Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Даша Гуща – бойкая, привлекательная, склонная к полноте, жгучая брюнетка родом из Ростова-на-Дону – жила уже два года в Москве. Нина младше Даши всего на два года, но Даша из-за крупных форм и яркого макияжа выглядела намного старше своей худенькой подруги и казалась рядом с ней уже взрослой двадцатипятилетней женщиной. Она сразу взяла первенство в их отношениях с Цацей, к которой относилась сердечно и покровительственно.

– Тю-у-у-у, ты жизни не знаешь! Я тебя умоляю, слушай сюда! – часто ласково улыбаясь, приговаривала Даша, поглаживая своей белой, полной, влажной, жаркой рукой тонкую, молочно-бледную с голубыми прожилками и всегда прохладную руку подруги.

И в тот памятный день, придя на пляж, она тщательно выбирала место не абы как, а чтобы поблизости загорали интересные молодые москвичи. Когда Даша нашла место, Нина, наспех положив вещи, среди которых были две книжки: учебник по физике и «Три товарища» Э.-М. Ремарка, кинулась наконец купаться.

Вернувшись, она обнаружила на своём пляжном одеяльце троих мужчин: двое – мордатые гогочущие парни и один – средних лет, серьёзный, интеллигентный. Он, как двойник, походил на её любимого актёра Геннадия Бортникова – стройного, высокого, с печальными глазами под густой чёлкой тёмных удлинённых волос и с сильными руками. Мужчины плотоядно смотрели на Дашу. Она смеялась, как одалиска, и принимала наиболее обольстительные позы, демонстрируя цветастый импортный купальник и втиснутое в него южнорусское тело.

«Даже хорошо, что он старше, а то бы я сразу влюбилась, а мне надо учиться!» – первое, что подумала Нина, увидев двойника артиста. Она отметила, что он держится с достоинством и даже выглядит элегантно, несмотря на то, что, как все, в плавках.

Год назад Нина с бабушкой Лёлей собрались в Театр Моссовета на знаменитую постановку «Маскарада» Лермонтова (он был кумиром Нины). Роль Арбенина должен был исполнять знаменитый Мордвинов. Но классический спектакль отменили и взамен дали современную пьесу Виктора Розова «Затейник». Все очень расстроились и даже хотели сдать билеты.

Поход в театр для Цацы был радостным и редким событием. Но не только потому, что можно перенестись в увлекательный мир героев, а и увидеть модниц, щеголяющих причёсками «хала» и «сессон», дорогими импортными лодочками с длинными узкими носами и на тонком каблучке, модными платьями и костюмами из трикотажа джерси.

Нина с бабушкой не стали сдавать билеты и не пожалели. Неизвестный молодой актёр искренней, страстной игрой очаровал обеих. Нина даже бережно хранила программку этой постановки и чуть ли не год доставала её перед сном и вспоминала любимого героя в наиболее эффектных монологах из спектакля. Она даже иногда представляла себя рядом с ним.

– Вадим! – галантно представился двойник Бортникова, уверенно глядя Нине прямо в глаза с доброй улыбкой. Он умело завёл разговор, предложил помощь по физике и произвёл на неё очень приятное впечатление спокойного и умного человека. «Бортников» фотографировал всю компанию дорогим фотоаппаратом «Зенит».

А вокруг Химкинский пляж бурлил обычной жизнью жаркого июльского дня: стоял радостный галдёж от нашествия москвичей, не уехавших за город, люди загорали, купались, играли в волейбол, в карты, но все, буквально все хотели пить и мороженого, которое очень редко «подбрасывали» в малых количествах. За ним выстраивались такие длинные очереди, что шансов достояться почти не было.

И тут «Бортников» неожиданно проделал такую штуку. Поинтересовавшись, не желает ли она мороженого, глядя честными глазами, серьёзно спросил:

– Какое ты хочешь? Сейчас я принесу! Так пломбир или эскимо?

– Это невозможно! Не люблю хвастунов! – ответила Нина.

– А вот сейчас увидишь! – в запальчивости, весело усмехнувшись, сказал Вадим и с этими словами вдруг зачем-то подбежал к многодетному семейству, которое располагалось неподалёку.

На огромной серой подстилке восседала толстая молодая мамаша, кормящая грудью младенца, рядом, прикрыв от солнца лицо пилоткой из газеты, в семейных фиолетовых застиранных трусах томился отец семейства, а вокруг копошились ещё трое грязных сопливых маленьких детишек с болячками в зелёнке и краснёнке Кастелляни. Нина увидела, как Вадим что-то сказал мамаше, потом взял на руки самого золотушного ребёнка и пошёл к грузовой машине, с кузова которой торговали мороженым. С ребёнком, как со щитом, он смело ринулся не в конец, а в самое начало разгорячённой очереди. Все мгновенно расступилась, шарахаясь от заразного ребёнка. Через несколько минут он вернул назад родителям их ребёнка, облизывающего мороженое – вожделенный кривой брикетик подтаявшего пломбира со светлокоричневыми подмоченными вафлями.

Вадим осчастливил всех: и детишек, и Нину с Дашей.

Когда Даша с мальчиками убежала «продолжить» в кафе, Вадим проводил Нину до метро и попросил номер телефона, чтобы передать фотографии.

На следующий день Даша позвонила Нине поделиться с подругой вчерашними впечатлениями. Она восторгалась Вадимом: умный, модно одевается, фотик у него – «Зенит»! Она заметила, какими глазами смотрел на Нину Вадим, и ей понятно, для кого он мороженое добывал. Нина сказала, что Вадим ей понравился, хотя староват – в отцы им годится, а про его поразительное сходство с актёром она умолчала. На что подруга ей возразила, что Нина просто Цаца и ничего в мужиках не понимает, вот это мужик что надо, она всю жизнь о таком мечтала, но, к сожалению, кажется, она, Даша, не в его вкусе. Но она не унывает! Сейчас в неё влюблен Петя-иог – чернявый гарный хлопец из физкультурного института. Даша предложила собраться им вчетвером у Нины, устроить вечеринку, когда пляжные фотокарточки будут готовы.

Нина сказала, что приглашать к себе домой гостей ей неудобно, потому что она сидит с младшей сестрёнкой Мусей. Родители разводятся и разбежались к своим новым пассиям. На это Гуща ей ответила, что, наоборот, надо воспользоваться отсутствием родителей и повеселиться и что Мусечка им нисколечки не помешает, и пообещала ей в подарочек принести сахарного петушка на палочке. Долго уговаривала она подругу. Цаца поотказывалась… и согласилась, но только после того, как увидит себя в списках поступивших, а паточного петушка для Муси приносить запретила – он ребёнку зубки испортит.

Даша обожала фотографироваться, и ей не терпелось полюбоваться на себя на фото в новом купальнике, который она накануне купила в женском туалете, что напротив ГУМа. Новый купальник ознаменовал начало сезона охоты на москвича, этого капризного и редкого существа.

В те «диетические» времена «социализма с человеческим лицом» в отечественных магазинах красивую дамскую одежду практически не продавали. Женщина могла более или менее прилично одеться только в комиссионках или у спекулянтов. В Москве шла бойкая подпольная торговля в центральных женских туалетах, один из них располагался прямо у Кремля, напротив ГУМа, на углу Никольской и Красной площади, на месте снесённого храма (собора Казанской Иконы Божьей Матери, сейчас восстановленного), другой – на Маяковке, в подвале кинотеатра «Москва». Импорт был и в двух магазинах «Берёзка», которые торговали не за рубли, а за чеки и где отоваривались иностранцы и редкие счастливые соотечественники, имеющие право выезда в заграничные командировки. Вот они-то и перепродавали вещи, которые попадали или официально в «комок», или спекулянтам, торговавшим в туалетах, где кабинки были приспособлены под примерочные. Но операция эта была небезопасной: милиция часто устраивала облавы на спекулянтов и могла «загрести» и «пособника»-покупателя. Цены на всё были запредельные и равнялись половине зарплаты простого советского служащего или научного работника: сто тридцать – сто шестьдесят рублей в месяц, стипендия у студентов – тридцать пять рублей, а у наших подруг – сорок пять рублей, поскольку десять рублей добавляло государство за «вредность».

Общительная Даша имела знакомства со спекулянтками, даже брала у них на продажу среди «своих» всякую мелочь: косметику и бельё – и удачно «наварила» себе на купальник – отличный венгерский эластичный, утягивающий фигуру, оранжевого цвета, с большими синими и зелёными вставками по бокам и на груди. С таким купальником вся Москва должна лежать у её ног! Не будь она «с улицы Зявкина с Ростову-на-Дону».

3

Через два дня Вадим позвонил Нине и чудесным бархатным голосом сказал, что отпечатал фото, где она потрясающе фотогенична, и он хочет с ней увидеться. Цаца пригласила его в гости в ближайший выходной отмечать поступление в институт, предупредив, что у неё есть младшая сестрёнка Муся – ей шесть лет, а ещё придут Даша и Петя-йог.

Вадим обрадовался, но сам подумал: «Жаль, что не завтра!» Когда вчера в ванной он проявлял плёнку, то сам удивился, как обольстительно получилась эта новенькая Цаца. Вот объектив выхватил интересный ракурс силуэта девушки на фоне глади воды канала. Нина ровно сидит спиной к объективу, поджав под себя ноги. Словно кистью импрессиониста светотень нежными полутонами прорисовала линии тела: изящный изгиб тонкой талии, немного угловатые девичьи бёдра, маленькую аккуратную головку в полупрофиль на длинной шейке. Вадим подумал, что Нина в этой позе похожа на гитару. Когда же сквозь проявитель он увидел её лицо, то даже залюбовался: правильный нежный овал лица, точёный носик, удивительный разрез огромных глаз, выражающих мечтательность и покорность одновременно. Вадиму вдруг остро захотелось её увидеть и дотронуться руками до хрупкого плечика, шеи, ложбинки на спине…

Он начал названивать по телефону Цаце по нескольку раз в день, а вечерами она чуть ли не засыпала с трубкой, загипнотизированная его нежным бархатным голосом. Цаца забывала положить трубку на рычаг, чем приводила в ярость соседей Клюевых с четвёртого этажа, которые барабанили в остервенении по батареям. Телефон-то был спаренный – один номер на две квартиры. «Спаренные» Клюевы зверели!

Нина к приходу гостей тщательно вымыла квартиру, испекла пирог из дачных яблок и принарядила себя и Мусю. Она наконец дошила по выкройке привозного журнала Burda Moden два шерстяных платья в красно-голубую шотландку и украсила их кокетливыми атласными бантами: себе голубой, а Мусе – красный. «Получилось очень нарядно!» – радовались сёстры, кружась перед зеркалом.

Вадим появился на пороге вовремя. В модном светло-коричневом замшевом пиджаке и такого же цвета ботинках, рубашка пастельного кремового цвета оттеняла бархат его тёмных волос и карих глаз. Нине он показался верхом элегантности и вкуса.

Вадим в восхищении оглядел сестричек в одинаковых клетчатых платьицах и в белых чулочках. Они были похожи на двух прелестных кукол – маленькая как уменьшенная копия большой. Гость под радостные возгласы сестёр выложил на стол из замечательного портфеля матовой тёмно-коричневой кожи с медными уголками много всякой всячины: и высокую бутылку венгерского токайского, и коробку зефира в шоколаде, и российский сыр (другого-то не было), и любительскую колбаску, и, проявив внимательность, шоколадку «Алёнка» для Муси.

Не успел он войти, как в дверях появилась Даша – с «боевым раскрасом» на лице, весёлая, шумная, нарядная, надушенная. Из-за спины робко показался Петя в красном свитере, облегающем его ладный спортивный торс.

Пока дамы возились на кухне, мужчины в гостиной устроились в низких креслах за круглым журнальным столиком – Петя листал старый журнал «Америка», а Вадим разглядывал фото в старинном семейном альбоме. Муся то крутилась юлой, то забиралась к нему на колени, чтобы удобней было отвечать на вопросы Вадима: «А это кто? Неужели Нина?» Из приёмника по «Маяку» звучала задушевная песня Пахмутовой «Нежность».

«Как хорошо! – подумал Вадим. – В этом доме ощущается какой-то едва уловимый старомосковский дух».

Ему вдруг вспомнилось подмосковное Кратово, где Вадим гостил в детстве у дяди. В просторном доме под соснами за большой стол ежедневно садились обедать не меньше десяти, а в воскресенье и больше двадцати человек. Хозяин дома, Григорий Борисович, ясноглазый и улыбчивый – автор знаменитого учебника арифметики, его величественная теща – вдова полковника НКВД, сгинувшего на Лубянке в 1937 году, две тётки – Зоря и Влада – «старые большевички» в крепдешиновых платьях с плечиками, преподававшие курс истории ВКП(б), их мужья: один – весёлый профессор химии, другой – полковник-фронтовик дядя Миша, наигрывавший на слух на стареньком пианино песню «Где эта улица? Где этот дом? Где эта барышня, что я влюблён?». За столом оживлённо велись интересные разговоры, спорили о будущем науки, о генетике и ещё все пели песни под темпераментный аккомпанемент дяди Юры – большого начальника на ЗИЛе, а застолье традиционно заканчивалось исполнением душевно-патриотического марша «Летят перелётные птицы…»: «Не нужен мне берег туре-ецкий и Африка мне не нужна-а-а!»

Были на даче и дети. Вадим вдруг живо вспомнил, как заносчивые двоюродные сёстры и братья постоянно унижали его, сына провинциала из Воронежа. А уж после того, как позже случайно раскрылась ужасная правда о том, что его мать, майор-переводчик, работавшая во время войны на Лубянке, официально отказалась от мужа, когда тот попал в плен к немцам, семья брата отца прервала с его матерью всякие отношения, и Вадим никогда больше их не видел.

Как давно это было! Многие из них покоятся на Донском кладбище, а некоторые даже на Новодевичьем.

Вадим так расчувствовался, а потом разнервничался, что у него чуть ли не подкатили слёзы и он невольно уткнулся лицом в детскую спинку Муси.

От этих воспоминаний его оторвала Цаца, приглашая всех к накрытому столу.

За столом царила атмосфера беспечного веселья и всеобщего счастья, что возможно только в юности. Счастью не было конца и краю. Цаца радовалась тому, что она, как взрослая, принимает гостей и за ней явно ухаживает Вадим. Даша млела от того, что она – самая шикарная и модная. Вадиму нравилось, что его Цаца – такая умница и красавица. Ну а Петя, тот весело и много пил и закусывал. Он навалил себе в большую тарелку сразу целую гору всего: и Нинин винегрет с салатом, и Дашиных пирожков, и свежей колбаски, и сыра, и квашеной капусты. За столом пили, чокаясь, с длинными тостами за новоявленных студенток, за милых дам сладкое токайское и кислый рислинг, с жаром обсуждали то тайны Бермудского треугольника, то инопланетян, смеялись над остротами Вадима, по-доброму подтрунивали над бурным темпераментом Даши и застенчивостью Цацы, умилялись непосредственным суждениям Муси. Но особый успех имел Петя-йог. Он на шесть минут задерживал дыхание и умел шевелить ушами и бровями. Не обошлось без танцев под магнитофонные записи «Бони М», Анны Герман, ВИА «Ариэль»: пары то медленно топтались на месте, колеблясь в такт музыке, почти обнимая друг друга и томно глядя глаза в глаза, то скакали в ритме шейка или буги-вуги, высоко поднимая ноги.

Правда, в конце вечера Петя-йог переборщил с фокусами, когда по-настоящему отгрыз кусочек от чешского хрустального фужера. Фокус не имел успеха. Петя сам расстроился и даже ушёл. Даша почему-то с ним не пошла, а решила остаться и почитать Мусе сказку на ночь.

Когда за Петей закрылась дверь, в наступившей тишине все услышали, как из соседней квартиры понеслись громкие хриплые звуки блатных песен. Цаца, поморщившись, сказала, что соседи Клюевы почти каждый вечер травят её Высоцким и теперь спокойно чаю не дадут попить. Когда она с чайником вошла в комнату, то обнаружила, что Вадим сидит за столом бледный, нос заострился. Он ей показался старым.

Вадим недобро взглянул на Цацу и вдруг протянул ей в лицо, чуть ли не под нос фотографию, неизвестно откуда взявшуюся. Он торжественно сказал, не своим бархатным, а чужим деревянно-глухим голосом, что Владимир Высоцкий выше Пушкина, потому что он ещё и поёт!

Цаце, как восторженной натуре, многое казалось или невыразимо замечательным и прекрасным, или ужасным, обидным и несправедливым. Она безоговорочно верила телевизору и наивно полагала, что самое «главное искусство» ей показывают только на «голубом экране». И конечно, на эти слова Цаца резко ответила, что это уж слишком! Как он посмел какого-то артиста сравнить с первым поэтом России! Что голоса у Высоцкого вообще нет, а действительно поют Георг Отс, Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, наконец Карел Готт, Бисер Киров! А Высоцкий – самодеятельность!

Цаца передохнула от длинной страстной тирады и уже спокойно, указывая на фото артиста тоненьким полупрозрачным пальчиком с овальным ноготком, сказала, что его Высоцкий маленький, щуплый, некрасивый!

Тут Вадим вдруг побледнел и сказал, что она Высоцкого вживую и не видела, и не слышала. Только благодаря Высоцкому он выжил на Севере, в тайге, в Плисецке, в этом аду, где зэки охраняют спецобъект! Он запнулся, сделав жест рукой, как бы зажимая рот, испугавшись, что сказал лишнее. Затем махнул рукой – мол, а-а, всё равно! И только поэтому он её, Цацу, прощает… И вдруг, уже потеряв всю интеллигентность, угрожающе на неё посмотрел и прокричал:

– А-а-а, была бы ты парнем… – При этом его умное, тонко очерченное лицо исказилось до неузнаваемости и покрылось красными пятнами, нервно задвигался большой кадык. Вадим затрясся всем телом и стал похож на гадкого, злого индюка. Он внезапно резко вскочил, опрокинув на столе вазочку с вареньем из апельсиновых корочек, уронил с грохотом стул и, взглянув на Нину отчаянным полубезумным взглядом, выбежал вон из квартиры.

На шум прибежала Даша. Цаца стояла испуганная, прислонившись к косяку раскрытой двери. Она, уставившись в пространство широко распахнутыми удивлёнными глазами, повторяла полушёпотом:

– Он псих, псих, псих!

Подруга усадила её за стол, налила ей чаю и, быстро наведя порядок, села напротив и, подперев полными руками в дешёвых вульгарных кольцах большое дебелое лицо, участливо, душевным, тягучим, как мёд, голосом стала выспрашивать:

– Тю-у-у, рассказывай, что произошло? Я-то думала, что вы тут, как голубки, целуетесь. Приставал? Ты что, его выгнала?

Нина расплакалась. Немного успокоившись, она рассказала, в чём дело, но про «объект» в Плисецке сознательно умолчала, боясь повредить Вадиму. Такие были времена.

Даша, как могла, утешала Цацу. Она поведала, что поговаривают, будто в армии Вадим чуть не двинулся умом, чуть ли не из петли его вынимали! Тю-у-у, все его считали таким умным: как же, отличник, чемпион по шахматам, а он оказался форменным дураком. Обиделся, что его якобы по пятому пункту не приняли в МГУ, и вместо того, чтобы поступить в какой-нибудь институт попроще – железнодорожный или строительный, загремел в армию со своим длинным носом и зрением минус шесть. А он совсем и не еврей, это она точно знает.

Потом, увидев, что сболтнула что-то не то, сказала, ласково погладив подругу по руке:

– Тю-у-у, не переживай. Может, это слухи. После армии Вадим благополучно поступил на физтех и окончил его. Теперь учёный. Ну сорвался мужик, с кем не бывает! – Потом подумала и добавила серьёзно со вздохом: – Зато Вадим не пьёт!

Подруги помолчали, думая каждая о своём. Вдруг распахнулось окно, штора взметнулась вверх и забилась в порывах осеннего ветра. Нина захлопнула фрамугу и посмотрела на улицу. В лунном свете большой старый каштан с редкими бурыми листьями казался ей сказочным чудо-деревом с серебряными яблоками.

Даша же оглядывалась вокруг и не хотела себе признаться, что завидует Цаце, которая живёт в такой шикарной квартире: коридор, кухня, ванная, туалет, чулан, две просторные комнаты, обставленные югославской модной мебелью. Она жила в общежитии. Вот была бы у неё такая квартира, она бы и горя не знала. И к тому же у Цацы и родители молодые, красивые, и сестрёнка такая душка, и даже есть бабушка с дедушкой, а по выходным Цаца на дачу ездит. А у неё только мама и тётка. Не хотелось Даше уходить! Как же у Цацы хорошо, покойно, по-семейному.

Тут она вспомнила о «деле» и застрекотала:

– Тю-у-у, чуть не забыла! Слушай, тебе не нужен лифчик? Жаль! Франция! А мохер? Нет? Ну возьми хотя бы польские трусики «неделька» – семь штук, твой размер, совсем недорого. Тю-у-у, а колготки с люрексом из Польши? Дорогие, но уходят влёт. Для тебя как раз осталась одна пара маленьких – никому не лезут! – Даша задрала подол короткой модной югославской юбки из «Берёзки» и, кокетливо покрутив перед Цацей полной ножкой, обтянутой переливающимся серебром эластиком, сказала: – Вот, побачь, как на мне! Нет, не надо?

По квартире, как на Новый год серпантин и ёлочная мишура, летели «неделька» и лифчики…

Этой выставкой-продажей «дамского счастья» успокаивала Цацу сердобольная Даша. У неё была своя «девичья» печаль: Петя-йог никак не подходил ей в женихи! Глотать бокалы и шевелить ушами он умел как фокусник Эмиль Кио, но этого мало! Надо ещё и московскую прописку иметь.

Даша порылась в сумочке, выложила на столике в прихожей коробочку с «неделькой». На что Цаца ей сказала:

– Даша, денег нет. Я тебе говорила, что родители разбежались. Папа вчера вечером заскочил. Жаловался, ругал маму и съел всё, что было в холодильнике. Хорошо, что хоть магнитофон принёс, а то сегодня мы были бы без музыки.

– Тю-у-у, ты только примерь, я тебя уверяю, что снять их ты не сможешь… Мне рассказывали, что в одном проектном институте бабы так обезумели, примеряя «недельку», спрятавшись за кульманы, что от этого занятия их не смог оторвать даже директор института. Деньги отдашь со стипендии. – Она поцеловала подругу. – Ну, мне пора! Пока! – И ушла, деловито постукивая каблуками.

Сестрёнка спала. А Нина не могла заснуть. Она ворочалась, потом замерла и стала смотреть в незашторенное окно. Ясная безлунная ночь. В вышине, на чёрно-синем холодном шёлке неба слабо мерцает одинокая звёздочка. Нина пригляделась и вдруг увидела рядом ещё одну, почти незаметную, которая то появлялась, то исчезала… В небе мерцали уже не одна, а две звезды… «Это хороший знак!» – подумала Нина.

Ей так стало жаль всех-всех: и Дашу, и Мусю, и родителей, и себя, и особенно Вадима, что захотелось прямо сейчас, в час ночи, позвонить ему и чем-то утешить. Она вспомнила, что в их институте в вестибюле висела самодельная афиша: «Студенческий устный журнал № 10. Поёт Владимир Высоцкий! Цена билета – 30 копеек». Она решила, что завтра непременно пригласит Вадима.

Только Нина об этом подумала, как зазвонил телефон. Знакомый бархатный голос. Он взволнован, не может уснуть, думает о ней, извиняется за вчерашнее, уверяет, что просто не знает, что на него нашло, что готов на коленях умолять простить его. Тут в трубке раздался то ли хохот, то ли рыдание, и Нина почувствовала, что он вправду упал на колени. Нина в растерянности молчала. Вадим тоже. Долгая пауза, и тут он бодрым голосом приглашает её в Театр на Таганке!

В театр! Она обожала театр! «Таганка» – самый модный авангардный театр режиссёра Любимова, где играют такие артисты, как Борис Хмельницкий, Алла Демидова, Владимир Высоцкий… – у Ниночки захватило дух от этих имён.

Цаца по статьям в «Литературке» знала всех артистов театра, но ни одну театральную постановку ни разу не видела, потому что билеты туда достать не было никакой возможности.

«Вот он какой! Настоящий рыцарь! Он всё для меня готов сделать!» – подумала Нина, и ей вдруг стало сладостно и жутко, как на качелях в самой верхней точке полёта. Она радостно ответила:

– Ну что ты, я нисколько не сержусь. Я сама хотела тебе звонить, но ты опередил меня! Знаешь, у нас в институте на днях будет выступать Высоцкий в «Устном журнале». Хочешь, пойдём, раз ты его так любишь?

На душе у неё стало светло и радостно, будто она только что случайно приоткрыла заветную дверь в сказочную страну счастья.

Она мгновенно, счастливая, заснула с улыбкой на лице. Нине снился в облике Вадима – актёра Бортникова – герой пьесы Розова – массовик-затейник дома отдыха. Герой, внешне весёлый и беспечный, но в душе мятущийся и страдающий, как «грустный белый клоун».

Цаца никогда не была поклонницей Высоцкого, чей хриплый, надрывающийся голос звучал у неё за стенкою, у Клюевых, и из всех окон не только в Москве, но и по всей стране. Она любила эстраду. Цаца считала, что голос у Высоцкого некрасивый, грубый. «Так, наверное, поет пьяный зэк, только вышедший на свободу из тюрьмы» – ей стыдно признаться себе, что в голову приходят такие мысли. Тем более что песни Высоцкого постоянно крутили в квартирах на полную мощность на магнитофонах «Яуза» и «Маяк», но записи были очень плохого качества, и слова трудно разобрать. Нине казалось, будто артист не поёт, а воет от боли. Ей даже его было жалко.

На улице перед институтом толпился народ: студенты, выпускники, аспиранты, преподаватели. Дул осенний холодный ветер, и многие кутались в синие или коричневые плащи и пальто – ширпотреб от фабрики «Большевичка». В моде был мохер. Мужчины щеголяли яркими клетчатыми красно-чёрными и сине-чёрными шарфами, а девушки – искусно связанными шапками, тоже чаще красными, но попадались и розовые, белые и голубые. Нина обратила внимание на примечательную троицу, стоявшую особняком: двое высоких красивых парней и длинноногая блондинка, на них элегантные, только входящие в моду заграничные плащи-болонья.

У входа в институт спрашивали, нет ли лишнего билетика. Но когда Нина с Вадимом поднялись на второй этаж, к актовому залу, то с удивлением обнаружили, что огромные двухметровые дубовые двери сняты с петель и в зал можно пройти без всяких билетов. До концерта оставалось ещё десять минут, а огромный старинный круглый зал был битком забит людьми: они стояли вдоль стен, в проходах, сидели на ступеньках и даже по краю сцены, куда Вадим и усадил тоненькую Ниночку, подвинув какого-то патлатого студента, а сам ушёл искать места.

И вот под рёв и крики публики Высоцкий появился. Одет по последней моде: в узких расклешённых книзу брюках, длинноносых ботинках, фигура ладная, спортивная, сам рыжий, лицо совершенно невыразительное.

Он стремительно влетел на сцену, как комета, расчехлил гитару, оглядел зал долгим, бесконечно добрым взглядом (Нине даже показалось, что он посмотрел именно на неё), затем удовлетворённо глубоко вздохнул, взял аккорд и запел…

Ночь, поле, звёзды и ветер. Мчится Русь-тройка во весь опор с цыганами и бубенцами. И этому бегу конца нет и края. Но вот будто доскакала Русь-тройка, нет больше сил, устала мчаться по бездорожью и буеракам, и возница просит, почти умоляет: «Чуть помедленнее, кони». И такая в этом голосе тоска забубённая, похмелье после угара и поэзия. Возница устал, но что-то кони попались привередливые, не слушают. Недовольно фыркают. И его же чуть охрипший, словно от простуды, голос, будто возница пошёл на постоялый двор и просит: «Протопи ты мне баньку по-белому…»

Он вспоминает жизнь свою непутёвую, «путешествие в прошлое», где его семнадцать лет на Большом Каретном, вспоминает, как он жил со своей матерью и батей, как он, дворовая шпана, рос. Потом сорвался, затосковал, уехал в Магадан, шоферил, загремел под фанфары, выколол Сталина на правой груди, татуировочку. Эх, жизнь-копейка, зэка Васильев и Петров зэка.

Ну что, возница, где твоё детство, где любовь? Или ты всю жизнь любил ту, которая в Париже, и ненавидел того, кто с нею раньше был? И вот жизнь течёт, как застолье, кругом клоуны ли, братья-разбойники, или те, в болонье, которые у входа, то ли опера, то ли друзья, не понять, не разглядеть. Жизнь как будто обложила его, как волка. И выхода нет. Только любовь и осталась, как память, только огромное поле любви. И посреди этого поля – он, Высоцкий, единственный и неповторимый.

Маленький человек с большой гитарой и кровоточащей раной, истекающей любовью ко всем униженным и оскорблённым…

В одиночку он преобразил людскую массу огромного зала в единого человека, дышащего в такт гитаре и его магическому голосу.

И Нина всей душой чувствовала себя неотъемлемой частичкой единого существа. Казалось, что в зале сидят только родные люди, которые, как по волшебству, наконец обрели вожделенную свободу, что все вдруг поняли что-то такое главное в их жизни и наверняка теперь будут так любить друг друга, что уже никогда не посмеют никому причинить зло.

Высоцкий пел песню за песней, будто не зная усталости, чуть не до ночи, пока не рухнул как подкошенный от изнеможения на пол сцены прямо под ноги Нины, где она сидела. Его под крики толпы вынесли из зала и усадили в машину. Нину в толпе чуть не задавили, когда безумные поклонники хотели дотронуться до своего кумира.

Вадим разыскал Нину и проводил на метро до дома.

С этого дня они с Вадимом стали встречаться почти каждый день.

Да, Вадим был намного старше неё. Но он так выгодно отличался от Ниночкиных сверстников – студентов-мальчишек. Они, дорвавшись до взрослой жизни, пьянствовали ночами в общежитии, а потом спали на лекциях. И вообще, вели себя нагло и вызывающе – гоготали, сквернословили и за глаза дразнили Нину монашкой, чистюлей. Она, мол, ни с кем из них не встречается – брезгует ими, не курит и не пьёт – не хочет поддержать их компанию.

– Тоже мне, не чувиха, а цаца какая-то! – слышала Нина, как говорил про неё один самый наглый из них, по кличке Папа.

Девчонки-сокурсницы, особенно иногородние, тоже не жаловали Нину Дольскую и даже прозвали её Цацей. Они удивлялись, выговаривая Гуще, почему она, Дашка, такая компанейская, своя в доску, всегда защищает эту Цацу, воображалу с бантиком. Как вообще можно дружить с такой гордячкой. Она корчит из себя графиню. На лестнице с ними не курит, не выражается, не толкается, как все, в буфете и даже, как маменькина дочка, ходит в столовую, где обедают в основном только аспиранты и преподаватели.

В этой столовой с Цацей однажды произошёл неприятный случай.

Нина избегала ходить в студенческий буфет, так как не отвыкла от домашней пищи и не могла проглотить ни каменный творожный сочник, ни разбавленный кофе. (Кофе она вообще никакой не выносила, а чая ей в очереди никогда не доставалось.) Поэтому Цаца себя иногда баловала обедами по четвергам вместо лекций по истории КПСС – их она беззаботно пропускала, надеясь, что с её памятью такую ерунду можно перед экзаменом за день выучить.

Как-то раз, в четверг («всесоюзный рыбный день»), она набрала на обед целый поднос: салат из морковки, мутную уху, серые рыбные тефтели с синеватым картофельным пюре, яблочный компот без яблок, калорийную булочку с изюмом (единственное, что вообще-то съедобное, если свежее). Цаца нашла свободный столик и приготовилась есть. Только поднесла ко рту ложку с супом, как видит, что за её столик усаживается огромный чёрный-пречёрный негр и, улыбаясь и сверкая белыми-пребелыми зубами и глазами, говорит ей: