Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Ты сегодня на себя не похожа. Что случилось? – встревоженно спросил Арсений.

– Что со мной может случиться? Я самая красивая, самая умная, самая любимая, самая счастливая! Все беды меня боятся и обходят стороной! – сказала она с вызовом и отвернулась.

Арсений ощутил такое острое чувство жалости, что почувствовал, как к глазам подступили слёзы. Жалость к ней, к себе, к сыновьям, к жене и даже к её мужу. Арсений встал, погладил свою Мадонну по головке… и вдруг он произнёс слова, которых сам от себя не ожидал:

– Выходи за меня замуж. Мы оба должны развестись… и быть вместе! К чёрту карьеру!

Мария отшатнулась от этих слов, как от пощёчины, лицо её покраснело, побелело, она вскочила с места и выпалила:

– Опомнись, что ты говоришь! Никогда! Запомни: никогда!

Арсений побагровел и опустил голову. Мария схватила сумочку, шубку и опрометью бросилась к выходу.

Арсений сидел как раздавленный. Он увидел только что вместо Мадонны фурию! Что делать? Бежать за ней, догнать? Зачем? Он встал.

Тут появился официант с подносом и со словами «Несу, несу!» ловко примостил бокал с какой-то красной жидкостью рядом с альбомом Palazzo Pitti. Он пытался устроить на столе дымящуюся тарелку и сказал:

– Уберите книгу, пожалуйста. Как бы не испачкать!

– Что это? – в недоумении спросил Арсений.

– Как и заказывали: пельмени и коктейль «Кровавая Мэри», – ответил официант.

– Я это не заказывал, – сказал Арсений. Он неловко махнул рукой и задел бокал с коктейлем. Бокал перевернулся, и Арсений увидел, как красная жидкость медленно растекается по глянцевому лику Мадонны Рафаэля.

Официант не растерялся, взял полотенце и ловко промокнул страницу, приговаривая:

– Вот видите, всё сухо, теперь картина как новая!

На Арсения напал столбняк. Он почувствовал себя оставленным, жалким, униженным, несчастным, опустошённым.

Подошёл второй официант с пятью бокалами: апельсиновый сок, вермут, два коньяка и коктейль «Кровавая Мэри». Он аккуратно всё выставил на стол и удалился.

Арсений медленно убрал в портфель альбом и блок сигарет Marlboro. Затем так же медленно опустошил четыре бокала, заел пельменями, а напоследок залпом опрокинул в рот коктейль «Кровавая Мэри»: сверху водка, а внизу густой томатный сок со специями. Его передёрнуло. Арсений встал и вдруг почувствовал резкую боль в груди слева – будто вся его кровь хлынула в сердце под таким давлением, что оно сейчас разорвётся на мелкие кусочки. В глазах у него потемнело. Пол ушёл из-под ног, и, падая, он услышал: «Полковнику плохо! Скорую надо вызвать!»

В памяти мелькнула Рафаэлева Мадонна, потом Маша, всё смешалось. Гагарин полетел в космос, светлая улыбка его озарила землю. Таким его и запомнили…

А закусить-то и нечем!

Луч солнца властно пробился сквозь густую листву яблонь, отразился в цветных стёклах чердачного окошка и радужным зайчиком запрыгал по лицу. Нина мгновенно проснулась с первой мыслью: «Сегодня! Это произойдёт сегодня!» Удовлетворённо посмотрела на безмятежно спящего в кроватке сыночка. Через несколько минут Нина спустилась по деревянной лестнице в сад, полный дыхания летнего утра. Пройдя по тропинке среди цветущих флоксов, она оказалась на террасе, где её ждала бабушка Лёля. Они обнялись и вышли на крыльцо.

– Не волнуйся, всё будет хорошо! Иди! С Богом! – сердечно сказала бабушка, поцеловала внучку и перекрестила вслед. Нина поспешила по дорожке к калитке, сорвала по пути несколько спелых ягод малины, отперла ржавый замок и быстро, почти бегом устремилась на станцию Детская к электричке на 6:17 утра.

В облике Нины угадывалось что-то от грузинской княжны: «брови чёрные вразлёт», гордая осанка и грациозность в движениях.

С опушки леса доносилось мычание коров. Нина обрадовалась, что стадо уже прошло и она избежит встречи с быком. На прошлой неделе, когда Нина шла вечером из магазина в красной юбке, она чуть не попала к бешеному быку на рога. Сегодня она предусмотрительно надела голубой сарафан.

В электричке Нина свободно выбрала место у окна, по ходу движения. Основной народ набьётся после Болшева. Нина попыталась заставить себя уснуть, но не получилось.

Она впервые оставила на даче годовалого сыночка Илюшу со своей 86-летней бабушкой Лёлей – самой доброй, мудрой и удивительно красивой, как настоящая королева. Правда, обещала приехать из Пушкино на подмогу к ней ещё и 85-летняя бабушка мужа. Обе убеждали, что справятся.

Нина ехала в свою московскую квартиру в Люблино, где её ждал муж Рома. Он, конечно, очень умный и красивый, почти как «высокий блондин с голубыми глазами», но в повседневных хозяйственных делах сущий ребёнок. Нина весь путь чётко рассчитала: в 7:30 электричка будет на Ярославском вокзале. В 9:30, ну максимум к 10:00–10:30, она должна добраться до дома. Это ещё зависит от того, как придёт автобус от метро. Всё сложилось удачно.

Приехала, а муж в панике. Когда он брился, запачкал кровью единственную чистую белую рубашку. Нина быстро застирала и отгладила её. Кроме того, оказалось, что у его свадебного, не надевавшегося ни разу за десять лет чёрного костюма не хватает нижней пуговицы. Нина срочно нашла подходящую пуговицу в коробке для шитья и пришила. Муж сказал, что такси заказано на два часа дня, так как их просили приехать не позже 16:00. Время поджимало, а Нина ещё не привела себя в порядок.

Вдруг раздался звонок в дверь. Открыли. Там почтальон. Он важно сказал:

– Вам молния! Правительственная телеграмма! Распишитесь!

Супруги раскрыли золотистую телеграмму и прочитали: «Поздравление Президента Российской Федерации с присуждением Государственной премии РФ в области культуры и искусства Раевского Романа Николаевича». Подпись: Ельцин Б. Н., дата: 25 июля 1994 года. Нина положила телеграмму в сервант рядом с официальным приглашением.

Посмотрела на часы – и опрометью побежала в ванную. Когда она через пятнадцать минут вышла из ванной с замотанным тюрбаном голубым полотенцем на голове, то чуть не задохнулась от запаха гуталина. Оказалось, Рома додумался прямо в их однокомнатной квартирке начищать ботинки, не мог догадаться выйти на лестницу. Нина распахнула окна и бросилась к шкафу искать платье. Нашла.

Это было чудесное бальное мамино платье, в котором та когда-то покорила сердце английского посла на приёме в посольстве в Индии, где родители Нины были в заграничной командировке. Мама рассказывала, как папа тогда от ревности напился и прямо в зале принялся ходить на руках и ещё, хвастаясь силой, поднял над головой жену посла, не удержал и уронил её в фонтан. После этого родителей выслали из страны и папина международная карьера закончилась.

Нина примерила платье. «Великовато, но поправимо», – решила она. Муж нервно слонялся по комнате и, заикаясь и показывая на часы, ворчал:

– Т-ты ещё не готова! М-мы опоздаем!

Нина подошла к нему, обняла на секунду и быстро стала рыться в шкафу. Достала туфли на очень высоком каблуке и затем прямо на руках на живую нитку начала ушивать платье по боковым швам. Рома начал ныть, что ему жмут туфли и он не может выбрать галстук: все четыре – голубые и немодные!

Нина выбрала тот, что был ярче, ловко завязала его узлом, приговаривая нараспев:

– Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля! Всё будет хорошо! – И принялась опять шить.

В дверь позвонил водитель такси и сказал, что машина ждёт. Нина молча и быстро, стежок за стежком дошила платье. Оделась. На ходу один раз крутанулась перед зеркалом – времени уже не было. Достала маленькую стеклярусную театральную сумочку и побросала в неё расческу, косметичку, паспорт и приглашение. Всё! Она наконец была готова.

Посмотрела на мужа. Он стоял у двери – бледный, прямой, на негнущихся ногах, похожий на манекен.

– Сели на дорожку, посидели. Ножки оторвали. Пора! – приободрила она мужа.

Вышли наконец из квартиры на лестничную площадку с исписанными граффити стенами. Спустились с пятнадцатого этажа в дребезжащем, исцарапанном лифте. Сели в пахнущую бензином раздолбанную «Волгу».

– Куда ехать? – угрюмо спросил водитель.

– В Кремль! Боровицкие ворота! – ответила Нина и стала теперь спокойно расчёсывать свои волнистые, чистые, пушистые тёмно-русые волосы. Достала косметичку и посмотрела на себя в маленькое зеркальце пудреницы. Решила, что к такому наряду не хватает украшений, но бриллиантов у неё нет, а дешёвая бижутерия может только всё опошлить.

Посмотрела на мужа. Тот вжался в сиденье, прикрыл глаза и шевелил губами, повторяя ответную речь.

Ну вот выехали на набережную, и показалась неповторимая панорама Кремля: обрамлённые зеленью, высятся зубчатые красные башни и стены, сверкают белизной и золотом храмы на фоне ясного голубого неба, и всё это великолепие зеркально отражается в Москве-реке. «Ах, неужели я туда еду!» – пронеслось у Нины в голове. «Не отвлекаться!» – сказала она себе и ещё раз внимательно и придирчиво оглядела мужа.

Приехали. После нескончаемых постов охраны Нина с мужем вдруг оказались перед огромной мраморной лестницей. Когда они поднимались по красной ковровой дорожке, прямо перед собой в высоком зеркале в золочёной раме в отражении хрустальных люстр они в восхищении увидели идущую прямо на них прекрасную пару – ну просто принца с принцессой. Он высокий и элегантный, в тёмном, безупречного покроя костюме и в голубом галстуке, который подчёркивал глубину и выразительность васильковых глаз. Она плавно ступала с грацией королевы в мерцающем облегающем декольтированном платье. Глаза принцессы, распахнутые в пол-лица, светились счастьем.

Нина и Рома оказались в роскошном бело-золотом зале, где в нервном ожидании робко прогуливались гости. И какие гости! Весь цвет русской интеллигенции: учёные, актёры, режиссёры, писатели, художники, архитекторы. Одни знаменитости, известные Нине только по кино и телевидению.

Но, что удивительно, Нина нисколько не заробела, а, наоборот, чувствовала себя легко, как в прекрасном волшебном сне.

Георгиевский зал Кремля поражал воображение пышным парадным убранством: блеском инкрустированных паркетных полов, красотой отделанных мрамором и золотом высоких стен, сиянием огромных хрустальных люстр.

Стоило им войти, к ним тут же подошёл главный архитектор Москвы. Он радушно пожал мужу руку, поздравил с будущей премией, а Нине сделал комплимент. Официант во фраке, похожий на герцога из фильма, на серебряном подносе предложил им шампанское в хрустальных бокалах. Три энергичных молодых человека уверенной походкой подошли к супругам и заговорили о будущей речи Ромы.

Они дружески хлопали его по плечу и мягко намекали, что в ответной речи перед президентом неплохо было бы упомянуть их – заказчиков здания банка «Возрождение России» – архитектурного шедевра, представленного на Государственную премию. Под аплодисменты появился Борис Ельцин. Началось вручение премий.

Каждому награждённому президент лично вручал диплом, медаль и огромный букет цветов.

Нина запомнила, как все награждаемые очень волновались: Юлия Борисова, известная актриса Театра Вахтангова, уронила на пол букет цветов, стала поднимать его – и из рук выскользнул диплом. Следующей вызвали Максакову, и она стала помогать Юлии Борисовой, но от волнения споткнулась на скользком паркете и упала. Юлия Борисова, пытаясь помочь ей подняться, чуть сама не упала. Странно, что известные актёры с ответным словом почти не выступали. Из артистов Театра Вахтангова речь сказал только Василий Лановой. Он заворожил всех магическим голосом, звучащим как прекрасная музыка.

И вот наконец вызвали Романа. Нина погладила его по руке, и он направился к президенту. Нина с восхищением увидела, как муж свободно и с достоинством принял премию, на предложение сказать ответное слово подошёл к микрофону и начал говорить. Он говорил настолько спокойно, уверенно и убедительно, будто для него выступать – привычное дело.

Вот Рома под аплодисменты зала уже идёт к Нине и несёт великолепный букет, даже не букет, а произведение искусства – чудо флористики из роз, орхидей и лилий.

Последней в списке лауреатов была Алла Пугачёва. Она выглядела слишком экстравагантно в коротком сарафанчике в горошек и в греческих сандалиях с ремешками выше колен. Пугачёва выразила благодарность за то, что в России впервые так высоко оценён труд эстрадной певицы, а всю денежную премию, двенадцать тысяч долларов, она пожертвовала в помощь пострадавшим от наводнения на Дальнем Востоке.

После вручения премий кремлёвский фотограф снял лауреатов на памятное фото с президентом, а затем всех пригласили в автобусы ехать на банкет в «Президент-Отель» на Большую Якиманку.

Праздничный стол был накрыт а-ля фуршет. Гости сильно проголодались – некоторые так нервничали, что и не завтракали, поэтому за десять минут со столов смели почти все салаты и закуски.

Всё время Нину не покидало ощущение нереального счастья. Она оставила мужа с архитекторами и художниками вести профессиональные разговоры, а сама решила воспользоваться возможностью поздравить знаменитых людей. Нина с бокалом шампанского смело подходила к очередной знаменитости, чокалась и выражала восхищение исключительным талантом. Оказалось, что известные люди очень скромны. Они вовсе не важничали, а искренне радовались Нининым похвалам. В ответ она слышала комплименты. А народный артист Юрий Яковлев даже поцеловал Нине руку.

Вино и шампанское лилось рекой, а закусок явно не хватило, и все с нетерпением ждали горячего. Нина подошла к столу и услышала за спиной очень знакомый голос:

– Давай с тобой выпьем!

Она обернулась. Перед ней, улыбаясь, с рюмкой водки стоял один из самых её любимых актёров – Ролан Быков. Нина не смутившись ответила, что выпьет с удовольствием, но шампанского. Он взглянул на стол, присвистнул и сказал:

– А закусить-то и нечем!

Оба рассмеялись. Действительно, на столе среди батареи бутылок, пустых салатниц и тарелок почти ничего не было. Нина всё-таки с трудом соорудила для любимого артиста бутерброд из чёрного хлеба с салом, который украсила пёрышком зелёного лучка. Ролан Быков с жаром рассказывал, как он отстаивал на комиссии по Госпремии работу её мужа, какие у него грандиозные планы на организацию детского кино, а Нина рассказывала, как муж работал над проектом здания банка и какой у них прелестный сын. Обоим было интересно, так как говорили они друг с другом о самом любимом. Как ни увлечена была Нина, но краем глаза она с удовольствием замечала, с каким удивлением и восторгом на неё смотрит муж, когда она беседовала со знаменитостями.

Казалось, что праздник будет длиться и длиться без конца. Но в тот момент, когда она долизывала второе ананасное мороженое, шутливо кокетничая с известным режиссёром, к ней вдруг подошёл начальник мужа и хмуро сказал, что у его жены заболела голова и Нине надо срочно спускаться к машине. Его водитель отвезёт сначала их с женой на Садовое кольцо, а потом Нину с Ромой в Люблино. Всё!

Сказочно-прекрасное всегда заканчивается не вовремя, хотя это событие будет иметь продолжение. Но это уже другая история…

Счастливый случай преподнёс им сюрприз. На следующее утро Роман уехал на работу, а Нина, опаздывая на вокзал, перед выходом на улицу всё же заглянула в почтовый ящик, откуда извлекла странного вида большой конверт. Нина спрятала его в сумку и достала уже сидя в электричке. На конверте стояли её имя и адрес на немецком языке, но вскрывать его одна Нина побоялась – она догадывалась, что там… Вечером с мужем супруги вскрыли конверт. Посольство Германии уведомляло Нину Раевскую, что она с семьёй может выехать в ФРГ на постоянное место жительство.

Жизнь в девяностые годы была полуголодная. Раевских спасали продуктовые заказы, которые распределяли на работе. Нина, как и многие сотрудники лаборатории, где она работала, поддалась поветрию ходить по посольствам разных стран для подачи прошения на ПМЖ. Некоторые сослуживцы даже уехали в США, Израиль и Австралию.

На семейном совете Раевские решили, что после такого успеха глупо искать счастья на чужбине. Они остались и добились всего на родине.

Вид из окна

Эссе

– А из нашего окна площадь Красная видна! Сергей Михалков. А что у вас?

Мой первый вид из окна? Это было в Вадковском переулке, где я жила с бабушкой и дедушкой. Помню огромное окно на северо-запад, небольшой холм – бомбоубежище, поросшее зелёной травой, и двухэтажные деревянные домики, а дальше семиэтажные красивые старинные дома. Потом, когда я пошла в школу, старые деревянные дома снесли и началась стройка. За окном – большой подъёмный кран, а потом выросла кирпичная пятиэтажка. В неё вселились новые москвичи, а среди них и мои первые одноклассники.

Когда я перешла в третий класс, мы с родителями на полгода переехали жить на стадион «Красное знамя» на Плющихе. Мама с папой там с утра до вечера работали тренерами по фигурному катанию, и им выделили на зимний сезон комнату в шесть квадратных метров в бараке при стадионе. В школе, куда я пошла, почти все учащиеся были детьми офицеров, которые работали, учились или преподавали в Военной академии имени Фрунзе. Они жили в многоэтажном общежитии с окнами, выходящими на большой двор или на сквер со старыми липами.

Наша учительница Лариса Венедиктовна – молоденькая, но уже очень строгая – задала ученикам домашнее задание: нарисовать вид из своего окна. И я честно изобразила карандашами в альбоме то, что видела: забор, чуть припорошённый снегом. Действительно, в одном метре перед нашим единственным окошком стоял обычный деревянный коричневый забор, и ничего, кроме него, не видно – даже краешка неба. Учительница поставила мне двойку и ещё при всех отругала, сказав, что такого не может быть, и что я издеваюсь над ней, и что косые и поперечные линии забора я не нарисовала, а прочертила по линейке, а это недопустимо. Я расплакалась от такой несправедливости.

Потом в пятом классе мы переехали в новую свою двухкомнатную квартиру – родители купили кооператив в Измайлово, на 11-й Парковой. У нас с сестрой своя комната, и из окна с балконом виден такой же, как наш, шестиэтажный дом из силикатного кирпича. В нём жила моя подруга Лена Винницкая, и мы часто очень весело перекликались друг с другом с балконов. Правее этого дома проходила улица, а дальше простирались пустыри со стройками и горами из тяжёлого песка, в котором школьники любили рыть тоннели и пещеры. Однажды там произошёл страшный несчастный случай. Одного мальчишку из нашего класса засыпало насмерть. Его хоронила вся школа. Гроб с рыжим Гошкой поставили во дворе. Меня, как и других пионеров, учителя заставили стоять в его изголовье в почётном карауле. Было так страшно, и хотя я старалась не смотреть на лицо в гробу, не выдержала и в слезах убежала домой. Потом мёртвый рыжии Гошка мне мерещился, и я неделю боялась спать и среди ночи просилась к родителям.

Постепенно все пустыри застроились домами, а во дворе подрастали высаженные новосёлами деревья.

Потом я вышла замуж и прожила год на Краснохолмской набережной, в большом красивом доме, на восьмом этаже, с видом на Москву-реку и на Замоскворечье. Несмотря на такой прекрасный вид из окна, я там была очень несчастна.

Я развелась, влюбилась опять, и мы с мужем купили кооперативную квартиру в Люблино, в новом блочном доме на Совхозной улице. Из всех трёх окон нашей квартиры можно было рассмотреть грядки совхоза и хлев, где мирно хрюкали свиньи. Иногда часов в шесть утра весь дом просыпался от душераздирающих криков. Это закалывали свинок, а потом тут же свежевали и разделывали. На горизонте, за нижними полями аэрации возвышались вечно дымящие трубы нефтеперерабатывающего завода в Капотне, и небо на востоке всегда озаряли разноцветные горящие факелы. Затем на месте совхозных грядок с хлевом построили школу, детсад и панельные дома.

Шли годы, вид из окна оставался прежним, и казалось, что это навсегда, поскольку поменяться оттуда не было никакой возможности не только из-за близости факелов Капотни и полей аэрации, но и потому, что ближайшая автобусная остановка называлась «Литейно-механический завод».

Ой, я забыла! Ну конечно же, через три месяца, как мы въехали в новую квартиру в Люблино, муж устроился в Гидропроект, чтобы заработать денег на обстановку квартиры и вообще. Нас отправили в командировку на год в Киргизию, на строительство Токтогульской ГЭС. Посёлок Кара-Куль – вот где были самые изумительные виды из окна. Горы сказочной красоты совершенно нереальных цветов: лиловых, розовых, сиреневых, фиолетовых оттенков. В моё окно на пятом этаже панельного дома смотрела сама вечность – величие, гармония и масштаб завораживали. До Киргизии я не верила, что Рерих писал реальные Гималаи, а не фантазии.

Да, а в панельный дом нас поселили в порядке поощрения. С мая по январь мы жили на Жёлтой улице, в деревянном одноэтажном домике, с двумя практикантками из Ростова. Воду в колонку во дворе подавали утром, в обед и вечером перед сном. Помню, как я приходила в обед домой, набирала в вёдра и тазы воду, снимала ситцевое голубое с белыми цветочками платьице, стирала его под струёй из колонки, вешала на верёвку, за полчаса оно высыхало, и я шла в нём на работу. Такая стояла жара!

Постельное бельё ходили полоскать на горное озеро. Муж подальше заплывал с пододеяльником, а я кричала ему: «Лучше полощи, лучше!» Окно нашей комнаты смотрело на персиковое дерево, низкий штакетник и снежные вершины Тянь-Шаня. Мы всё лето ждали, когда созреют персики, и договорились поровну разделить урожай, но каждый из нас украдкой срывал недозрелые душистые плоды и втайне поедал. Зачем? Ведь на рынке было полно спелых фруктов, и каких!

Как я могла такое забыть?! Там, в Кара-Куле я научилась закручивать консервы из пахнущих травой овощей, варить абрикосовое варенье с орешками и готовить настоящий плов по-киргизски из свежего барашка. Это осенью, а в конце зимы и весной от отсутствия продуктов приходилось печь на хлопковом масле пирожки с луком из серой муки. Ну и что, зато в апреле склоны гор алели маками и перед окном конторы, в которой мы работали, зацветал миндаль. Красота!

Но, но… Да-а, я ужасно там скучала по Москве, и, когда к январю мы с мужем накопили много отгулов за работу в выходные дни, мы приехали один раз на недельку в грязную, дождливую Москву подышать родным сырым воздухом. В мае командировка закончилась, и мы вернулись к себе в Люблино, к привычному виду из окна: школа, детсад, панельные дома, горящие факелы завода в Капотне. Казалось, это будет длиться вечно!

Потом произошло чудо. Наступила перестройка. По проекту мужа построили многоквартирный дом, и мы переехали в очень хорошую новую квартиру у метро «Щукинская». Напротив окон нашей спальни – облезлый девятиэтажный дом. Хотя он и раздражал меня обстроенными, как курятники, заваленными всякой «нужной» дрянью балконами, но за ним проглядывалась полоска поля Тушинского аэродрома и небо. Из окна в ясную погоду часто можно было наблюдать, как в вышине пролетают самолёты, а за ними один за другим раскрываются разноцветные парашюты.

Затем по проекту мужа построили дом в Сокольниках, и мы переехали туда. Десять лет я из двух больших окон любовалась видом на парк Сокольники. Это составляло моё каждодневное счастье. Ничто теперь не застило мне глаза: мой взгляд не упирался в стену дома напротив, а с высоты девятого этажа скользил по верхушкам могучих лиственниц, охватывал весь лесопарк, такой пленительно изменчивый в разные времена года. Вдали над кромкой леса белели коробки новостроек Свиблова и Медведкова, нависали над ними, как клыки у карнавального вампира, строящиеся небоскрёбы, а Останкинская башня тонкой серебристой иглой протыкала ширь неба.

Но надолго ли это? То и дело среди жильцов ходили слухи, что по мудрому решению властей перед нашими окнами могут вырубить кусок леса и возвести элитный дом, или многоуровневый гараж, или хайвей.

Шли годы. На всех соседних пустырях сломали самодельные гаражи-ракушки. Приезжая с дачи в квартиру, мы кружили по двору и переулкам в поисках парковки. Все места заняты. Тогда мы переехали в новый дом-небоскрёб в Сокольниках с подземной стоянкой для машин. В панорамном окне квартиры открывается завораживающий вид на красавицу Москву. В ясную погоду в просветы между домами и высоткой на Комсомольской площади можно разглядеть золотое сияние куполов храма Христа Спасителя и Ивана Великого, силуэт университета на Ленинских горах, многоэтажные «книжки» Калининского проспекта и группу небоскрёбов Москва-сити. Под окнами по широкой Русаковской улице, эстакаде и переулкам, как кровь по артериям, днём и ночью несутся машины. Огромный город-исполин дышит, шумит, живёт.

А ещё надо вспомнить дачные окна. На старой даче в Ивантеевке из нашей комнаты на чердаке в широкое террасное окно с треугольными вставками из красных и зелёных стёклышек сквозь густые ветви старых яблонь виднелась дорожка к крыльцу и калитка на улицу, за которой начинался сосновый лес.

А теперь на новой даче в деревне Никольское из большого арочного окна в стиле модерн я смотрю в молодой сад. Зеленеет лужайка газона в обрамлении цветов, подрастают яблоньки, а за ними – пушистые сосенки, берёзки и моя гордость – краснолистный дубок. Но выйдешь за калитку, а там за десять лет почти все поля, луга и большие участки леса застроены новыми охраняемыми элитными посёлками, обнесёнными бетонными заборами со шлагбаумом на въезде, за которыми каменные особняки. Рядом с этими посёлками убогие бытовки рабочих (в основном таджиков). Жалкие остатки ещё не захваченного леса завалены кучами помоек и строительного мусора. Гастарбайтеры в последние годы так осмелели, что, гуляя в выходные дни в лесу, нередко рискуешь встретить этих «мусульман» с пивом и плотоядно разглядывающих встречных дачниц.

Наша новая дача построена на деревенском поле. Там раньше колхозники сажали свою картошку, а в перестройку им вместо ваучеров раздали по двадцать пять соток земли этого поля. Деревенские свою землю и распродали москвичам по десять-пятнадцать соток, да за дикие деньги. На них колхозники понакупили себе иномарок, некоторые догадались приобрести квартиры, но остальные деньги все пропили. Деревня богаче не стала, но ненависть к «понаехавшим богатым москвичам» только укрепилась.

Можно ли быть в чём-нибудь уверенным в окружающем нас внешнем мире? Я имею в виду катастрофическую скорость изменения окружающего ландшафта на протяжении каких-то двух десятилетий.

Помню, в детстве мы жили на даче в Ивантеевке. Сойдёшь с поезда и идёшь по дорожке через ржаное поле, слева лес, а впереди большой зелёный овраг, где пасутся козы. На пригорке наш посёлок из одноэтажных домиков, за ним поля, луга, леса. Теперь всё поле перед оврагом застроили уродливыми многоэтажками, а на поле за посёлком возвышаются, как ножищи доисторических животных, столбы высоковольтной электроподстанции.

А где теперь моя любимая дорожка в село Комягино? Она пролегала через клеверные поля, луга и перелески с чудесными огромными вольными дубами. Куда исчезла ширь просторов с высоким небом над речкой Скалбой? С крутого берега мы спускались к воде – всегда прохладной и чистой, а в прибрежных кустах водились колонии редких синих и зелёных стрекоз.

Где это всё? Может, кто помнит, была такая песня с задушевным мотивом:

Когда иду я Подмосковьем,

Где пахнет мятою трава,

Природа шепчет мне с любовью

Свои заветные слова:

Россия, Россия, родные вольные края,

Россия, Россия, Россия – родина моя!

Всё, всё безвозвратно утеряно! Как и вид с берега речки на побелённую церковь на берегу озера и живописно разбросанную деревню.

Всё это остаётся только в моей памяти.

Сейчас храм полностью отреставрирован, всё-таки XVII век, ведутся службы, батюшка за церковной оградой поставил добротный дом, обнёс его забором, рядом – несколько наглых кирпичных домов.

Красота исчезает с лица земли. Вот они, верные слова, – «лицо земли».

Мы, люди, уродуем лицо земли. Постоянно обезображиваем её прекрасное лицо. И от этого сами теряем человеческий облик. Мы лишаем себя последнего прибежища умиротворяющего, успокаивающего, целительного для души, красивого природного ландшафта. Но и не создаём искусственного, что делают люди в более развитых странах.

А что происходит в нашем городе? Я года четыре назад случайно попала на улицу своего детства – Новослободскую. Так её теперь узнать невозможно. Благодаря новой застройке она стала похожа на какой-то турецкий квартал.

Я так расстроилась, что даже стишок-пародию написала. Да простит меня Блок!

Прошло всего лишь четверть века.

Где моя улица, фонарь, аптека?

Всё снесено! Не вражеской рукой,

Нет, не пожаром, не чумой.

Теперь, куда ни бросишь взгляд,

По улице моей стоят,

Бесстыдно обнажившись догола,

Дома-громадины из стали и стекла.

«Спешите нас купить! – кричит реклама. —

Вид на московский дворик, купол храма!»

Так что? Взбесился новый календарь?

Не повторится всё как встарь…

В поисках Марио

– Ах, Марио, Марио!

У него гордый римский профиль, тонкие черты лица, кожа светло-оливковая, как на полотнах мастеров Возрождения, большие миндалевидные карие глаза с густыми ресницами, тонкие и длинные кисти рук, тёмные волнистые волосы, порывистость в движениях, осанка своенравного человека. Марио – воплощённый дух прекрасной Италии.

Самое главное – это, конечно, не внешность – у него должен быть «горящий взор». Мне кажется, многие люди просто спят на ходу или смотрят внутрь себя. Мой Марио должен излучать свет и обладать истинным мужским обаянием, а не гламурной сексапильностью.

Не смейтесь – это же идеал!

В звуке этого имени – Марио – я слышу шум прибрежных морских волн, дуновение ласкового ветерка, и сама любовь по-итальянски – «аморе»!

Уверена, что если я его встречу, то обязательно узнаю. Но встретить Марио оказалось очень трудно, почти невозможно.

Для того чтобы приблизить свою мечту, я поехала в Италию.

Рим, Неаполь, Капри!

«Буон джорно, синьора! Буона сэра, синьора!» – эти слова, обращённые ко мне, зазвучали как заклинания!

Я лежу на морской гальке бухты Марина-Пиккола. Даже глаза закрыла от блаженства: нега, лень. Спиной сквозь махровое полотенце чувствую гладкие камешки. Лёгкий ветерок продувает расщелину в скале, в тени которой я устроилась. С шумом накатывают волны. Изредка слышны крики чаек. Сквозь неравномерный гул голосов отдыхающих на пляже выделяется высокий женский требовательный голос:

– Марио! Марио! Андиямо!

Я вздрагиваю, оглядываюсь. Наверное, мать зовёт ребёнка. Курчавые смуглые итальянские детки так похожи на купидончиков.

Воздух напоён неповторимой смесью ароматов: моря, цветов, нагретой гальки, высыхающего на теле мокрого купальника и даже свежей пиццы из приморского ресторанчика Paradiso.