Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Если открыть глаза, то можно увидеть тёмно-бурый край нависающей скалы, яркое высокое голубое небо со стремительно летящей чайкой, лазурное море и утопающий в пышной зелени берег, расцвеченный роскошными коврами цветущих бугенвилий, белеют виллы и гостиницы, террасами карабкающиеся по склонам. И это всё великолепие называется островом Капри.

А что мы, советские люди, раньше знали о Капри? Только то, что здесь жил Максим Горький и написал своего «Буревестника», которым нас изводили в школе. «Буря, скоро грянет буря!» Какая буря? На Капри рай и красота! Как только не стыдно, живя в таком раю, призывать к революции. И дружок его Ленин сюда приезжал из Швейцарии, где давно построен коммунизм без всяких революций. И как это возможно, живя в заграничном раю, задумывать у себя на родине революцию? И как только не стыдно, а ведь получилось! А певец пролетариата Максим Горький, где только он на Капри нашёл «толстых и глупых гагар»? Может, это итальянки? Я пока встречала только толстых и некрасивых и ни одной – похожей на кинозвезду Софи Лорен или Монику Витти.

«Вот что значит советские люди, – подумала я, – даже на отдыхе не могут не думать о политике». – И продолжила мечтать о Марио.

Мой Марио должен быть только здесь!

Сейчас открою глаза, надену малиновую кепку с длинным козырьком от солнца, выйду из тени и пойду купаться. Через минуту ступни обжигает нагретая галька. Скачками добираюсь до кромки воды. Волна ласково заливает ноги по щиколотку. Хочется разбежаться и бухнуться в воду. Но я невольно медлю – взгляд завораживает чарующая картина: море искрится и сияет, слева из него, как три морских чудища, всплывают скалы-великаны. У них древнее загадочное название Фаральони. Справа покачивается на волнах трёхмачтовая белоснежная яхта, прямо по горизонту вдали – огромный корабль, а море у причала, как цветами, усеяно разноцветными парусниками.

Вхожу в воду: море сначала кажется обжигающе холодным, а потом тело быстро привыкает и само несёт подальше от берега, чтобы почувствовать свободу от земли, напитаться, надышаться, насмотреться и даже попробовать губами море, ощутить его горько-солёный вкус. Вблизи вода как тёмный сине-зелёный изумруд – дальше светлеет и переходит в голубой с серебристо-золотистыми оттенками. Так бы и плавала целую вечность! Благодать!

Но вдруг откуда ни возьмись появляется мысль: «Почему он не пошёл со мной на пляж?»

Он – это мой муж, который в эту тридцатиградусную жару бродит по древним развалинам дворца императора Тиберия. Мы женаты «миллион» лет. Роман – прекрасный, благородный человек, известный в узких кругах архитектор, художник, скульптор. Но его красивое лицо почти всегда выражает недовольство. Он очень редко улыбается и постоянно озабочен какими-то своими мрачными мужскими мыслями. Часто тяжело вздыхает и ничему не умеет радоваться. Муж везде и во всём всегда ищет и, конечно, находит одни недостатки и несовершенства.

В молодости у меня были страшные передние зубы из-за металлических пломб. Их мне поставили в детстве в пионерском лагере во время медосмотра студенты-стоматологи. Так муж после свадьбы запрещал улыбаться и вообще открывать рот, чтобы не портить мой образ «нежной принцессы». Потом, конечно, когда появились новые способы лечения, я зубы привела в порядок, но улыбаться и смеяться чуть вообще не разучилась. А я была очень смешливая.

Нет, не буду об этом думать…

О Марио! Марио!

Когда мы только прилетели в Рим и ждали машину, я увидела далеко не юного Марио в элегантной шляпе и в светлом костюме безупречного покроя. Он ожидал такси в театральной позе романтического героя, грациозным жестом курил сигару и грустными выразительными глазами поглядывал по сторонам. Потом вдруг он будто узнал меня – и на губах у него появилась полуулыбка. Я подумала, что, может, он принял меня за свою давнюю знакомую? Я невольно сделала шаг навстречу Марио, но он оставался в той же позе. На кого же он смотрит? Я обернулась. Оказывается, мы с мужем стоим у зеркальной стены аэропорта, а он любуется своим отражением в ней. А я-то размечталась…

При выходе с катера на Капри мне показалось, что Марио в форме морского капитана мелькнул на причале. Жаль, что не успела его хорошо рассмотреть. Он так стремительно исчез. Наверное, ушёл в море. Только что из порта отчалила великолепная яхта Azzurro fantasia – «Голубая мечта» и взяла курс на окутанный сиреневой дымкой Везувий.

А как-то раз на нашем пляже я целый час любовалась совсем юным восемнадцатилетним Марио. Он загорал и купался в компании прелестных девочек и мальчиков: все как на подбор стройные, холёные, высокие, длинноногие, как модели, в модных купальных костюмах, и даже у одной девицы на загорелой лодыжке сверкала серебряная цепочка с кулоном.

А Марио отличался от них фигурой античного римского атлета. Вот с кого можно ваять скульптуру! Но это сейчас не в моде.

Я стала наблюдать за ним и заметила, что он не так весел, как остальная компания, и часто смотрит на часы. Потом вдруг поднялся, поцеловал в щёку девицу – ту, с цепочкой на ноге, и направился к причалу. Я из любопытства пошла за ним.

И лучше бы я этого не делала. Через минуту, когда я проходила совсем близко от Марио, рядом с ним вдруг остановился какой-то неприятный сутулый лысый тип лет сорока, с утиным носом и рыбьими зубами. Он требовательно и нагло, как хозяин с рабом, разговаривал по-польски с Марио, передавая какой-то свёрток. И тут я отчётливо услышала униженный, отчаянный шёпот моего Марио: «Цэ нэ можливо!»

Нет, только не это!

Я от неожиданности чуть в море с пирса не свалилась. Быстро пошла прочь и, наткнувшись на продавца мороженого, заела свою печаль шоколадным gelato с кусочками манго.

А однажды, на экскурсии в Неаполе, решив отдохнуть и выпить кофе, мы оказались на старинной площади – пьяцца Сан-Гаэтано у церкви Сан-Лоренцо-Марджоре, той самой, где Бокаччо встретил свою Фьяметту аж в 1336 году. И именно тут я увидела дивного молодого человека. Он вихрем подкатил на дорогущем мотоцикле Ducati чуть ли не к нашему столику. Элегантно спрыгнул, как лихой наездник с норовистого скакуна, сорвал ловким движением красный шлем, и по белой рубашке рассыпались чёрные кудри.

Наверное, почувствовав мой взгляд, он обернулся, глаза наши встретились, и в это «чудное мгновение» я узнала его. Это, несомненно, был Марио. Он подарил мне пленительную улыбку – улыбку настоящего Марио!

Но что это? Мгновение – и к нему от соседнего столика направляется седой господин в ковбойской шляпе, в узких синих джинсах и жёлтых сапогах на кривых старческих ногах. Он нежно, совсем не по-отечески, обнимает моего Марио, и они вместе исчезают в дверях кафе.

Нет, это надо непременно забыть.

О, как же я далеко заплыла! Пора поворачивать к берегу.

Впереди у меня ещё три дня. А сегодня вечером я буду на балконе встречать закат – мой первый закат на Капри. Марио обязательно должен появиться на закате. Вечером хочу немного побродить по старинным улочкам острова и лечь пораньше спать, чтобы завтра встретить рассвет на Капри. Не правда ли, так романтично?

Поворачиваю к берегу и вдруг чувствую, что меня кто-то под водой хватает за ногу. Я начинаю брыкаться, и «злодей» отпускает меня и всплывает на поверхность. Это оказывается мой муж – такие у него шуточки. Рома пришёл на пляж и издалека приметил меня в море по «жуткой», как он выражается, кепке.

Мечты о Марио рассыпаются вдребезги. Муж сказал, что, когда он подплыл ко мне и увидел, что я, как всегда, мечтаю, решил позабавиться и попугать меня.

Рома находился на удивление в прекрасном настроении: рассказывал, что побывал на каком-то биеннале, где познакомился с потрясающим итальянцем-галеристом, немного говорящим по-русски – у него бабушка из дореволюционного Петербурга. Договорились встретиться сегодня вечером в кафе на Пьяцетте – центральной площади острова. Итальянец, узнав, что Рома скульптор, очень заинтересовался его работами и уже чуть ли не собирается организовать мужу выставку здесь, на Капри, и в Вероне, и в Венеции, где у него тоже есть свои галереи. Рома весь сиял в предвкушении этой встречи.

Вечером я нарядилась в шифоновое декольтированное бледно-лиловое платье. Оно, хотя и куплено на распродаже, очень мне идёт. Мои глаза цвета весенних фиалок становятся и ярче, и больше. Муж долго чертыхается, что ему нечего надеть, упрекая, что я взяла не те вещи. У меня тоже босоножек модных нет, так я же не устраиваю истерик. Наконец я под ручку с мужем отправилась к месту встречи – в кафе отеля Qween.

Через четверть часа на микроавтобусе отеля мы приехали на площадь. Прошли через городские ворота и поднялись по брусчатке на террасу, возвышающуюся над бухтой Марина-Гранде. Казалось, мы перенеслись в сказочную страну: на шёлковом полупрозрачном куполе неба новогодними гирляндами сверкают звёзды. Густой, в тяжёлых складках тёмно-синий бархат моря расшит, как стеклярусом, огнями многочисленных яхт. Некоторые огоньки, как живые светлячки, плавно перемещаются с тихим всплеском. По диагонали море рассечено искрящейся серебристой лунной дорожкой, а сама луна похожа на живое лицо и будто смотрит на всех с неба и даже улыбается. Я тут поняла, что «Звёздная ночь» Ван Гога, которую видела в музее Дорсе в Париже, оказывается, не фантазия художника, а правда!

А почти вся центральная площадь заставлена столиками, за которыми, как в театре, нарядная публика разглядывает вновь прибывающих. Они, как на модном дефиле по подиуму, весёлой, цветной, разноголосой толпой проходят мимо по широкому центральному проходу. Каждый вечер отовсюду на Пьяцетту и пешеходную часть острова собираются отдыхающие: из других бухт, и с яхт, и даже из Неаполя. Каких модниц и модников среди них только нет! Только успевай разглядывать. Какие фасоны нарядов, вырезы, рюшечки, ткани, обувь, украшения, причёски, шляпы…

Капри, оказывается, самая известная тусовка всех модных домов мира: Valentino, Nina RicGi, Doke & Gabbana и ещё бог весть знает каких. Жаль, фотографировать нельзя, повсюду висят знаки – перечёркнутая фотокамера. И понятно, на Капри отдыхает много известных мировых звёзд из мира искусства и шоу-бизнеса: модельеры, артисты, художники, писатели, журналисты и даже могут быть инкогнито коронованные особы. Некоторых я узнала. Не принцев и принцесс, конечно, а кинозвёзд – Пьера Ришара и Сару Паркер. Многие лица казались знакомыми по глянцевым журналам, которые я изредка пролистывала, когда бывала в парикмахерской.

В весёлой, праздничной, разноязыкой толпе идём по центральной улице. В ярко освещённых витринах модных бутиков красуются манекены в самых последних моделях этого сезона. Стены домов почти до крыш покрыты цветущими, благоухающими зарослями плетистых роз, у каждого входа – цветущие деревья или кадки с неведомыми цветами, а их дурманящий сладкий аромат смешивается с ванильным запахом только что выпеченных вафель для мороженого. А вот и отель Qween – шикарный, пятизвездочный, подсвеченный фонарями. «Королева – это, разумеется, я, и где, как не здесь, появиться моему королю…»

Вдруг сквозь гул иностранной речи мы услышали громкий возглас:

– Роман! Финалмэнтэ! Андиамо! Сюда!

Всматриваюсь и вижу… Нам машет рукой… Марио. Он приветливо улыбается и зовет нас к себе. Мы подходим, садимся за столик. Муж, представляя меня ему, говорит:

– Знакомьтесь – моя жена Нина, а это – синьор Марио Кастеллуччи. Я тебе о нем рассказывал…

Не могу поверить! Просто сказка! Марио, Марио со мной, здесь, рядом!

Он совершенно неотразим: глаза сияют, как эта южная ночь, царская осанка, а белый костюм с сиреневой рубашкой сидит на нем, как будто он в нем родился. Я – напротив, мы пьем шампанское, оживленно беседуем об искусстве, и он иногда как бы невзначай, мило жестикулируя и подбирая русские слова, касается моей руки, а когда муж отворачивается, просто прожигает меня глазами. Я от волнения даже и не пытаюсь вникнуть в суть разговора, а просто сижу и любуюсь моим Марио.

Вдруг Марио многозначительно на меня взглянул и, упомянув, что в это время года его семья занимает апартаменты в Qween, стал настойчиво приглашать нас на ужин в ресторан.

Я стала отказываться, но, что удивительно, муж с радостью согласился. Метрдотель почтительно, как важных гостей, поприветствовал нас и провёл на террасу с видом на море, усадил за большой овальный стол. На белоснежной скатерти в вазе возвышался букет из орхидей, тёмно-кремовых в крапинку, и причудливый хрустальный подсвечник. Официант, ну просто как лорд во фраке, услужливо зажёг свечи, и радужные блики заискрились на хрустале бокалов, серебре столовых приборов и в глазах моего Марио.

Послышались звуки музыки и оперные голоса: сопрано – ну вылитая Мария Каллас, а тенор – двойник знаменитого Хосе Каррераса. Эта прекрасная пара стоит перед белым роялем, услаждает посетителей ариями из итальянских опер, неаполитанскими песнями и современными шлягерами.

Через некоторое время к застолью присоединились папа Марио, старший брат и какие-то пожилые дамы. Имён их я не запомнила. Одеты они были во всё чёрное и походили на воронов или на участников траурной процессии и почти ничего не говорили, а только ели. А еда была отменная – вкуснятина и деликатесы. Марио расстарался: с видом знатока рассказывал об особенностях приготовления блюд, а официанты подносили всё новые вина и закуски. Казалось, что Марио все знают: к нашему столу подходили разные дамы и мужчины от соседних столиков, раскланивались, здоровались, обнимались, целовались. Марио радушно, как хозяин, нас с мужем со всеми знакомил. Все поднимали бокалы за знакомство и обменивались визитками: мол, когда будете в Риме, Париже, Нью-Йорке – заходите!

Мы танцевали. Как это было прекрасно! Я чувствовала себя королевой! Южная ночь. Я с Марио на шикарной террасе на берегу моря на Капри танцую романтический вальс или страстное танго. Он оказался великолепным партнёром, а во время танцев нежно пожимал и целовал мне руки, нашёптывая на ушко:

– О! Белла донна! О! Голубка!

Марио преподнёс мне букет чайных роз.

Я, конечно, млела, но… Меня беспокоило то, что муж как-то подозрительно быстро захмелел. И к тому же одна «Эйфелева башня» – американская фотомодель с ногами, растущими от подмышек, просто повисла на моём муже. А он почему-то не обращал на неё внимания, а ревновал меня к Марио, но совсем в другом смысле – пытался завладеть его вниманием, панибратски обнимал его, восклицая: «Ragazzo, парень что надо!» – и заплетающимся языком твердил, что завтра непременно подпишет контракт на проведение выставок своих работ в Милане, и в Риме, и в Венеции – ну по всей Италии.

Муж всегда такой сдержанный в выражении чувств, а здесь его будто подменили!

У меня тоже порядком кружилась голова – должно быть, от выпитого шампанского и от дурманящего аромата свечей и цветов. Я отлучилась в туалет, умыла лицо холодной водой, а когда вернулась, то застала такую картину. Терраса, до этого переполненная шикарной публикой, опустела, полумрак – свечи погашены. Мой муж сидит за нашим столом в одиночестве, с красным, как только что съеденные лобстеры, лицом. Рядом с ним, как три пингвина, два дородных официанта и метрдотель. «Ах, вот же они, горьковские гагары, – подумала я, – а где же Марио?»

И он, и его «родственники» исчезли.

В звенящей тишине, нарушаемой только усиливающимся шумом моря, угрожающе и отрывисто звучат слова:

– Платите, платите, синьор, немедленно. Или мы вызовем полицию!

Официант тычет жирным пальцем в счёт перед носом мужа. Увидев меня, метрдотель с возгласом «О, синьора!» кинулся ко мне и обрушил на меня всё негодование на всех языках. «Diavolo! Caramba!» – это ещё самые мягкие выражения.

Муж от отчаяния и от хмеля впал в ступор – не может произнести ни слова, только таращит на всех удивлённые, как у затравленного зверька, глаза. Оказалось, что у него пропал бумажник… «Как хорошо, что я предусмотрительно убрала в сейф в номере отеля документы и кредитку», – подумала я. Спрашиваю мужа:

– Сколько украли денег?

Показывает пятерню. Так, значит, пятьсот евро. Наверное, мне придётся заплатить по счёту. Не идти же и правда в полицию. Мошенников не найти, муж от горя и выпитого еле на ногах стоит, а послезавтра у нас уже рейс обратно в Москву. Посмотрела на метрдотеля с официантами и вдруг поняла, что они все здесь в сговоре и надо срочно отсюда уносить ноги.

Я достала из своего любимого кружевного бледно-сиреневого лифчика астрономическую сумму – шестьсот евро, расплатилась по счёту и, подставив плечо мужу, вывела его на улицу, быстро подошла к портье отеля, вызвала такси, и уже через десять минут мы оказались в своей гостинице. Муж сразу заснул, а я вынесла шезлонг на балкон и долго смотрела на ночной залив, гуляла взглядом, как «бегущая по волнам», по лунной дорожке, слушала шум волн. Я решила дождаться рассвета. Но думала я вовсе не о Марио, а о том, что как хорошо, что мы целы и невредимы и у нас уплачено за трансфер до аэропорта и за завтраки. Правда, обедать или ужинать придётся только в самолёте, но ведь не это главное.

На следующее утро муж ничего не помнил. За завтраком я пыталась ему рассказать о вчерашнем вечере. Он удивлённо на меня посмотрел и, грубо перебив, сказал, чтобы я оставила свои фантазии.

– А деньги? – спросила я. – Пятьсот евро, куда они делись?

– Я заказал материал для работы, не вмешивайся в мои дела! – отрезал он ледяным тоном.

«А мои шестьсот евро?» – хотела я спросить, но в это время зазвонил телефон – нас экскурсовод приглашала на бесплатную обзорную экскурсию по острову…

Спустя пять лет я с семьёй и друзьями снова проводила отпуск в Италии. Как мы весело отдыхали – загорали на золотистом пляже, кавалькадой из трёх машин путешествовали по старинным городкам Тосканы. Побывали в знаменитой Сиене и даже плавали на огромном пароме на остров Эльба к Наполеону.

Та история про мошенников забылась, а возможно, её и не было вовсе.

И я везде, везде стала опять искать своего Марио: и на пляжах, и на улочках старинных городков, и в магазинчиках, и на рынках. Но тщетно. В то итальянское путешествие я, как ни стремилась, так и не встретила его.

Может, это потому, что я в весёлой компании за бокалом доброго итальянского вина в шутку рассказала о своих поисках, утаив случай в ресторане. И потом друзья надо мной подтрунивали, спрашивая:

– Посмотри, посмотри вон на того – это не Марио?

Может, сглазила?

Я полагаю, что мой мифический Марио на меня обиделся и стал избегать меня. А мне, дуре, будет наука! Нельзя смеяться над своей мечтой. Надо было хранить наш с Марио секрет.

Но я не отчаиваюсь и верю, что в следующее путешествие в Италию встречу своего Марио и он узнает меня…

Крестьянский сын

(Предания, вымыслы, факты)

I

Давным-давно в Архангельской губернии, в деревне Куренная на берегу озера Себентий, в просторной деревянной избе жил-поживал крестьянин, вдовец с дочкой. Павел не русский, а коми-зырянин, как все в округе: блондин, среднего роста, коренастый. Хозяйство имел крепкое: лошади, коровы, козы, куры, гуси, пахотная земля, на лето нанимал одного или двух работников. Он заядлый рыбак. Однажды поймал большую щуку с кольцом Петровских времён. Павел старовер: крестится двумя перстами. В избе на чистой половине на полках много старинных икон и старообрядческих книг в поморском стиле: деревянные переплёты обтянуты телячьей кожей, бархатом, сукном с тиснением золотым или серебряным орнаментом и украшены металлическими застёжками. Долгими лютыми зимами Павел читал вслух дочери «Житие» протопопа Аввакума, «Поморские ответы» на триста восемьдесят два вопроса старообрядцев-поповцев. Он часто повторял слова из старообрядческого духовного стиха об Иоанне Крестителе: «Сослал Господь Бог три дара: уж как первый дар – крест и молитву, второй дар – любовь и милостыню, третий дар – ночное моленье, четвёртую заповедь – питательную книгу».

К шестнадцати годам дочь Павла Юлия выросла в настоящую северную красавицу-зырянку: высока, стройна, румяна, белолица, а глаза как два бездонных голубых озера. Однажды в деревню для открытия врачебного пункта приехал молодой русский врач Афанасий Епов. На Троицу по дороге в церковь он приметил величавую красну девицу с толстой пшеничной косой, в алом сарафане, зеленой рубахе, на плечах – расписной платок с кистями. Афанасий заговорил с ней и влюбился. Сыграли они свадьбу и зажили в доме Павла.

Двенадцатого апреля 1895 года Юлия родила сына, в будущем – деда Нины. Его нарекли Степаном – в честь святителя Стефана Пермского. Затем родилось ещё трое детей. Счастливо жила семья в течение двенадцати лет, пока во врачебный пункт в помощь доктору не прислали молодую, свободных взглядов фельдшерицу. Она отбила у Юлии мужа. Отец Степана с фельдшерицей уехал из деревни, бросив жену с четырьмя детьми. Юлия наивно полагала, что без колдовства тут не обошлось. Хотя все в деревне считали, что бесстыдная девка соблазнила их доктора.

II

Степанка рос смышлёным, любознательным, любил читать, благо от отца осталось много книг и журналов: «Нива», «Русский врач», «Журнал для всех». Степанка с братом и сёстрами помогал матери и деду вести большое хозяйство, ходил в лес за морошкой, скакал на любимом коне по прозвищу Рыжка, проказничал с мальчишками. Его дружок Васька Крюк малевал краской на дверях, гоготал и приговаривал: «Тяп-ляп, и китайская местность».

К четырнадцати годам Степан отлично окончил приходское училище и решил продолжить учёбу. Как ни тяжело было Юлии Павловне остаться без рабочих рук сына, она поддержала его решение. Когда мать пришла к попу просить отпустить сына учиться, тот сказал: «Если все из деревень уедут учиться, то кто землю пахать будет?» – но пожалел брошенную мужем женщину, принял от неё дары и дал разрешение на отъезд сына. Летом 1909 года на рассвете друзья Степан Епов и Васька Крюк с котомками покинули деревню и пешком босиком (сапоги несли за спиной) отправились за четыреста вёрст поступать в учительскую семинарию. Почти как Михайло Ломоносов.

«В 7-й день декабря 1871 года Государь Император Александр II высочайше утвердить соизволил мнение Государственного Совета Российской Империи об учреждении в городе Тотьма Вологодской губернии Семинарии для приготовления учителей в начальные народные училища». Право поступать имели юноши, окончившие уездное училище и двухклассное сельское училище, не только из духовного сословия, но и из сельского. Друзья держали вступительные экзамены: письменные – по русскому языку (диктант и сочинение) и по арифметике (две задачи); устные – по Закону Божьему, церковнославянскому и русскому языку, арифметике, геометрии, русской истории, русской географии и пению.

III

Степана приняли, а друга – нет, и тот отправился обратно в деревню. Степан учился четыре года. Он получал ежегодную стипендию восемьдесят пять рублей, которые почти все посылал матери в деревню. Все преподаватели семинарии были образованными людьми. Наиболее известны из них член-корреспондент Николаевской главной физической обсерватории Н. И. Альбов, член Русского географического общества ботаник Н. В. Ильинский, участник съезда русских физиков и химиков в 1911 году в Санкт-Петербурге, участник Всероссийского съезда художников 1911 года В. Д. Шеин, который обучал семинаристов художественным искусствам. По окончании курса выпускники распределялись педагогическим советом в школы, где должны были прослужить не менее четырёх лет. Учительская семинария обеспечивала педагогическими кадрами Тотемский уезд, Вологодскую губернию и Санкт-Петербургский учебный округ.

По окончании семинарии в 1913 году Степан в восемнадцать лет получил звание народного учителя и отправился по распределению в город Яренск Вологодской губернии. Живописный городок: прямые улицы, дома купцов, священников, мещан обиты тёсом и покрашены белой краской, много храмов, разбиты скверы. Степану выдали учительский мундир и определили оклад в тридцать шесть рублей золотом в месяц. Квартира со столом (пироги с сёмгой) стоила шесть рублей. С первой получки Степан сшил у портного модный костюм и сорочки, купил туфли, шляпу и ещё конфет шоколадных и яблок. В деревне Степан не видел ни конфет, ни яблок. В Яренске он чувствовал себя настоящим франтом. После работы ходил в синематограф, на танцы, ухаживал за барышнями. Степану нравилось их смешить, для чего он выдумывал разные шутки-прибаутки. Он оставлял себе деньги на квартиру и конфеты, а остальные посылал матери. После окончания обязательной службы в народном училище Степан задумал поступить в Петровскую сельскохозяйственную академию в Москве. У него появилась мечта сажать яблоневые сады.

Русский Север всегда считался местом ссылки политических. Много их проживало в Яренске. Васька Крюк увлёкся революционными идеями и угодил в тюрьму. В 1914 году по союзническому договору Россия вступила в Первую мировую войну. Народные учителя освобождались от призыва.

Февральскую революцию поначалу многие приняли с воодушевлением. Когда в июне 1917 года Степан приехал в Москву поступать в Петровскую академию, он внезапно угодил в рекрутский набор. Новобранцев расквартировали в Кремле. Перед отправкой на фронт их выстроили на плацу. Военный министр Керенский (короткая стрижка, полувоенный френч) произнёс пламенную речь про войну до победы. Он подошёл к Степану, взялся за пуговицу его шинели и прокричал: «Я обещаю, что даже пуговица ваша не пропадёт!» Степан смекнул, что пора спасаться. Он пожаловался на боль в груди, а на медкомиссии заявил, что у него горб, но не сзади, а спереди – в младенчестве упал с полатей. Рентген это подтвердил.

С белым билетом Степан возвратился в Яренск и устроился на работу в редакцию местной газеты. Город захватывали то красные, то белые банды, и все грабили. Продукты исчезли. Никто не мог понять, что происходит.

В июне 1918 года редакция газеты командировала беспартийного Степана в Москву на V Всероссийский съезд Советов. В зале Большого театра собрались делегаты и гости: большевики, левые эсеры, беспартийные. На сцене выступали Ленин, Свердлов, Цюрупа, Троцкий. Не понравился Степану Ленин: маленький, плешиво-рыжий, картавый. Яркое впечатление произвела левая эсерка Спиридонова. Она высказывалась против смертной казни, критиковала грабительскую политику большевиков в деревне, призывала к разрыву унизительного Брестского мира. Внезапно на сцене появился Дзержинский и попросил фракцию большевиков срочно покинуть театр. После их ухода двери закрыли и никого не выпускали. В театре остались левые эсеры, интернационалисты и беспартийные. Они волновались, не понимая, почему их заперли. Левые эсеры совещались, приняли декларацию по убийству Мирбаха, пели революционные песни. Степан во время заточения слонялся по театру, сидел и лежал в ложе, а питался сливочным маслом, привезённым из деревни в голодную Москву для обмена на продукты. Он ел масло ложкой из бидона, хлеба не было. С тех пор Степан возненавидел масло. Только через три дня, после ареста левых эсеров и подавления восстания, оцепление театра сняли и съезд возобновил работу. ВЦИК принял декреты, предоставляющие наркому продовольствия чрезвычайные полномочия по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлеб и спекулирующей им, организовал комитеты бедноты и продотряды. Степан понял, что советы решили окончательно разорить крестьян.

Степан заехал в деревню, предупредил мать об опасности и вернулся в Яренск. На Севере, как и по всей России, полыхала гражданская война. Большевики рассматривали Яренск как гнездо контрреволюции. В Яренск приехала Землячка (кожаная куртка и наган). Она выкрикивала в толпу: «Мы победили на Северном фронте не силой наших штыков, их было слишком мало. Мы победили политической работой, которую вели коммунисты в Красной Армии, победили сознательностью масс, подъёмом народа, который гнал впавшие в панику регулярные войска Европы и Америки. Чумазый, раздетый и разутый мужик Севера прогнал вооружённых до зубов англичан и французов». До конца дней Степан опасался людей в коже.

В деревне мать Степана чуть не раскулачили из-за того, что она на лето нанимала двух работников, то есть была эксплуататором. Начальником продотряда был Васька Крюк. Юлия Павловна тяжёлым крестьянским трудом скопила в банке девятьсот рублей золотом. Все они пропали, потому что банки национализировали.

В 1919 году Степан приехал в Москву и поступил в Петровскую сельскохозяйственную академию. Щегольские замашки он забыл, одевался по-крестьянски просто, чтобы не выглядеть буржуем, да и модный костюм и туфли он давно выменял на продукты.

Степан мечтал послушать Фёдора Шаляпина, но попасть на его выступления было невозможно. Однажды перед концертом великого баса в Зеркальном театре сада «Эрмитаж» Степан пришёл туда заранее. Гуляя по саду, он увидел, как на скамейке под аркой цветущего куста роз двое мужчин вели неспешную беседу. В одном Степан сразу узнал вальяжного красавца Шаляпина. Афиши с его портретами висели по всей Москве. Степан подошёл, поздоровался и попросил контрамарку. Шаляпин спросил: «Кто вы по национальности?» Степан с серьёзным видом ответил: «Узбек». Глядя на светловолосого, голубоглазого, высокого парня, Шаляпин расхохотался. Он выписал контрамарку и со вздохом сказал собеседнику, будто продолжая прерванный разговор: «Вот оно – будущее России».

В 1923 году Степан окончил Петровскую академию по специальности «геодезия и картография». Он работал в институте геодезии, колесил в командировках по стране, зарабатывал деньги на покупку жилья. Степан вновь выглядел франтом.

В 1924 году для подработки Степан устроился в среднюю школу учителем рисования. От взгляда его ясных и круглых, как озёра, глаз трепетало не одно девичье сердечко, но учитель полюбил выпускницу Елену Соколову – хрупкую, нежную, с точёной фигуркой, тонкими чертами лица (Лёлю – в будущем бабушку Нины). Степан предложил ей руку и сердце. Она дала согласие при условии, что Степан изменит свою неблагозвучную фамилию Епов на красивую фамилию Дольский, как у героини рассказа Тургенева «Первая любовь».

В расцвет НЭПа, в 1925 году, когда, как по волшебству, после голодного военного коммунизма в Москве открывались магазины и рынки, где люди наконец могли купить и продукты, и вещи, Степан Афанасьевич Дольский и Елена Алексеевна Соколова расписались в районном ЗАГСе.