербродами, в себя собирала их обиды. И что могли они возразить тётке Доре, когда папаша того, кто надругался над любимой парня, – из высшего эшелона, в котором разрешается надругаться над нижестоящим!
Спектакль разыграли. А парень оказался в комнате Доры, где немедленно был снова допрошен с пристрастием, потом накормлен и утешен: девушка ни в чём не виновата, коли любишь, топай к ней и никогда не поминай о случившемся, а следующий чай получишь с ней вместе.
Доре своих детей судьба не дала. История – обычная. Жених для неё родился. И был с ней рядом до восемнадцати лет. Он – из тех мальчиков, что дружно рождались после революции – на волне слепого ветра, показавшегося целительным. Ещё в утробах матерей вместе с генами родителей в них запрограммировали идеи-убеждения: они, мальчики, явились жить в особой – самой лучшей в мире – стране, да в особое время, да для судьбы особой – призваны подарить себя своей особой Родине. И этих жертвенных и чистых, полных любви к родине мальчиков целенаправленно и планомерно поизвели в особой – самой лучшей стране.
То ли в бою погиб её жених, то ли в затылок убит, а может, и в каком из лагерей провёл лучшие годы своей особой жизни, кто расскажет? Женой-то его она стать не успела…
Время остановилось на той минуте, в которую он ушёл от неё по улице на фронт. Она ждёт его. Акишка вернётся, и они в институт поступят, своё собственное место обретут – с любимыми профессиями, детей народят – много. Ждёт Акишку, чтобы вместе жить начать. Стоит Акишка у неё перед глазами – жёрдочка узенькая, увенчанная золотистой головой, улыбается ей из веснушек, застит летящие годы.
Поила Колю Королёва, Кроля, чаем в тот час, а видела сквозь муть, заливающую «сегодня»: волосы спадают на лоб, зелен свет глаз. Жених исчез из её судьбы, будто его и не было.
Кроль повадился пить чай. Без девушки. Девушка отказалась встречаться с ним – кончилась любовь, не успев толком начаться.
Дора проводила Кроля в армию. Посылала посылки. Встретила, как полагается, – бутылкой да радостью.
Сразу устроился Кроль на работу, механиком на завод. Но все вечера да субботы с воскресеньями, в мороз и в дождь чинил людям машины.
Делал он это в её дворе, потому что она чудом непонятным – выхлопотала ему комнату в своём доме.
Пока Кроль служил, она обивала пороги ЖЭКа, исполкома, горкома, во все двери тыркалась, всем начальникам плешь проела, куда парень вернётся? В маленькой двухкомнатной квартире, с маленькой кухней, толкутся бабка с дедом, мать с отцом, сестра с мужем. К тому же сестра на сносях. По-хорошему молодым квартиру бы и парню – комнату, чтобы каждый начал свою собственную жизнь! Но ей без паузы после её монолога говорили: «нет». Совсем уже отчаялась она чего-то добиться, да неожиданно для себя попала на прием к депутату.
Знала, как изготавливаются депутаты в нашей стране, шла к нему без надежды, просто для очистки совести. А тот депутат оказался редким экземпляром – склонялся он своей депутатской головой к грязной, грешной земле, добирался до сути текущей жизни простого человека.
Лысый, с негустой седой порослью на висках, со складками щек, он смотрел из щедрых морщин на человека жадно, взглядом вбирая в себя каждое его слово. Услышал её очень даже добросовестно, не пропустив ни звука: и про смежные комнаты, и про ссоры за территорию… И задал вопрос, который почему-то никто не задавал ей до сих пор:
– Кем он приходится вам?
И тут она поняла, почему не задавали ей этого вопроса начальники всех уровней: они не слышали, о чём и о ком она рассказывала им, спешили припечатать к делу своё стандартное, всесильное «нет», которое припечатывали ко всем неблатным делам.
Учуяла Дора своим чутким носом «свою породу» в не очень здоровом и в не очень представительном депутате, явно крепко потрёпанном, жизнью, и – выложила про Кроля все факты, что знала, а вместе с ними и свою маяту по дитю, невольно вылезающую из всех её пор, свою жажду выплеснуть на Кроля невостребованное материнство, жажду обустроить его жизнь, охранить от скученности, от ссор, от раздражения родного дома.
Второй вопрос депутата оказался еще более неожиданным:
– А меня вы, как Королёва Колю, не хотите пригласить на чашку чая?
Она таращилась на депутата открыв рот. «Зачем?», «Почему?», «Чего ему надо?», «Что ему примерещилось?» – плескались слова в зашумевшей голове, не связываясь во фразы.
Может, подумал, что для него не такая и старая – шестьдесят только исполнилось, да и никто не даёт ей её лет. Наверное, из-за комплекции. Лопата у нее – большая, а сама она – маленькая, тощая, глазастая. И румянец имеется совсем как у молодой, это от того, что на воздухе целый день. Ему тоже, похоже, не больше шестидесяти.
Он поспешил вывести её из столбняка и девичьих волнений с пустыми надеждами:
– Не бойтесь. Ничего плохого для вас за моей просьбой нет. Я хочу разобраться в ситуации. Официальную обстановку не люблю.
В тот же вечер он явился к ней. Остановился у порога, робко и по-детски застыв с руками по швам, когда кошки обступили его и стали ходить вокруг задрав хвосты в импровизированном концерте. Они громко исполняли свои арии, на разной высоте, разными голосами, но так слаженно, что он различил мелодию, о чём тут же и сообщил растерянной больше него Доре.
Сделать шаг к накрытому столу-шкафу он не мог, боясь задеть их и нарушить добрую песню любви. Да ещё они тёрлись о него – в своеобразном скупом ганце, тёрлись о его ноги в не очень отутюженных, не очень новых брюках.
Но он и не слишком спешил к столу: оглядывал её владения. И явно ему, этому видавшему виды человеку, стало понятно – Дора не может поделиться с Кролем своим жильём, ибо у неё самой этого жилья фактически нет. Семиметровка при ЖЭКе – без кухни, без ванны, без туалета. В жэковский туалет беги через сумрак и многочисленные коридоры. Ничего не сказал Доре депутат, смотрел на неё, моргал.
Много прошло времени, прежде чем был он водворён на узкий диванчик и со всех сторон оккупирован, обложен и утеплён – мурлыкающей любовью.
Розовый свет, создающийся абажуром, – мягок, притушен, а всё равно искрит рассыпанными по лицу каплями пота, обнажает растерянность и расслабленность депутата.
Чай, пышные оладьи, варенье. И – первый за всю её жизнь «начальник» в её доме.
О себе депутат сказал только, что зовут его Егор Куприянович, что работает он инженером на заводе, что интересуется водным пространством мира, что собирает по этому поводу статьи. И попросил её рассказать о своей жизни.
Никогда столько в один присест она не говорила. Чего только не нагородила в порыве доверчивого откровения. Разворошила всё старое тряпьё. Даже о своих девических грёзах вспомнила. Балериной хотела стать. Под Чайковского, гремящего по московскому радио, на пуантах летала из угла в угол родительского непросторного жилья, когда бывала – в редкие часы – одна дома, руками и ногами дрыгала в такт музыке голову закидывала в истоме. Ну чем не готовая балерина? Можно сразу на сцену, не учась. И так легко ей было ходить на пальцах, словно специально приспособлено это положение для ходьбы. И о том, как мать надорвалась на тяжёлых работах (таскала шпалы и брёвна), рассказала, как потом много лет лежала мать, прикованная к кровати, а отец хватался за любую работу – лекарства забирали кучу денег. И о женихе – неожиданно – вывалила в жадные глаза: как из-за своей последней парты вылезал Акишка и шёл отвечать лицом к ней, взиравшей на него со своей четвёртой, как длинными руками помогал себе идти, стесняясь и рук, и длинной своей худобы, как голову втягивал в плечи, а тонкая длинная шея не пускала, и он сутулился, выставляя голову вперёд. Всё в Акишке двигалось и стеснялось.
В первый раз за свою жизнь звучащими словами поминала Акишку. Всю его судьбу в подробностях расположила перед Егором Куприяновичем: как забрали Акишкиного отца, доброго, весёлого человека, провоевавшего Гражданскую и назначенного директором на ткацкую фабрику, как досталось его матери, с утра до ночи, а порой и в ночные смены вкалывавшей на ткацкой фабрике и исчезнувшей осенью сорок первого: была эвакуирована неизвестно куда вместе со своей ткацкой фабрикой, так и не вернулась никогда, как Акишка мучился из-за того, что не может найти работу и помочь матери, как он учиться хотел, какой Акишка необычный человек…
С третьего класса между ними – любовь.
Говорят, половое созревание… Ерунда какая, Не поймаешь ни точного слова, ни составных того, что обозначает эту самую любовь. Дух. Нечто, от чего и холодно, и жарко, и спокойно, и надёжно. Под цепкими, обжигающими друг друга взглядами росли, даже не пытаясь разгадать тайну происходящего с ними.
Сначала сидели за одной партой, а потом слишком глухими стали уроки – ничего не слышали из того, что говорил учитель.
Скворец жил у Акишки без клетки. Он, со своим повреждённым крылом, вообще не мог летать и ходил за Акишкой по пятам, постукивая лапами, ел и пил из его рук, спал голова к голове с Акишкой на подушке. Но на самом деле Сквора был их общим ребёнком. Он всегда присутствовал на их прогулках, посиживая за пазухой у Акишки, в специально сшитом ею гнёздышке. Он сидел на столе Акишкиной комнаты, когда они с Акишкой делали уроки или читали вслух. Он вмешивался во все их разговоры, издавал гортанные звуки, очень похожие на слова.
Птица ли то была? Или Дух их любви? Дора не знает, но как-то непостижимо явление птицы в их жизни совпало с зарождением их любви. Может быть, без Скворы и любви никакой не возникло бы.
Акишка нашёл Сквору замерзающим и умирающим под скамьёй садика, через который ходил в школу, а у школьных дверей столкнулся с ней, с Дорой, и, вынув из-за пазухи птицу, спросил:
– У тебя есть хлеб?
Хлеб с собой у неё всегда был – отец считал, без него выходить из дома нельзя, с голодным брюхом жизнь не завоюешь.
– Ему воды раньше хлеба надо, – сказала Дора, доставая кусок. – Только для того, чтобы влить в клюв, пипетка нужна. Пойдём в аптеку.
Да, их любовь началась со Скворы, с ребёнка, о котором они оба заботились, с которым гуляли.
А может быть, Сквора специально был послан им свыше – соединить их в единое целое? Кто знает.
Всей своей жизнью угостила Дора Егора Куприяновича вместе с оладьями. А когда он ушёл, долго сидела в недоумении – зачем приходил?
Похоже, даже и не заметил, что она надела свое голубое шёлковое платье, сшитое специально, к «Лебединому озеру» (билеты подарил ей суфлер Оперного театра за генеральную уборку в его квартире). Смотрел в глаза, слушал её жадно и с аппетитом уплетал её оладьи.
Копия приказа о том, чтобы молодожёнам выделили квартиру, а Кролю – комнату, пришла к ней с запиской Егора Куприяновича: «Уважаемая Дорофея Семёновна, документы отправил по адресу. Копию отдайте лично в руки Вашему питомцу (воспитаннику). Боюсь, в многонаселённой квартире родителей она затеряется. Желаю хорошего новоселья», – и неразборчивая подпись.
2
Всю дорогу из больницы Кроль болтал – о работе, о приятелях, о соседях, с которыми отметил Новый год пивом, а сам поглядывал исподтишка – не морщится ли она от сердечной боли.
Изо всех сил Кроль сдерживал свою бурную стремительность – вел машину осторожно, чтобы не растрясти Дору. Но лёгкий «Запорожец» всё равно подпрыгивал, дёргался, да ещё и звучал всеми голосами своего несовершенства, и Кроль злился на себя, что ради такого важного события – из смерти вынырнула его тётка Дора! – не потрудился привести машину в порядок. Он жаловался сам на себя ей, Доре, и – слушал утешения, что она – в порядке и что её вовсе совсем и не трясёт. Он не верил, но утешения доставляли ему удовольствие.
Была и положительная сторона в том, что он не заменил глушитель и не прочистил карбюратор: в тихом вечере января песни «Запорожца» зазвучали сигналом к празднику, и в пустынный ледяной сумеречный двор, отрезанный от грохочущего энергичного города непробиваемыми стенами сталинских построек, выскочили полуодетые Зошка, Рудька и другие мальчишки с воплями «Тётка Дора вернулась!», а за ними и взрослые, несущие по жизни традиции особых граждан особой страны – Дух коллективизма и неравнодушия.
В течение сорока с лишним лет Дора чистит, скребёт свой двор лопатой, перешедшей к ней от отца, к отцу – от деда, к деду – от прадеда (дед и прадед скребли, чистили улицы старого Замоскворечья!).
Лопату сделал прадед, и, по всему, она – волшебная. Лёгкая, крепкая. Сама подхватывает снег, сама кидает. Разгадать тайну, почему за три поколения не сломалась, даже отец не смог, а уж Дора и тем более.
Она любит работать лопатой. Любит снег и любит обращаться с ним аккуратно, чтобы ни крупинки его не осталось без уважения и внимания: часть его идёт на горку для малышей, которую строят в начале зимы всем ребячьим скопом, часть – на стены крепостей, чтобы можно было биться в снежки и играть в войну, часть – на загородку для катка, часть на то, чтобы получше укрыть клумбу.
До войны здесь никакого двора не было – между линиями прилипших друг к другу домов возвышалось двухэтажное, барачного типа деревянное здание, и участок её работы ограничивался неширокими дорожками для машин и людей вокруг него, да тротуарами улиц перед фасадами домов. Но уже к середине войны здание разобрали на дрова (жильцы его вселились в пустующие квартиры), и сам собой получился двор.
Это она придумала навозить земли и насадить деревья. Это она выбивала у чиновников в учреждениях детскую спортивную площадку – турники, лестницы, а для малышей – качалки и качели.
Но её историческая роль в биографии двора гораздо значительнее.
Она нянчит маленьких, пока матери бегают по магазинам (так вынянчила Зошку и Рудьку), летом организует лагерь для тех, кто не смог уехать за город.
Она ухаживает за больными.
Она выводит во двор калечных и немощных – посидеть, подышать.
Она – склад молодых тайн.
Она – великий миротворец, тушит ссоры и обезвреживает сплетни и обиды.
Впервые за сорок с лишним лет она покинула свой боевой пост, потому что живодёры забрали на муку и смерть её Стёпку, верную подружку в течение почти десятилетия, палевую суку, с ушами, складывавшимися в шалашик, а сама Дора попала в кому и – в клинику. Врачи, принявшиеся спасать её, были уверены: не выживет.
А она выжила и вернулась в свой двор.
Торжественно распахнул Кроль дверцу своей машины перед ней и протянул к ней свои всегда раскалённые руки.
– Осторожно, не оскользнись!
Глубоко вдохнула Дора запахи своего двора – то ли огурцов, то ли яблок. Запахи шли от снега и неба и сразу повынесли из неё больничные, специфические – из мочи и лекарств, промыли её, утишили,
– Вот возьми, я тебе испекла пирог, тётя Дора. – Мадлена на себя не похожа. Взгляд не сонный, как обычно, голос звенит, как у девчонки. – С черносливом и орехами.
– Мы с Рудькой чистили снег, – спешит сообщить ей худенький Зошка. – Разнимали тех, кто начинал драться.
Рудька Милорадов старше Зошки, ему уже четырнадцать, но он приучен Дорой заботиться о младших и любит возиться с ними.
– Зошка говорит всё как есть. Не волнуйся, тётка Дора, у нас порядок, – вторит он Зошке баском. – Никто рук и ног на катке не поломал.
– А у нас девочка родилась, у Милорадовых. Рудька теперь в футбол да в хоккей не поиграет – сиди с сестрицей!
– Ещё как поиграю, пусть себе дрыхнет в коляске. Чем она мешает мне? Её дело – спать.
– А у нас щенок есть, Стёпкин! Теперь у Кроля живёт!
– Тебя тянули за язык? Чучело!
– Это сюрпри-из!
– Мы искали Стёп…
– Как ты… – на слоге обрывает нового жильца Соня Ипатьевна из первого подъезда.
Соня Ипатьевна – политическая, разменяла двадцать лет по тюрьмам и лагерям. Выглядит старухой, хотя старше Доры всего на шесть лет: грудь – впалая, спина – согнутая, голова – чуть вперёд.
– Кошки твои сыты, во дворе никто не умер, говорит она нарочито весёлым голосом.
Мадлена берет из рук Доры свой пирог.
– Сама занесу тебе. Когда ты, тёть Дора, попала в больницу, мы все осиротели. – Мадлена возбуждена: ничего не осталось от вяло-равнодушной старой девы. – А у меня новость, тёть Дор, я выхожу замуж. Познакомься, это Сидор Сидорыч, мы с ним работаем вместе, но на работе решили скрыть, что женимся.
У Сидора Сидорыча – фетровая кепочка и два огонька за толстыми стёклами.
– Вот и ладно, вот и время. Будем знакомы, – Дора протягивает ему руку. – Бог знает, когда и что делать, – произносит неожиданно для себя слово «Бог», редко щекочущее её язык, и невольно поднимает лицо к небу.
Небо для неё – связь с родителями, дедами-прадедами, шлёт ей знаки от них и от Высшей Власти над всем живым. Знаки эти нельзя увидеть, зажать в кулаке, как что-то материальное, или отогреться под ними, как под теплом солнца. В её закинутое к небу лицо, в. каждую клетку её тела, в сердцебиение поступают те знаки-сигналы, она принимает их – через все органы чувств и через то – шестое, о котором знала с детства, но которое обнаружила в себе, лишь когда встретилась с Акишкой. Оно-то, это шестое чувство, и определяет не только состояние в данную минуту, а вообще всю её жизнь! Непонятно, каким образом, но Дора осознаёт смысл тех знаков-сигналов; знание о жестокости и неисчезающей доброте, о сохранении мыслей и музыки, о неразрывности всего живого между собой и с тем, что сделал и сказал каждый человек. Небо – книга, которую она читает, чтобы понять, как поступить на перепутье жизни. Она не читает газет и не слушает последних известий, потому что на себе испытывает вершащуюся политику. В её стране люди исчезают. Одни – навсегда, другие – возвращаются на исходе, со своей непрожитой жизнью, бессильные на склоне лет успеть воспользоваться её радостями.
Вернулась Соня Ипатьевна. Она часто зазывает Дору к себе в квартиру и рассказывает. Соловки, Казахстан… всем сегодня известные адреса… жизнь Сони Ипатьевны – хождение по мукам, по краю, за которым – смерть.
Политика – в беззубой старухе, не прожившей жизнь, в том, что этой старухе приходится выделенную ей за её страдания персональную пенсию прятать в комод, потому что нельзя верить сберкассам.
То, что на вранье держится политика, знает Дора на своей шкуре, и на шкуре всех, кто выскочил из теплого дома в ледяной январь – встретить её.
Небо сейчас золотистое. От расплывшихся ли звёзд, или от яркого фонарного света, что отъединило от неё небо и обозначило потолок над всеми ними.
То, что Мадлена наконец – в сорок лет – вышла замуж, то, что Рудька с Зошкой скребли за неё двор, а Соня Ипатьевна кормила её кошек, – не формальная суть, запелёнутая в слова, а своего рода тоже знак, который ей – прочитать. В слова не облекаемо то, что она чувствует сейчас, – связано с небом и с тем, кто распределяет свет и боль.
– Спасибо, – говорит Дора. Оглядывает двор – поле сражений и возделывания.
Проявляются крепость, узенькие площадки перед подъездами и тут же исчезают – один золотистый свет, расплеснувшийся по всему пространству её четырёхугольного, с непробиваемыми стенами жилья, Спасибо, – повторяет она, вмещая всё свое сентиментальное слюнтяйство в одно слово, ведь люди, взявшие её в кольцо, – её семья.
И впервые со дня катастрофы несчастная Стёпка, сопровождавшая каждый её шаг по двору и неизвестно за какие грехи попавшая в мученицы, заливается размытым светом, а проявляются чётко лица и события, что произошли в эти две недели, пока она валялась в больнице.
Новости, обычные, что ежедневно порциями поглощаются без напряжения, сейчас не помещаются в ней, ибо каждая из них – целая жизнь, и Дора, со своим воображением, сразу видит все детали этой жизни,
И как-то быстро перегрузилась она, перенасытилась. Ноги налились слабостью, вот-вот подогнутся, снова червяком заскользила, извиваясь, по груди боль, сейчас подберётся к сердцу, чтобы впиться в него, – так неожиданно ощущение собственной нужности, что мочи нет перенести! Впервые за сорок лет она оставила свой пост на две недели. И – впервые за сорок лет – ей такое… как актрисе!
В тот миг, когда она готова была рухнуть на очищенный ото льда асфальт своего двора, сзади, ей в ноги, ткнулся кто-то, и она обернулась.
Стёпка?!
Сквозь рассеянный свет, что плыл перед ней, сразу увидела – не Стёпка. Чуть мельче. И глаза – не Стёпкины, без человечьей любви и преданности, легкомысленные, радостные, какие бывают только у очень юных существ. Но уши – шалашиком. И цвет шерсти Стёпкин – палевый.
Слова, скользнувшие в неё без осмысления «А у нас щенок есть, Стёпкин», ожили. Но снова застит и людей, принёсших ей свою любовь, и суетящегося, в восторге тычущегося в ноги щенка: Стёпку… головой в мешок. Снова в ушах – визг Стёпки, живой, когда еще можно спасти, и помощью Стёпке её, Дорин, крик: «Это моя, моя собака! Отдайте!». И – хохот пьяных садистов в ответ.
Золотистый свет рассыпался в клочья, перемешался с чёрным, и она поплыла в потоке бликов. Нет тела. Лишь вспышки перед глазами – чёрные, красные…
…Очнулась – на своей кушетке, словно никогда и не расставалась с ней. И всё – как до Стёпкиного мученичества. Рыжуха пристроилась в её паху и ласковыми когтями пробивает одежду, легко царапая тело под аккомпанемент своей песни. Она и родила однажды не в отведённой ей коробке, а прямо здесь. В ту ночь проснулась от запаха крови. Залита кровью, уже присохшей коркой по бокам. Не успела испугаться, встретилась с гордым, материнским Рыжухиным взглядом – «Смотри, как ловко и без твоей помощи я тут управилась!» Сейчас Рыжуха прямо-таки лоснится от радости. Шерсть блестит, глаза блестят, и чаще, чем обычно, царапают счастливые коготки её, Дорину, плоть. А по бокам чинно сидят, сторожа её пробуждение, остальные, смотрят на неё бессонными. глазами, ждут игру.
Игра у них простая. Дора берёт верёвку с бумажкой и поднимает её вверх по очереди перед каждым, и каждый прыгает. Выше подскакивает бумажка и – выше подпрыгивает очередной счастливец.
Но сейчас игры получиться не может, она лежит. Её же питомцы смотрят так, что вот-вот игра состоится.
Выигрывает всегда Ксен.
Он – страстный и легкий, может, потому, что ест немного и не жадно, как Икс и Оспа. Главное для него – прыгать и драться.
Поначалу злым он не был. Появился в Дориной жизни тощим голодным блохастым котёнком. К тому времени умерли от старости две её собаки, одна за другой, и она решила животных больше не заводить – слишком тяжело оказалось расставание. Но Ксен так дрожал от холода, даже плакать не мог, и она подняла его с земли, положила за пазуху и принесла домой. Он ходил за ней, как собака, и на улицу, был ласков и предан по-собачьи. Белый, с чёрными, коричневыми и серыми полосками, напоминал тигрёнка. С появлением Скрипа, ослепительно рыжего красавца, изодранного в драках, это сходство стало ещё более очевидным – Ксен заходился от злости, впивался в несчастного кота, и Доре приходилось быть всегда начеку чтобы Ксен не перегрыз Скрипу глотку. С Иксом получилось проще. Он появился изголодавшимся, умирающим подростком и как само собой разумеющееся принял деспотизм Ксена: здесь не ложись, там не сиди, не лезь к мискам, пока старшие не поедят… Драка с ним, когда тот вырос, случилась лишь однажды, из-за Рыжухи. Но вполне достаточно оказалось одной встряски, чтобы он навсегда оставил Рыжуху в покое. Со Скрипом так просто уладить отношения не получилось. Властный, видавший виды кот не желал подчиняться насилию Ксена, рычал, вскидывался, сам лез в драку, когда Ксен наскакивал на него. Однажды так вцепились друг в друга, что пришлось схватить лопату. Рваные раны, кровь не останавливали их – коты бились насмерть. Оставлять их вдвоём стало невозможно, и Доре снова пришлось брать Ксена с собой во двор. Лишь там он переставал дрожать злой дрожью и шерсть у него не стояла дыбом, а – поблёскивала в солнце. Даже по магазинам вынуждена была Дора таскаться с Ксеном за пазухой. Что ни делала она, чтобы задобрить своего первенца (кусок получше подсовывала, гладила чаще других), ничего не получалось, и Дора решила отдать Скрипа, хотя ей и жалко было его, поджарого, как пёс, изголодавшегося, намучившегося. На всех подъездах развесила объявления. И тут, как в сказке, посреди двора, на летней клумбе появилась принцесса. Клякса. Хорошенькая, вся чёрная, с белым пятном на конце хвоста, изящная, всегда улыбающаяся, она явно выросла в тепличных условиях и не успела хлебнуть голода и гонений бесприютства. Увидев исполосованного ранами героя, стала тереться об него, лизать его раны. Сразу из всех выбрала его и с тех пор с ним не разлучалась.
Ксен перестал преследовать его, пасуя перед неожиданно явившейся защитницей, но злость, вырвавшись в основную черту характера, осталась. И однажды, когда Дора с нежностью провела по его спине, он впился в руку своими острыми зубами, видимо, мстя ей за то, что она смела любить кого-то, кроме него. Рана не заживала долго, причиняя боль во время работы и держа в напряжении – в необходимости решить задачу: почему из доброго кота (почти собаки) он превратился в злобного тигра? И ей, с её неискушённым сознанием, неспособным к анализу, вовсе не сразу стало ясно: она – единственная любовь настрадавшегося существа, он отстаивает своё право на неё, Дору, на её любовь. И чем чувства Ксена отличаются от чувств человека, способного из ревности даже убить?
Вообще с Ксеном у неё были связаны очень сильные переживания и размышления – не раз он ставил её в тупик.
Был один из тех благословенных дней, когда породивший всё живое мир кажется таким безобидным и таким праздничным: небо слепит синим; солнце – нестрашно, излучает мягкое тепло, забываешь, что это огонь, способный сжечь тебя дотла; поют птицы, зачиная новые жизни; первозданно пахнет земля и в своём щедром запахе весенней воды, воссоздавшейся из чистого снега, из солнечного тепла и света, рождает траву, цветы, новые деревца…
Как всегда, Ксен бродил вокруг неё, время от времени бросался на метлу, вцеплялся в веточки и принимался теребить их. Тогда Дора оставляла работу и любовалась им – весёлым, урчащим от восторга, раскидывающим направо и налево отломанные прутики. «Ты поосторожнее давай, а то всю мою метлу разбазаришь по двору», – увещевала она его, но игру не разрушала.
В тот день она как-то отключилась от того, что делала. По ее двору едет на телеге Африканыч, Катерина доит корову. Книги делились на те, что она видит, и на те, что не видит. «Привычное дело» Белова она видит. Измождённая Катерина рядом с ней справляет свою работу и падает подкошенная непомерностью этой работы.
Вдруг прямо ей под ноги Ксен кинул птицу. Больше, чем воробей, рядом же с Ксеном птица показалась маленькой. Она пыталась вздохнуть, но, по-видимому, Ксен порушил ей именно дыхательную систему. Дора склонилась. И тут же – отшатнулась. На неё жалобно смотрит умирающий Сквора своими круглыми любящими глазами. Что, что хочет он успеть рассказать ей?
Ватными руками подняла птицу, попыталась ещё больше приоткрыть ей распахнутый клюв, но птица дёрнулась всем телом и замерла. Глаза тут же начали терять боль, удивление, жажду поделиться тайной.
– Почему ты не благодаришь меня? – спросил Ксен, глядя на неё своими янтарными глазами.
А она пыталась выбраться из путаницы ощущений и мыслей.
Птица совсем не похожа на Сквору, гораздо меньше размером, и оперенье без белых блёсток. Только глаза – Скворины. Это Сквора послал ей свою душу что-то рассказать об Акишке и о себе?
