Текст книги "Небо — пусто?"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Ксен – убийца, убил ни в чём не повинную живую душу. А уж как она любила его, как жалела!
Но ведь она – своими руками – каждый день безжалостно скармливает кошкам мясо и рыбу.
Африканыч, Катерина… сейчас она поймёт. Корова – безобидная душа, великая кормилица. Тоже была ребёнком, тоже один раз родилась… Как же она-то, Дора, всю свою жизнь спокойно скармливает эту корову кошкам?
Не видела глаз живой коровы. Не видела корову телёнком.
А если бы жила в деревне и видела… смогла бы потом есть мясо и скармливать его кошкам?!
Ксен – не убийца. Он – хищник. Он может выжить, только если будет есть мясо. И в этом его вины нет. Так устроена природа – убийство поддерживает живую жизнь, питает жизнь.
Путаница усугублялась светлым, каким-то необычным днём, когда кажется – Бог есть, и тот свет есть, и ты попала в рай, ещё мгновение… и ты встретишься с Акишкой.
С того дня перестала брать Ксена во двор.
А сейчас Ксен сидел у её груди, смотрел в пространство своими янтарными сверкающими глазами, изображая равнодушие – плевать он на неё хотел, но сидел – опершись на все четыре лапы – в готовности к броску, если кто-нибудь сделает движение, чтобы подобраться к ней ближе, чем сидит он. И он, первый, услышал её возвращение в жизнь.
– Ксен, – сказала она. – Я соскучилась по тебе; Тогда он свесил к ней лицо и – замурлыкал.
Это был сигнал – замурлыкали следом и все остальные, кроме Рыжухи, которая на правах матроны и законной королевы, возведённой на трон Власти любовью Ксена, уже мурлыкала в ту минуту, когда Дора очнулась.
– Тебе лучше? – подошёл Кроль и, как Ксен, свесил к ней своё лицо. – Укол тебе сделали со снотворным, чтобы ты поспала немного, пульс у тебя, сказали, после укола – хороший.
Золотисты волосы, зелен свет глаз… Привиделось: это Акишка послал ей Кроля – в утешение за бессонные ночи, и невостребованное материнство, за невостребованную любовь, и за несостоявшуюся жизнь её собственную: она лишь очищает пространство, на котором живут другие, и наблюдает за жизнью чужой. И, пусть Кроль не высок, как Акишка, он – их ребёнок, просто пошёл в неё, мальчики часто похожи на своих матерей. И она выпустила наконец на волю слово, родившееся в ней на больничной койке.
– Сынок, – впервые вырвалось из неё щекочущее и язык, и нёбо солёное слово, – спасибо.
В тот момент она, как Ксен – в её, вцепилась бы в любую руку, протянутую к Кролю, предъявляющую на Кроля свои права. Родственники его – миф, пустые этикетки на неглавных атрибутах Кролевой жизни: ни он не нужен им, ни они ему, ошибка судьбы. Семья – это Кроль и она, Дора. Акишка послал ей Кроля сразу, давно, но не знал адреса, потому, что её дом в войну был разбомблён, и – не донёс Кроля до неё. Голос крови… Кроль сам нашёл её.
– Есть для тебя подарок. Для него нужно скорее поправиться.
– Сынок, – повторяла она слово, прижарившееся прочно к языку и губам и не желавшее уступать место никаким другим словам. – Сынок…
Робко произносила его, боясь, что Кроль окоротит её, но Кроль, будто так оно и должно быть, сказал:
– Подарок тебе, мать.
Сколько стояла та мурлыкающая тишина после слова «мать», она не знает, в ней нарождалась жизнь, из больных получались клетки здоровые. Правда, процесс этот был сдобрен горячей солью, щедро заливавшей её.
– На, мать, прочитай! – помог ей выбраться из слёз Кроль.
И она села, осторожно прижавшись спиной к подушкам, поставленным Кролем. Прежде чем водрузить на нос очки, повторила:
– Ксен, я соскучилась по тебе, – и легко, едва-едва, памятуя укус, быстро провела по его голове и хребту.
Он не укусил её, даже поползновения не сделал. И тогда она сказала то, что хотела сказать раньше, давно, когда только увидела щенка:
– Спасибо, сынок, за Стёпкиного сына. Я очень рада. Ты не девай его никуда, веди домой.
Кроль облегчённо улыбнулся.
– А я уж подумал… – И тут же попросил: – Давай, мать, читай. Мне не терпится…
Дора начала читать.
«Уважаемая Дорофея Семёновна!
Посылаю Вам копию приказа. Документы уже пересланы по назначению.
Ваш приёмный сын сказал мне, что Вы – в больнице из-за зверского акта живодёров. Степаниду помню, Вы познакомили нас, когда я уходил. Замечательная собака. Я выражаю Вам своё искреннее сочувствие, но, к сожалению, в этом вопросе помочь Вам не могу.
Надеюсь, теперь Вам будет удобно жить. И надеюсь погулять на новоселье.
Со всей моей симпатией к Вам», и – неразборчивая подпись.
– Я не понимаю, – призналась Дора. – Разве ты не приглашал его на новоселье? Разве он не сидел у нас на самом почётном месте, рядом с тобой и с Петько?
– Он говорит не о моём, он говорит о твоём новоселье, мать. Тебе он выхлопотал, как я понял, квартиру. Он вызвал меня и сказал, что хотел сделать тебе обязательно двухкомнатную, хотя бы и со смежными комнатами. Вот ордер.
Она всё ещё не понимала. Ей – ордер? Ей – квартира? С ванной? Со своей собственной ванной, в которой она сможет полежать? С кухней? Со своей уборной? Ей – две комнаты? Ей – одной?
И, словно поняв, что в ней творится, Кроль снова подробно пересказал ей разговор с Егором Куприяновичем.
3
Они ходили с Акишкой по Москве. Бормотал что-то Сквора за пазухой у Акишки и вместе с ними крутил головой, ловя весёлым глазом кирпичную московскую старину: Кремль со всеми его строениями, стену, защищающую его…
Храм Василия Блаженного – из сказок. «Глаз отвесть нельзя» – точные слова. И вечером, при свете фонарей, и днём – не только под солнцем, но и под дождём, – щедрость красок, открывающая, подчёркивающая гармонию и щедрость форм. Перед ним стояли подолгу. И Акишка читал им со Скворой «Зодчих» Кедрина. «Лепота! – молвил царь. – Лепота!» А дочитав, после паузы сказал: «Помирать подступит, ухвачусь за маковку Блаженного и – спасусь».
Не спасся. Потому, наверное, что не было рядом той маковки Блаженного.
Ходили по Москве – строили планы. Оба хотели учиться: Акишка на биолога, а она собиралась стать учительницей.
И, хотя им с Акишкой нужно было бы работать – помочь наконец родителям, они всё равно решили учиться. Поступать ли в дневной институт и вечерами зарабатывать, или вечерами заниматься, а днём работать, не решили, но то, что сразу после окончания школы пойдут учиться, знали твёрдо. Правда, она чувствовала, отец ждёт не дождётся, когда она, как и все их предки, лопату в руки возьмёт. Тогда он мог бы устроиться на завод, чтобы в хорошей больнице вылечить мать. Давно сделал бы это, да завещание деда в их доме – закон: «Семейные традиции хранят жизнь. Очищать от грязи и снега землю – назначение нашей семьи».
Сквора болтал, они – под дождём и снегом бродили по Москве.
Москва – их приют, их комната, просторная, интересная, но на ее улицах они – на виду, стыдно даже руки сплести.
Они любили смотреть в небо. Как-то Акишка сказал:
– Там наше прошлое и будущее.
Она возразила:
– Тут, – и чуть притопнула ногой по земле, Сюда все уходят.
Не сразу откликнулся Акишка.
– Оттуда – солнце, оттуда – дождь и снег, оттуда – ветер, там – электричество, – он поёжился. – Когда молния режет небо, мне, признаюсь, не по себе.
– А извержение вулканов откуда? – снова возразила она.
Они долго молчали в тот час.
– Смотри-ка, – заговорил все-таки Акишка, – получается, человек под лавой, под молнией, под снегом, под солнцем – мал, беспомощен. Ему нужна крыша, ему нужны стены… защитой не только от любопытствующих глаз, но и от той непонятной силы, что накапливает электричество и влагу, а потом разит человека и землю.
Кто распорядился, что ни над Акишкой – на войне, ни над ней (фактически её домом был двор) крыши не случилось?
Кроль даёт расцвеченный печатями документ.
Ей – двухкомнатная квартира? Им с Акишкой – наконец – крыша и стены? От нескромных глаз, от молнии, от снега…
Никогда семь её метров, в которых столько лет она проночевала, не предназначались для них с Акишкой. Ему здесь не поместиться. А Сквору кошки могли бы разодрать.
Но эти семь метров спасли её в сорок первом году.
Она была со своей лопатой на улице – очищала тротуар от снега, когда пронзительно завыла сирена. Как во все бомбёжки, Дора принялась помогать жильцам, с детьми и тяжёлыми тюками, поскорее добраться до бомбоубежища. Казалось, всех проводила и уже собиралась лезть на крышу – сбрасывать зажигалки, да увидела плачущих девочек – четырёхлетних близняшек, жавшихся к подъезду. Мать не вернулась с работы, и Дора повела их в бомбоубежище. Пристроила к соседке из соседнего подъезда. Почти бежала назад. Прямо на глазах её дом вспыхнул ярким пламенем и стал разваливаться. Куски стен, газеты, обломки мебели, куклы, а может, и люди повалились вниз. Тяжёлые предметы ускорялись в приближении к земле и падали плашмя, куклы, стулья перевёртывались в воздухе, газеты же и тряпки летали-кружили над улицей долго и порой падали далеко от агонизирующего дома.
Ей бы кинуться в свою квартиру – попытаться спасти мать. Ей вызвать бы пожарную команду (ведь она на посту!)… а она превратилась в столб, не способный ни соображать, ни шевельнуть рукой. Её «участок» пылал вместе с её матерью и с другими лежачими больными, не сумевшими подняться с постелей и выбраться из дома. И не было больше крыши, с которой – сбрасывать зажигалки.
Она не позвала «мама!» и не обратилась за помощью к людям, пялящимся на гибнущий дом.
Мамины глаза – карие, большие, удивлённые – кружились и летели с тряпьём и бумагой, с людьми, пылали огнём.
И только в те мгновения, когда падал лакированный, зловеще блестевший в огне рояль из квартиры малоизвестного, но очень надутого композитора, настоящая жизнь откатилась в прошлую, и в её подсознание явилось, а позже – во время откапывания трупов – утвердилось: она виновата в гибели матери.
Раньше не считала себя плохой дочерью. С готовностью кормила больную мать, мыла, обстирывала. Но какой же сволочью ощутила себя в бешеном огне гибели её! Не у Акишки в комнате – рядом с ней, с больной своей матерью должны были они с Акишкой играть, делать уроки и читать. Сколько радости подарили бы они ей, к тому же – лишнюю чашку чая подали бы и лишний кусок хлеба!
Мать же никогда не жаловалась и никогда ни о чём не просила. «Ничего не нужно», «Всё хорошо», «Спасибо» – привычный набор фраз. Но дома Дора, что бы ни делала, всегда чувствовала на себе неотступный любящий взгляд. А когда от дверей говорила «Ма, пока, я – к Акишке», мать сразу включала радио. Радио – её близкое существо, скрасившее её калечество.
Лишь в час гибели матери Дора поняла: будь она побольше дома, кто знает, может, мать и захотела бы бороться со своим недугом и, кто знает, может, и встала бы…
Мать бороться не захотела.
Ей, бездомной и одинокой, вместе с матерью и жильём потерявшей своё место под солнцем, домоуправление выделило комнатёнку в семь метров. И она, не спавшая трое суток, повалилась на пыльный грязный пол, рядом со своей лопатой, – спать.
Лопата – единственная её память о прошлом: об отце, погибшем на фронте, о короткой её жизни с родителями, в которой она не успела научиться быть хорошей дочерью, потому что почти сразу, в школьное детство, явился Акишка и в его комнате проводила она всё свободное от школы и сна время – вместе учили уроки, читали, играли.
Проклятье её – лопата. Определила судьбу.
Вместе с тем чудом уцелевшая лопата – и клин, забитый в возможность новой жизни: символ ожидания Акишки. Вернётся Акишка, они начнут жить: в институт поступят, жильё общее обретут…
– На, мать, ключи! – сказал Кроль.
И она встала. И начала надевать свой ватник. Им с Акишкой и с мамой дали квартиру. В одной комнате будет мама, в другой – они с Акишкой. Нужно поскорее переезжать. Но прежде, как можно скорее, она поклонится Егору Куприяновичу, лысому, неказистому – самому красивому человеку в мире.
– Ты куда, мать? Ты чего, мать? – забеспокоился Кроль.
– Я здорова. Можешь проводить меня в исполком?
Кроль засмеялся:
– Ты что, мать, какой исполком? Восемь вечера. Давай лучше поедим. Соня Ипатьевна приготовила тушёную рыбу. Мадлена Кирилловна дала пирог. А я купил пастилы и испёк оладьи. Завтра увидишь нашего благодетеля.
4
Но Егора Куприяновича она увидеть не смогла.
Явилась к нему в исполком с подарком – шерстяным джемпером в красивой упаковке, за которым простояла в ГУМе два с половиной часа. И уселась перед дверью его кабинета. Час ждёт, два. Нету.
Так же тихо сидят рядом люди – сосредоточенные на своих думах.
Странно, что его нет. Такого ещё не бывало.
Она смотрит в глубь коридора – вот сейчас Егор Куприянович возникнет в истоке его. Терпеливо ждут и другие.
И, может, так и досидела бы до вечера, если бы не появилась уборщица.
До чего похожа…
Такая же, как она, невысокая, такая же тощая.
Такая же глазастая. Правда, глаза не голубые, как у неё, а зелёные – кошачьи… И во взгляде есть общее. Губы – девчоночьи, ярко-красные.
Уборщица как-то вяло орудовала тряпкой, словно перемогалась.
Дора спросила у неё, где Егор Куприянович. Не поднимая глаз, уборщица ответила:
– Не будет его. Чего ждать?
– Что с ним случилось?
– Что, что… известно, что: сердечный приступ.
Говорят, обширный инфаркт.
Дора, как и в тот час, когда падал дом, стала ватная. Неслушающимся языком попросила адрес больницы.
– Много вас таких до него приходит! Всем адреса не дашь! – Уборщица наконец подняла голову и – опёрлась подбородком на швабру, и – уставилась на неё.
Они смотрели друг на друга долго, удивляясь природе, изготовившей таких похожих.
– Наташа я, – сказала уборщица. И стала объяснять: – Что я знаю, то все у нас тут знают. Гол как сокол. Ни жены, ни детей. Жизнь прокатал по тюрьмам да лагерям. Профессия – инженер. С завода выдвинули в депутаты. Избрали хором. Сюда приходили с завода-то, уж я наговорилась с ними про него. Таких, как он, не видала раньше. Да его извели тут у нас, в исполкоме. Каждому его доброму делу – преграда. Об одну и разбился. Уж так на него тут орали, ормя: как он смеет раздавать квартиры да пенсии увеличивать. Почему никому не говорит «нет». Сначала он отвечал. «Я, говорит, каждый раз проверяю, правда лито, что мне рассказывают», вроде как оправдывался, а потом тоже закричал: «Без сердца вы, что ли? Слепые, что ли? Как спать можете, когда голое несчастье вокруг…» Закричал, и – всё, отключился.
– А вы откуда знаете, что происходит за закрытыми дверями?
– Почему «закрытыми»? Меня за человека не считают. Я – пустое место. Щётка, тряпка… Подать чаю, убраться… Я много чего слышу, много чего знаю.
Хоронил Егора Куприяновича не исполком – завод. Они с Наташей стояли на панихиде, прижавшись друг к другу.
Из куцых фраз целую жизнь выудили. В лагере людей отвлекал от отчаяния – пересказывал книжки, заставлял верить друг в друга. Пальто отдал женщине, когда у неё украли. Отцом стал сыну товарища, погибшего в лагере. Из тюрьмы вытащил невиновного. Силу дарил доброму, доброту – сильному…
Набралось слов на два часа вместо положенных получаса, да ещё скольким не дали сказать.
Шумела голова. Туда, казалось, хлынули все слёзы и бурлили там.
В крематорий они с Наташей не поехали. Пошли к Доре пить чай.
– Здесь сидел, оладьи ел, – сказала Дора Наташе, дрожащими руками наливая чай.
Разговора у них долго не получалось. Звучали голоса панихиды…
И только когда выпили по три чашки чая, сгрызли подсохшую, как сухари, пастилу, что купил к её возвращению из больницы Кроль, Наташа заговорила:
– Заметила, нашим начальникам никому слова не дали? А толстый-то, по всему видать, важная заводская шишка, нашему-то тузу так прямо и брякнул: «Вы убили его». В точку попал, именно этот туз и орал тогда на Егора Куприяновича – «Лезешь, куда нечего лезть. Разбазарил квартиры». Да и ещё хуже кричал. Знаешь, я не так уж и проста, все их перлы записываю. И числа ставлю.
– Зачем тебе?
– Не знаю. Совсем ещё пацанка была, а как выучилась писать, стала вести дневник. Кто строчит про любовь, а я записываю слова людей. Через то понимаю, кто какой.
– А зачем тебе это? – снова спросила Дора.
– Чего ж слепой жить? Хочу понимать, как с кем о чём говорить, что ждать от кого.
– А я вот и без записей знаю про всех всё, – возразила Дора.
– Не скажи. Послушаешь – вроде один смыслу слов, а прочитаешь те слова – совсем другой… Всё равно как человек делает вид – вроде он добрый, а слова у него – ржа, когда вникнешь в них по-спокойному. И, наоборот, вид у кого-то неказистый, вот хоть у Егора Куприяновича, а слова дают тебе живительную силу, слушаешь ли их или читаешь – они тебя из грязи-то ставят на пьедестал.
– Ну уж он-то мало слов говорил, всё больше из меня вытягивал.
– Это точно, умел выворотить наизнанку. Я совсем недавно показала ему свои записи. Велел хранить как зеницу ока (его слова), а представится случай опубликовать. Обещал найти того человека, что не побоится сделать это. Представляешь – «Записи уборщицы»? Это тоже его слова. «Пусть знают, какой у нас каждый человек непростой, видит насквозь, что есть, что и кто есть кто». Я совсем осиротела, Дора. Сын зашибает деньгу на севере, говорит – ради дочки. Муж давно умер. От горячки. А ему, видишь, была нужна. Поговорит со мной, и я не одна.
– Тебе тоже дал жильё?
– Мне не нужно, мне от мужа осталось. Был ветераном войны, всё получил, что положено. Покажи мне квартиру, Дора, что он вышиб из них для тебя, – попросила Наташа.
– А не отнимут её у меня теперь?
– Нет, конечно, – усмехнулась Наташа. – Егор Куприянович – аккуратный. Спешит со своим обещанием, минутки не промедлит, документы оформляет лично сам и сам провожает – через все подписи. А о твоих я, как с тобой познакомилась, всё повыспросила у секретарши Самого – их давно провёл. Думаю, это о твоей тогда туз кричал – «Зачем дворнику квартиру, когда комната есть?». А Куприяныч не спорил, в ответ на крик сказал: «Спасибо за помощь. Так и доложу на комиссии, как вы людям помогаете». Наш-то туз и заткнулся.
Вторая глава
1
Она вошла в квартиру на цыпочках.
Квартира – старая, с облупившимися обоями, с грязными раковинами и туалетом, но комнаты – залы. Вот где танцевать бы ей на пуантах под Чайковского! Вот где бы им с Акишкой уроки учить, да обняться наконец, так, чтобы стали они и физически одним существом. Душа-то у них всегда на двоих одна была.
А в спальне мама будет лежать и смотреть телевизор. Радио отошло в прошлое.
– Смотри, какой внимательный, в том же доме раскопал, чтобы ты от своего двора не отошла, с понятием каким был, царство ему небесное! Я тебе помогу все отчистить и произвести ремонт. У меня остались обои – я тут одному клеила… – Наташа ничуть не мешает Акишке ходить по комнатам и глядеть в окна, что выходят во двор, а маме – смотреть телевизор.
– Мне… сын обещал помочь, – говорит Дора. – Отциклюет полы, покроет лаком.
Кроль тоже ходит по квартире, рядом с Акишкой, две золотистые головы рядом.
Горе и радость – всегда в её жизни об руку.
На фронт уходил Акишка. Навсегда, на веки вечные расставались они, и лишь в те минуты все слова, от которых человек светом навек полнится, сказал.
Мать сгорела в огне, но появился этот её – странный – двор-дом.
И сейчас, в момент беды умер дорогой для неё человек, чествуется она, как артистка: принимает поздравления с новосельем, подарки: стол, яства, которые не по карману ей, раскладывающийся диван…
Её новоселье. Дожила до своей квартиры.
– Вот тебе, тёть Дора, подарок от меня, – Рудька достаёт из-за спины серебряный самолёт. Я сам сделал. Поставишь на буфет, а как надоест ходить, полетишь! -
– А я тебе сам слепил, – Зошка протягивает ей медведя из пластилина. – Помнишь, мы с тобой лепили из снега. Похож, правда?
– Я так рада» что мы теперь живём на одной лестничной клетке! Мадлена глупо улыбается. – Два шага вперёд и – вместе. Я так рада, – повторяет она, шепчет: – У меня скоро ребёнок будет.
– Дорофея Семёновна, хочу сказать вам несколько слов, – Сидор Сидорыч говорит громко. – У меня есть отдельная квартира, но, когда мы расписались, в неё спровадили Малину соседку, а я переехал жить к Мале. – И даже если бы не уговорили соседку… всё равно переехал бы жить сюда. Хочу, чтобы, если у нас с Малей родится ребёнок, он попал в вашу школу, чтобы у вас во дворе под вашим оком рос.
Все захлопали. И заговорили разом, словно Сидор Сидорыч дал старт – развязал всем языки: чопорность, вызванная красотой новой квартиры, исчезла.
– Я ещё хочу сказать!
Голоса Мадлены никто никогда не слышал. Ходить она ходила всегда бочком, сама себя стесняясь, совсем как когда-то Акишка. Кивнёт и – скорее в подъезд или в проулок, ведущий на улицу. Глаза – несчастны, кожа – блёкла. А сейчас в каждую речь спешит своё слово вставить, улыбчива, щёки розовые. Красивая, оказывается!
– Забыть не могу, как мы однажды справляли во дворе Новый год, – говорит Мадлена. – Вынесли радиолу. Детям – стулья. Они чинно уселись в ряд. Родители встали за ними. Все нарядились кто во что горазд. Тётя Дора – в зелёную сетку, с сухими листьями. Настоящий Леший. Вооружилась своей лопатой и не пускает Деда Мороза к детям.
Дора хорошо помнит тот день.
Дети кричат: «Иди к нам, дай подарки!», «Давай играть!», «Давай плясать!», а она (Леший) требует, чтобы Дед Мороз на турнике подтянулся, через «козла» прыгнул, на лестницу влез. И всем казалось тогда, от того, сумеет ли Дед Мороз в своей тяжёлой шубе (в её, Дорином, тулупе) под тянуться пятнадцать раз, зависит, наступит Новый год или нет.
– А чтобы не оскользнулся наш Дед Мороз, не упал, тётя Дора посыпала спортивную площадку песком и опилками. Где опилки достала, скажи, тётя Дора?
Нет смертей, нет беды, есть искрящийся в свете фонарей снег, есть ёлка посреди спортивной площадки, со сверкающими шарами и сосульками, есть замершие в напряжении дети – а что, как не подтянется Дед Мороз пятнадцать раз и останутся они без подарков?
Но разве может быть такое, чтобы не пустила она Деда Мороза к детям?
Корень Сенька – такой же умелый, как все ребята их двора, и подтянулся сколько надо, и через «козла» перескочил, и на кольцах повисел… а устроила ему ту экзекуцию специально – чтобы важности у него поубавить.
Поёт Гурченко про Новый год, как поёт она вот уже несколько десятилетий…
И наконец – под визг детей и аплодисменты взрослых добирается мешок с подарками до детей.
Те дети быстро превратились в папаш и в мамаш.
– На меня тулуп налез сразу, я ещё тогда тощий гулял, – смеётся Корень. – А борода всё время отклеивалась – подбородок ещё был гладкий.
В модном костюме, крупноголовый, Корень лоснится. Он оказался удачливым – легко и быстро сделал карьеру, стал главным инженером большого завода. А совсем недавно на катке выпендривался как мог, малышей оттирал, обижал их, стёкла бил тем, кто выиграл на соревнованиях в беге или в кручении «солнца» на турнике. Бил не так, как Кроль, а – исподтишка. Сене было восемнадцать, когда встречали тот Новый год.
– Дорофея Семёновна, или, как мы все звали её, тётя Дора, была нашей первой учительницей, – Корень глядит поверх голов, словно ведёт большое собрание и хочет побольше народу охватить своей речью. – Она научила нас видеть друг друга, вместе. делать общие дела. Её наука и вела меня по жизни. Спасибо тебе, тётя Дора, – скользнул он взглядом по ней. – И давайте все выпьем за то, чтобы новая квартира принесла нашему генералу двора, нашей учительнице много радости, чтобы жилось ей в этой красивой квартире легко и интересно, чтобы всегда тётя Дора оставалась с нами и с нашими детьми. С искренним «спасибо» за счастливое детство пью я этот бокал, – закончил свой тост Корень.
Все рассесться в квартире не могли, а потому ели стоя. Кто простоял на одном месте всё новоселье, кто пришёл, поздравил, выпил рюмку, иногда тост произнёс и – исчез, кто ходил туда-сюда. Распахнутые двери её собственной квартиры, тихая музыка, которую одолжили ей на новоселье, запах цветов, смех и – речи… – никогда в её жизни такого не было.
Но в какой-то момент в ней спрессовалось слишком много радости, и она изнемогла. На затяжелевших ногах еле добралась до дивана. Смысл слов понимать перестала, а радость от встречи с близкими, от щедрых слов неожиданно трансформировалась в робость.
Небольшой отдых родил новые ощущения. Одно из них – недоумение: как из тощего, подвижного, точно ртуть, мальчонки мог получиться такой представительный, такой солидный начальник, как произошло таинственное превращение из Мадлены – дурнушки в Мадлену-красавицу?
Она не умела плакать. И даже когда погибла мать и пришла похоронка на отца – не плакала. Неплакала она и из-за тоски по Акишке. Эту тоску она перерабатывала в себе в уверенность: Акишка жив, он – с ней: и в магазин идёт, и двор чистит. Сейчас слёзы щекотали щёки, шею.
Начавшись в два часа дня субботы, новоселье свернулось лишь к девяти вечера. Кошки наконец были перенесены из семиметровки в новый дом и теперь растерянно, осторожно бродили по квартире, ошеломлённые богатством запахов, не понимая, куда делись запахи родные и родные вещи.
Особенно кошек интересовал диван, может быть, потому, что он уже пах их хозяйкой.
Лишь Ксен исследовал спальню. Ткнувшись носом в пол, чихнул. Лак пах едко. В спальне пока ничего не было – они не успели принести ни кушетку, ни стол-шкаф.
– Ну теперь, мать, начнёшь жить как человек, – сказал Кроль. – Давай то барахло бросим и отхватим тебе всё новое. Думаю, за полгода управимся. Шкаф купим тебе. Не надоело платья на дверце под тряпкой держать?
– Слушай его, Дора, – поддакнула Наташа. – Новая жизнь – так новая.
– На кухню купим гарнитур. Кухня – первое для тебя дело. Там ведь будешь свои чаи гонять. Наконец-то купим холодильник, и не придётся больше вешать за окно авоськи с продуктами. Без холодильника жить тяжело.
– А как же без кушетки? А как же без моего буфета? Мне его один учёный подарил. Теперь покойный. Он открытие сделал в области кибернетики. Он жил у нас в доме. Я часто убиралась у него, стирала ему.
– Ну если шибко дорог тебе, мать, бери. А я бы… сначала так сначала.
Соня Ипатьевна ела салат, виновато моргала:
– При всех постеснялась есть. Толпились тут.
– Удивляюсь, какая ты, Дора, – сказала Наташа.
– Какая? – не поняла Дора.
– Еду несут тебе! Мебель несут тебе!
– Ну и что? – не поняла Соня Ипатьевна.
– Любят её всем домом, – объяснил Кроль Наташе. – Что ж в этом такого? Мать им всю себя отдаёт – детей нянчит и всё прочее…
– Вот я и говорю – «какая», – сказала Наташа. – Вроде баба как баба, а откуда в тебе, Дора, такое?
Она пожала плечами. Рыжуха примостилась рядом с ней, Ксен прыгнул на колени.
Она устала от новоселья. Ей мешали привести в собственный дом Акишку и маму. Маму она устроит в маленькой комнате, и телевизор туда отнесёт, а они с Акишкой – тут. Маму наобижала она за жизнь, одну на целые дни бросала, из горящего дома не вытащила. Вина злым Ксеном шуровала внутри неё, вцеплялась в плоть, до крови.
– Ничего особенного Дора не делает, делится с людьми… как в лагере. Сегодня не поделишься своей пайкой с доходягой, завтра он тебя не вытянет из смерти. Дора закон чтит.
– Что уж вы нас, Соня Ипатьевна, записываете в неполноценные? – обиделась Наташа. – Разве мы не понимаем того закона? Удивляюсь тому, сколько, оказывается, тех, кто понимает его.
– Кто сказал, что их – много? – неожиданно возразил Кроль Наташе – Когда у тебя полно еды, легко поделиться. И не так уж трудно, когда дома две зарплаты, подарить пятёрку на диван. Особенно если с твоими детьми бесплатно нянчатся в течение многих лет – используют мать на полную катушку! Трудно от единственного, тощего куска отщипнуть другому. Трудно встать на защиту слабого, когда ест его начальство. Так, Соня Ипатьевна?
– Так, – кивнула Соня Ипатьевна и положила в рог кусок буженины.
– Сейчас легко быть добрым. Посмотрим, когда дойдёт до настоящего дела, – Кроль встал. – Пойду, мать, мне вставать в шесть утра. Давай, что положить в мой холодильник. Жалко, если испортится… богатства сколько… Завтра после работы перетащу те вещи, какие скажешь. Решать тебе, что бросить, а что поставить в красный угол.
Слишком много сразу случилось. Сил перенести радость не хватает. И почему это радость с виной сплелась?
– Знаешь, Наташа, мы все – особые продукты. – Соня наконец наелась и вся лоснится от сытости, глаза блестят, щёки блестят. – Мы – коллективные звери. Привыкли вместо «я» употреблять «мы», так привыкли, что, когда остались по одному после реабилитации, недоумеваем: как же теперь-то жить? И места в моей комнате, если на полу лечь, хватит для пятерых-шестерых, и здесь – еды… скольких можно накормить?
Вот почему раздирает вина. Права Соня. Первая собственность за жизнь у неё. Первый раз так много еды на её столе… Поделиться необходимо. С кем? С самыми близкими. У которых ничего такого никогда не было.
– Знаешь, Наташа, скольких голодных может спасти эта еда? – пытает её Соня Ипатьевна. – Знаешь, сколько сейчас по тюрьмам да по психушкам продолжает маяться? Не смотри, что движется к концу двадцатый век. Слышала о Буковском, о Плюще, о Некипелове? Их совсем ещё, в общем-то, недавно за границу переправили. А сколько ещё сидит… Маются, как в сталинское время.
. – А вы откуда знаете, кто сейчас сидит? – зло нахохлилась Наташа. – Небось, в газетах о том не пишут. По радио и по телевизору что-то я не слышала про такое!
– Как «откуда»? Не в лесу же я в дремучем. Есть у меня друзья. Не ждать же чудес от наших вождей? Не терпеть же покорно их издевательства над нами?! Мы, чем можем, помогаем заключённым. Сахарову посылаем посылки. И в тюрьмы. Знаешь, кто там? Лучшие! Сколько во время и после войны попало в них, себя не щадивших. А сейчас там тот, кто не хочет быть рабом, кто хочет ощущать себя человеком.
– Почему же ты… никогда мне не говорила? – Дора ловит Сонин взгляд, чуть размытый. – Может, и мой Акишка всю свою жизнь по тюрьмам да по лагерям перемогался? – Щипало глаза, щекотало в глотке. Совсем слабая она стала.
«Не терпеть же покорно…»
А она… всю жизнь терпит… покорно приняла Акишкино исчезновение: по инстанциям не ходила, башмаков не стаптывала, терпеливо ждала, когда он вернётся. А он, может, ждал в тех страшных лагерях, что она найдёт его, и станет посылать ему еду, и – приедет к нему? Враньё, что Акишка рядом. Нету его. А она сжалась и терпит без него, ждёт и ждёт его, чтобы жизнь наконец начать. В институт без него не поступала. Без него поступить – предательство совершить. А может, и не таким словом – «терпеть» – её жизнь называется. Что значит – «терпеть»? Просто время остановилось в ту минуту, как Акишка пошёл от неё по улице на войну. Начнёт отстукивать жизнь, когда он вернётся с фронта: в институт вместе поступят, детей родят… Это остановившееся время парализовало её бездействием, потому и не связала войну с лагерями, когда уже с Соней Ипатьевной познакомилась и начинку, изнанку своей особой страны узнала!
