Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Цаца ничего не замечала – ни недоумённых взглядов посетителей ресторана, ни озабоченного потемневшего лица мужа, ни растерянных и красных от алкоголя и неловкости за друга Туркиных, которые только и ждали, когда можно ретироваться. Затем вдруг у неё внезапно сильно заболела голова, её стошнило в туалете, и Вадим отвёз её домой на Солянку.

Их семейная жизнь теперь уже в законном браке продолжилась как и раньше. Утром и днём – учёба в институте, вечером – магазины, стирка, готовка. Она ещё успевала шить себе и сестрёнке Мусе – ну надо же как-то одеваться. Потом ужин с мужем, а ночью – «любовь». Цаца смутно стала понимать выражение «супружеские обязанности». Чувственного наслаждения от близости так и не появлялось.

Цаца не догадывалась, что в глазах Вадима она живая кукла – глупый ребёнок, хорошенькая девочка, – почти как ласковое домашнее животное или как красивая вещь, которую можно поиметь в любое время. Он не утруждался даже сделать из неё любовницу. Ощущения Нинон его вообще не интересовали, не говоря уже о чувствах.

К тому же теперь, помня кошмар аборта, о чём ей ещё и напоминал плохо заживающий шрам на руке, Цаца панически боялась забеременеть. После того как Вадим, отвалившись от неё, как пиявка, насосавшаяся крови, сразу засыпал, Цаца бегом бежала в ванную комнату, огромную, с высоченным почерневшим потолком с пятнами зелёной плесени и облупленными грязными стенами. Она забиралась в большую, старую, с подтёками и пятнами ржавчины ванную и спринцевалась марганцовкой. Для этого Цаце приходилось лечь в неудобной позе на дно холодной жёлтой огромной ванны. Было гадко, холодно и страшно, боялась опять «залететь». Она с отвращением смотрела, как между ног у неё вытекает малиновая струя концентрированного раствора марганцовки.

Близость для Цацы была связана не с физической, а с душевной болью и способностью её терпеть.

А зачем – она не задумывалась.

В августе Туркины купили машину «Москвич» и пригласили Вадима с женой вместе поехать на юг, к морю, в Крым. По пути друзья рассорились, и поэтому Цаца с Вадимом высадились из машины в Ялте. Туркины поехали дальше.

Но в Ялте им не понравилось, и семейная пара перебралась в ближайшее курортное местечко Судак, где они и проводили с удовольствием время. Цаца – в обществе Пеппино, а Вадим изучал подводный мир близлежащих бухт.

Мы одни, и никто не узнает,

Пока не светает,

Выйди на балкон.

Звёзд огни дрожат, и мерцают,

И в мир посылают

Струнный перезвон…

6

Однажды, когда Цаца и Пеппино, как всегда за эти почти три недели, лежали на пляже и млели на солнце, болтая, и шутя, и ничего вокруг себя не замечая, вдруг к Цаце подошёл милиционер и спросил:

– Вы Нина Петровна Дольская? Где ваш муж Вадим Леонидович Фазин?

– Где-то в море! А что? Что-то с ним случилось? Он утонул? – испуганно сказала Цаца, ничего не понимая, вытаращив от удивления глаза.

Молодой, преисполненный важности милиционер, помахивая красной папкой, ответил, разглядывая Цацу:

– Нет… Жив-здоров. Если бы. Он у нас в отделении милиции. Одевайтесь! Возьмите его одежду и обувь! Пройдёмте, надо кое-что уточнить!

Цаца в волнении никак не могла натянуть на себя сарафан, с трудом попадая пуговицами в петли, потом она тяжело засеменила домой на Краснохолмскую набережную. Сумка с вещами мужа казалась ей неподъёмной.

Цаца ломала голову: «Что случилось? Зачем надо идти в милицию?»

Перед входом в местное отделение милиции какие-то бабы и мужики ей что-то возмущённо выкрикнули. У неё заколотилось сердце: «Что он натворил?»

Войдя внутрь, Цаца оторопела. На грязном кафельном полу сидит некто на корточках. Жалкий, полуголый, в плавках, одна рука закрывает лицо, другой схватился за сердце. Человек отнял руку от лица и остановившимся взглядом, полным страха, стыда и отчаяния, попросил её: «Спаси!»

Это же Вадим! Цаца в первый миг остолбенела, а потом бросилась к нему с криком:

– Что с тобой? Тебе плохо?

Тут она услышала добродушный голос и обернулась:

– Гражданочка, отдайте мужу вещи и присаживайтесь к столу! А вы, гражданин Фазин, одевайтесь и берите свободный стул!

У стены, под портретом Ленина, за столом сидит грузный пожилой милиционер с некрасивым багровым одутловатым лицом, но глаза внимательные, смотрят по-доброму. Он, предложив Цаце сесть, сказал:

– Так… значит. Будем знакомы. Федоскин Василий Степанович. А ты Нина Юрьевна Дольская? Понятно… вижу. А это твой муж Вадим Леонидович Фазин. Вот какое дело: твоего мужа привели в милицию разгневанные родители с криками: «Изловили! Изловили!» Говорят, что уже недели две как объявился в наших местах негодник. Средь бела дня какой-то мужчина в маске и с ластами незаметно подплывает к девочкам девяти – четырнадцати лет, пристаёт к ним в воде, пугает и быстро уплывает. Говорят, что следили за ним и наконец поймали… Но Вадим Фазин утверждает, что он приличный семейный и интеллигентный человек, научный сотрудник, приехал из Москвы отдыхать на море с женой. Он ни в чём не виноват и все дни проводит с тобой на пляже. Что его с кем-то перепутали. Говорит, выходил из воды, а на него набросились какие-то мужики и бабы, скрутили и привели в милицию. Во-от, значит, как. Я за тобой младшего сержанта Иванова и послал. Ну а ты что скажешь? Давно вы женаты? Почти год, говоришь. Та-ак, понятно. А дитё есть? Нет. Ну что же так? Мой тебе, дочка, отеческий совет: вы с этим делом не затягивайте!

От всех этих слов Цацу словно разрубили ударом молнии пополам. Одна её часть готова кричать от возмущения и нелепости обвинений, а другая ужасается страшной правде, которая только что открылась. Цаца чуть не задохнулась от обиды, возмущения и позора. Она горько разрыдалась. Милиционер дал ей воды, а Цаца никак не могла успокоиться. Только сидела и плакала, плакала… икала и плакала…

Старшему сержанту стало жаль как дочку эту девочку-жену. Что хорошего, если мужика её загребут в тюрьму? И за что? Да на него и улик-то нет. Много этих отдыхающих плавает в море в маске и с ластами, и почти все высокие, худощавые и в тёмных плавках. Так что же ему, всех сажать? Заявления письменного никто из пострадавшей стороны не делал. Да и эти родители девочек, кажется, не совсем трезвые. Паспортов он ничьих не видел. А пострадавшая девочка-малолетка и выглядит крупнее этой Нины, и вела себя как-то развязно. Она покрутилась тут с крикливой мамашей и нетрезвым папашей, вызвалась показать младшему сержанту, где найти жену Фазина, и убежала. А завтра Федоскин наконец уходит в очередной отпуск – уже и билеты на поезд купил. Выделили ему наконец путёвку в Кисловодск, в санаторий. Он решил, что родители обознались, и отпустил Фазина, взяв с супругов слово поскорее уехать из Судака. Помощник Иванов вывел их через подсобку на улицу.

Супруги в полном молчании дошли до их места на пляже. Цаца бесстрастно отметила, как безлюдно и Пеппино нет. Он был уже в прошлой жизни.

Цаца, боясь взглянуть на мужа, стала собирать вещи. Когда тот, что-то говоря, попытался взять её за руку, Цаца брезгливо отдёрнула её и бросилась прочь.

Солнце сияло нестерпимо. Ей казалось, что она вся пылает и горит, как от ожога, не только снаружи, но и внутри. Пропали все звуки и запахи. Она бредёт в безвоздушном пространстве, раздавленная ужасной правдой: «Девочки не ошиблись!»

Она мгновенно вспомнила, что Муся перестала приезжать гостить к ним на Краснохолмскую набережную. Когда Цаца обняла её и спросила почему, Муся толкнула её в грудь и, опустив лицо, выкрикнула:

– Твой дядя Вадим гадкий!

Нина шла и шла, как пьяная, куда глаза глядят, не понимая, куда и зачем. Вдруг ей показалось, что она заблудилась (в этой части Судака она никогда не бывала). Но, заметив знакомый силуэт Генуэзской крепости в лучах заходящего солнца, быстро оказалась у двери в их мазанку. Она помедлила, глубоко вздохнула и вошла в комнату. Муж ждал её. Сквозь загар на его лице проступили бурые пятна, кадык нервно ходил ходуном, взгляд как у затравленного зверя. Но она не испугалась, а вопросительно и гневно заглянула в его глаза, как бы спрашивая: «Как ты мог?» И, будто прочитав в них ответ, ни слова не говоря, брезгливо и осуждающе отвернулась.

Вадим что-то спрашивал, суетился, пытался что-то ей объяснять. Но всё тщетно. Он видел, что она ему не только не верит, но и не слышит и не видит его вовсе…

С ней что-то произошло. Его Нинон будто окружила себя невещественной непробиваемой стеной молчания, сквозь которую не проникают его слова, а ударяются и, разбившись, падают сломанными железками на пол мазанки.

Какая пытка – терпеть молчание любимой!

Вадим понял, что впервые потерял над Нинон власть.

И они оба это поняли!

Цаца ледяным голосом сказала – будто не Вадиму, а в воздух – что завтра уедет, и попросила денег на билет до Москвы. Своих денег у неё не было. Вадим сразу выложил необходимую сумму на стол.

Цаца никогда больше не видела Пеппино. Он навсегда исчез из её жизни. Было так гадко, больно и стыдно, что она всё, что произошло в Крыму, казалось, вычеркнула навсегда из памяти.

7

Почему мужчины любят брать в жёны женщин значительно младше себя?

Ну не только же потому, что их привлекает обладание девичьей красой, что услаждает тело и тешит мужское самолюбие. Хочется надеяться, что они – мужчины, ну некоторые из них не настолько же примитивны. Может быть, привлекает восторг юного существа перед их умом и успешностью? Мужчинам нравится, что девочка-жена смотрит на них с обожанием. Она для них и жена, и дочь, и любовница в одном лице. Она и заботливая, как мама, и эмоциональная, как подружка детства, и послушная, как рабыня из гарема, и удобная, как домашний халат. Буквально любое изречение мужа она воспринимает как гениальное. С ней ему не надо быть всё время в форме. Нет необходимости завоёвывать её.

Вадим любил Нинон. Уже то, что он женился на ней, говорило о его благородстве.

Месяца через три семейной жизни Вадим совершенно привык к тому, что Цаца его встречает с преданностью котёнка, раскрыв свои наивные глазищи в ожидании, что он изречёт что-то умное, а на столе его ждёт заботливо приготовленный ужин. Вадим заметил, что она стала почему-то частенько надувать свои, как у Брижит Бардо, губки и жалобно о чём-то говорить. О чём? Верно, о глупостях. Он и не подозревал, что ей чего-то может не хватать.

Чего? А кто этих женщин разберёт!

Иногда Вадим выводил жену в кино и даже в театр. Правда, брать её в гости к своим друзьям после нескольких неудачных попыток он перестал.

Цаца совершенно не вписывалась в его круг интеллигентных и состоявшихся, почти сорокалетних друзей. Она не была в состоянии поддержать ни один разговор. Жена в гостях или молча, надувшись сидела в дальнем углу, или, что ещё хуже, несла несусветную чушь, и Вадиму становилось стыдно.

Однажды друг Стас Туркин шумно отмечал у себя в квартире защиту кандидатской диссертации. Конечно, Вадим привёл свою молодую жену. И во время разговора о литературе Цаца на реплику одного из гостей, что «Тошнота» Сартра – гениальный роман, сказала:

– Да, моя крёстная чуть не отравилась грибами. Её чуть до смерти не затошнило.

Повисла неловкая пауза. А после того, как одна дама высказалась о «Степном волке» Гессе, Цаца тоненьким голоском поведала всем:

– Когда я была совсем маленькая и мы жили на даче, к нам на участок приходил волк. Я даже видела его когтистые огромные следы около дома!

Все рассмеялись. В ответ Серый, тот самый, из-за которого сестра Вадима оказалась в сумасшедшем доме, сюсюкая и нагло глядя на Вадима, сказал:

– Ути-пуси, какие мы теперь стали взрослые, даже серого волка не боимся. Не пора ли и мне удочерить какую-нибудь Мальвину?

А бывшая пассия Вадима, рыжая циничная Жанна, небрежно покачивая сигаретой, изрекла:

– Тебе, Вадичек, не дают покоя лавры доктора Хиггинса! И до Набокова ты, поверь, не дотягиваешь!

Когда выпал снег, Вадим, заядлый горнолыжник, стал проводить все воскресенья с друзьями на склонах в Крылатском. Цаца скучала без него, обижалась и один раз уговорила взять её с собой. Как же нелепо и смешно выглядела его Нинон на допотопных деревянных лыжах и в розовом мохеровом берете с бантиком! Пришлось её увести на дальний склон, чтобы не позориться.

А Цаца этот эпизод вспоминала совсем по-другому: «Какая у Вадима дорогая экипировка – потрясающе красивый ярко-синий костюм, а лыжи! Он привёл меня на горку для начинающих, а на снегу написал лыжной палкой: “Нинон + Вадим = любовь”. Крикнул: “Жди меня здесь!” – развернулся и ловко, как чемпион мира по слалому, заскользил вниз, взметая снег, будто в ритме танца».

После катания в Крылатском друзья потом долго над ним подшучивали. А его друг Стасик ещё на свадьбе с укором сказал:

– Не надо тебе, Вадик, было жениться на ребёнке!

Как Вадим мечтал об отпуске у моря с женой и с друзьями, тем более теперь, когда появилась машина! Туркины так гордились новым зелёным «Москвичом», приобретённым на имя тестя-очередника, ветерана войны. Деньги на машину Стас зарабатывал в течение трёх лет – вербовался на лесозаготовки на Север в летние отпуска. Но неприятности начались с самого начала пути. Стас, как водитель-новичок, нервничал, впервые решившись проехать полторы тысячи километров с перегруженной машиной: канистры с бензином и вещи на две семьи. Машина в дороге часто ломалась. К тому же Цаца, тихая и покладистая дома, всю дорогу почему-то капризничала: то ей жарко – откройте окна, то ей, наоборот, дует – закройте, то она просит остановиться купить воды попить, то ей, наоборот, надо срочно в туалет или остановите – её укачивает. Туркины злились, особенно жена друга. Обстановка совершенно накалилась после того, как на придорожном овощном рынке одна из торговок, кивая на Цацу, похожую на девочку-подростка, крикнула бездетной Лене Туркиной:

– Мамаша, купи дочке семочек!

Друзья их высадили в Ялте, где Вадиму пришлось озаботиться съёмом комнаты. (Раньше, когда он ездил с друзьями к морю, этим всегда занимались Туркины, а Вадим был при них.) После неудачной попытки они сели на автобус и приехали в Судак, где все дорожные неприятности забылись и жена Вадима превратилась в прежнюю Кису Нинон.

И вот теперь «корабль его семейного счастья» чуть не затонул у черноморского побережья Крыма.

Вадим много размышлял о том, что произошло с ним в Крыму. И не мог найти объяснения. Какое-то наваждение! И вправду говорят: «Бес попутал!»

На призыв мой тайный, страстный,

О друг мой прекрасный,

Выйди на балкон.

Как красив свод неба атласный,

И звёздный, и ясный,

Струн печален звон…

8

Цаца вернулась в Москву с твёрдым намерением уйти от мужа.

Но не получилось – не успела!

Да и некуда было уходить! Не на улицу же!

Мать сказала Цаце, что её возвращение в квартиру в Измайлово не понравится отчиму и что нечего осложнять всем жизнь. Цаца кинулась к тёте Ветте, та предложила ей снять комнату, пообещала похлопотать и даже помочь деньгами. Ужасно то, что Цаца никому не могла объяснить причину своего разрыва с мужем.

Время шло. Вадим не появлялся и не звонил. Он поселился у друга Стасика, пока его жена оставалась в Крыму, где лечилась от бесплодия в санатории «Саки».

И всё-таки он застал Цацу врасплох!

Однажды он, выпив для храбрости, приехал на Краснохолмскую набережную, открыл ночью дверь своим ключом и с каким-то мстительным сладострастием насильно овладел Цацей.

Почему она не вырвалась и не убежала? Она что, должна была выбежать ночью на улицу и оказаться жертвой случайного насильника или убийцы? Цаца, конечно, максималистка, но не настолько же она глупа! Испугалась, поколебалась, но покорилась.

В эту ночь Вадим чуть не плача уверял, что не может больше без неё жить, хочет остаться с ней навсегда, просит забыть Крым. Но в ответ – испуганное молчание и пустой взгляд. Утром Вадим, нервно поигрывая кадыком, сказал, что поживёт ещё у друга, а она может оставаться на Солянке, пообещал больше не приходить и, оставив денег, ушёл. Хотя Цаца чувствовала себя совершенно растерянной и раздавленной, последнее – веер красных десяток на столе – её почему-то особенно покоробило.

В первый момент, когда Вадим ворвался к ней ночью, ей казалось, что она умрёт на месте от презрения к нему, а после близости сгорит от отвращения и к нему, и к себе. Но ничего этого не произошло… «Небо не обрушилось!» Она осталась жива: ходит в институт, навещает в больнице любимую тётю Ветту, решает, но пока безуспешно «квартирный вопрос».

Цаца проживала жизнь в каком-то оцепенении.

А за окнами стояла осень, но ни Нина, ни Вадим её не замечали.

Осень года, как и осень человека, может показаться и красивой, и неприятной.

Всё зависит от того, какими глазами мы смотрим на стареющего человека или на осенний пейзаж.

Если мы смотрим с любовью, то любая внешность или вид воспринимаются как удивительно прекрасные. Человек-осень иногда восхищает нас нажитой мудростью и добротой, но чаще раздражает занудством и вредностью.

Один и тот же осенний пейзаж поражает своей изменчивостью. Перед нами то яркая картина маслом, пламенеющая радостными красками, то нежная акварель чистых тонов, навевающая грусть мглистыми далями, проступающими сквозь прозрачную вуаль дождя.

Кажется, что приход осени и радует, и пугает красавицу-землю.

Её пышные волосы, лиственные леса, сначала желтеют, а потом совсем облетают. Почти как волосы человека в старости – сначала седеют, а потом выпадают.

Конечно, временами земля грустит: плачет дождями, злится резкими порывами ветра. Она в отчаянии и со страхом иногда даже думает, что за ночными заморозками и весёлым первым снегом придёт не зимний сон, а смерть. Но когда выглядывает из-за туч солнышко, земля верит, что непременно придёт весна и её разбудит.

Как правило, в начале осени у земли хорошее, приподнятое настроение, как у красотки, выходящей с новой потрясающей причёской от любимого парикмахера по имени Творец.

– Ах, как хороша! – восклицает она, улыбаясь, глядя на себя в бесконечные зеркала озёр и рек.

Вадим не сдержал слов никогда не появляться на Краснохолмской набережной. Он пришёл так же неожиданно ещё… и всё повторилось, как и в первый раз…

Странно. Постепенно страдание, которое она испытывала, хотя и не прекратилось, но ушло внутрь. Цаца сердцем и умом чувствовала презрение к мужу, но её тело и на этот раз предательски повело себя иначе.

К удивлению Цацы, тело стало той свободной от душевного страдания податливой зоной, которой нет дела до оскорблённого достоинства. Тело будто бы зажило автономной жизнью и теперь стало ощущать вкус – неизведанный ранее вкус мужчины. То, чего Цаца не испытывала, когда была влюблена в Вадима, настигло её именно теперь, когда она разлюбила, и оно, её тело, не желало обращать никакого внимания на голос разума.

Утром она клялась себе завтра же уехать от позора куда глаза глядят. Но временами её стала посещать мысль, что, может, Вадим и не виноват, что история в Крыму ей приснилась. Перед сном она ловила себя на мысли, что и боится, и ждёт его прихода. Но если раньше близость разрушала её высокие чувства, то теперь, наоборот, оборачивалась для Цацы постыдной зависимостью, властью тела над «несокрушимым духом».

А Вадим? Старался спастись от незримого присутствия Цацы в своей жизни. Он с головой ушёл в работу, дневал и ночевал в лаборатории, и наконец экспериментально стали подтверждаться его теоретические выкладки. Материал на докторскую так и валил на зависть Туркину. Но теперь, когда Нинон отвернулась от него, и успехи в работе не приносили удовлетворения.

Он буквально на своей шкуре оценил правоту слов старика Хемингуэя: «Ни одна жизненная победа не затмит собой поражение в любви!» Вадим попытался даже пить, как все мужики, но от этого ему становилось ещё хуже. Стоило ему остаться одному, как он мысленно, как наваждение, видел глаза Нинон. Этот её взгляд, сначала тот ласково-покорный, а потом нынешний презрительно-равнодушный, преследовал его.

Вадим встречался с разными случайными женщинами. Иногда виделся с Дашкой. Но это требовало ответных мер. Хотя сердечная беседа с Дашкой ему очень душевно помогала, потом она своим слишком бурным темпераментом и грузным телом подавляла его в постели.

Тоска по Нинон иногда становилась невыносимой. Он задыхался то от нежности и любви, то от ненависти, желания причинить ей боль, отомстить за свои мучения. И тогда он, как вор, пробирался к ней в постель, а уходя, оставлял деньги, как девке, чтобы унизить.

Вадим страстно желал вернуть её всю целиком, а получал в те редкие ночи только тело, но оказалось, что этого совершенно недостаточно. А куда ему утром спрятаться от её презрительного, скользящего мимо взгляда? Уж лучше бы ненависть, чем не оставляющее надежд равнодушие!

Если раньше Вадим думал, что, женившись, он просто добавляет к своей коллекции редкий экземпляр, то теперь оказалось, что куколка Нинон – его судьба. Только она, душевно холодная и эгоистичная, восторженная и ранимая, но прелестная, хрупкая, и есть тот самый, наконец-то с таким трудом найденный и утраченный им идеал женщины-ребёнка!

9

Как-то в начале зимы Цаца зашла в кулинарию при ресторане «София» на Маяковке купить что-нибудь вкусненькое для тёти Ветты на юбилей и в очереди случайно встретила Дашу. Её она после лета видела только мельком. Подруга теперь училась на другом факультете.

Даша первая увидела Нину и закричала на всю очередь:

– Тю-у-у! Дольская! Какие люди! Кого мы видим! Кого мы лицезреем! Иди скорее! Граждане, мы вместе, это моя сестра! Говори скорее, что тебе взять? Девушка, пожалуйста, дайте еще тортик «Наполеон»!

Даша выглядела шикарно, как киноактриса или модель из журнала Burda: в модной дублёнке, в высоких дорогущих импортных сапогах чуть ли не из крокодиловой кожи.

Подруга не без злорадства отметила, что Цаца одета, как говорится, «скромненько, но со вкусом»: старенькое красненькое аккуратненькое приталенное пальтишко оторочено куцым белым искусственным мехом «а ля снегурочка», на ногах тоже старые, но начищенные немодные чёрные сапоги с каблуками «копыто». Но кокетливо надетый на бок огромный вязаный чёрный берет с бантом в сочетании с тёмно-русыми вьющимися волосами и большими, будто испуганными глазами придавал облику Цацы совсем не жалкий, а наивный и трогательный вид. Даше она чем-то напомнила пажа из спектакля «Золушка», который та видела в детстве.

Гуща предложила отметить встречу сейчас же, не откладывая. Она схватила Цацу за руку, и через пять минут подруги оказались в зале ресторана «София». Даша уверенно подозвала официантку и заказала им по сто грамм водки и порцию на двоих барашка в кляре.

Цаца чувствовала себя в незнакомой обстановке скованно. Она огляделась: вдоль высокого витража с видом на улицу Горького выстроились в два ряда светлые полированные столики с цветными салфетками, официанты в нарядных красно-белых национальных болгарских костюмах, спокойная взрослая публика поглощает свои комплексные обеды за один рубль двадцать копеек. Из динамика неназойливо звучит национальная болгарская музыка.

Даша, вальяжно откинувшись в кресле, курит Marlboro, пуская колечки дыма. Большое круглое лицо её светится, как всегда, добротой. Даша, привычным жестом поглаживая Цацу по руке, вздыхая и покачивая головой, говорит, что, наверное, «жизнь ещё Цацу не достала», если она всё ещё и не курит, и не пьёт, как все. Но за дружбу-то надо выпить! Такой случай! Что она её, дурочку, очень любит и хочет всё-таки кое-что рассказать…

Они выпили – и опять, как тогда в общежитии, у Цацы всё поплыло в глазах: официантка со скворчащей горячей сковородкой, Даша, проворно хватающая сочное баранье рёбрышко. Она обгладывает его и, обсасывая косточку, причмокивает и говорит, говорит…

Что она Вадима знает давно, ещё до того, как они с Ниной встретились у репетитора Марка Яковлевича, тоже, как оказалось, приятеля Вадима. Когда Даша приехала в Москву, у неё с Вадимом почти год была любовь. Но он, как говорится, «поматросил и бросил», но не совсем – они изредка встречались…

Но теперь Даша просит у Цацы прощения, говорит, что дрянь она подлая! Что это она её, Цацу, с Вадимом познакомила, и в Химках он появился не случайно. Даша тогда злилась, что он её бросил, и в сердцах, нечаянно, просто чтобы досадить, рассказала ему, что у неё есть подруга – чистое, нежное создание. Раззадорила Вадима, что ему такая «целочка» никогда не обломится. Кишка тонка! Тогда Вадим ответил, что он сможет уговорить любую. Поспорили. Условились, что Даша устроит им «неожиданную» встречу. Но когда её, Цацу, увидел, сам и втюрился! Что ей, Даше, непонятно, чем это Цаца его взяла?

– Посмотрела бы ты на себя! Кожа да кости! На ридной Украйне, где я в детстве жила у родных, про таких говорят: «Шо это за дивчина така? Малэнька, худэнька!». – И Даша кривляется: втягивает щёки и закатывает глаза.

Цаца смотрит на подругу, слушает её и отказывается верить…

В ярко подведённых чёрным карандашом глазах Даши светятся то ли пьяные, то ли злобные огоньки. Подруга говорит, что ей непонятно, ну почему это все мужики стараются ей, Цаце, услужить: то староста группы, когда она болела, лекции под копирку для неё записывал и лабораторки делал. То на летней практике на заводе в Чапаевске, когда Цаца, как «принцесса на горошине», наотрез отказалась, как все, спать на раскладушке в общежитии завода, комсорг Бачурин где-то раздобыл для неё кровать.

Гуща уплетает со смаком мясо, пьёт и рассказывает, что, когда Цаца «залетела», Вадим позвонил ей и попросил договориться об аборте. Знал, сукин сын, что она, Даша, не сможет ему ни в чём отказать! Что, когда она делала аборт, её никто не провожал, не утешал. Это, мол, её проблемы! А Цацу надо поддержать, она у нас слабенькая, её надо опекать. Что после аборта Цацы Даша его почти вернула и вдруг узнаёт, что Вадим женился и лучшая подруга переехала к нему. Ну это обидно! А ей в общаге живи! Даше он никогда не разрешал у себя оставаться.

– Тю-у-у, а помнишь, как ты плакалась мне, что разводятся родители? Скажите, какое горе! А знаешь ли ты, что я вообще никогда своего отца не видела? Что мать у меня живёт на вокзале, а работает проводницей и спит с милиционером? Что-о, из деликатности не спрашивала? Ну интеллигентка вшивая. В этом вы с Вадимом похожи! Ну ничего! Я, как видишь, живу – не тужу! Тоже нашла мужа. Он дипломат, сейчас в заграничной командировке. Шмотья навезёт!

Даша засмеялась, но смех перешёл в истерический плач. По набелённому лицу подруги текли чёрные слёзы. Большие плечи её затряслись, и она визгливо запричитала:

– О-ой, больше не могу! К чё-ёрту эту подлую жи-изнь!

Цаца как загипнотизированная смотрела в жующий рот подруги и не могла вымолвить ни слова.

В пустом зале ресторана никого, кроме них. Около пяти вечера. Ресторан уже надо закрывать на санитарный час, но повара и официанты наблюдают из-за портьеры выхода из кухни в зал и не решаются прервать разыгравшуюся на их глазах драму молодых женщин.

Цаца как на автопилоте поехала на Миусскую к тёте Ветте, поздравила её с днём рождения, помогла нарезать салаты и даже, чтобы не огорчать тётю, посидела немного с родственниками за праздничным столом.

Нина приехала домой на Краснохолмскую набережную, достала из буфета бутылку с коньяком и стала пить прямо из горлышка. Даже не пить, а вливать в себя эту ужасную обжигающую жидкость со слабым запахом спирта и раздавленных клопов.

Цаца решила немедленно отравиться насмерть.

Её доконала последняя капля: одна из родственниц, лошадиноподобная Зойка, вышла Цацу проводить к лифту и язвительно сказала:

– Что же ты не привела на тётин юбилей своего мужа? Наверное, нет у тебя никакого мужа! – И сделала злорадное лицо.

Да – нет! Нет ничего – ни подруги, ни мужа, ни любви, ни семьи, ни Алёнки… ни самой Цацы. Есть только одно страдание, боль и стыд. Одна мука, а не жизнь. Так больше продолжаться не может. Она не могла с этим кошмаром справиться и с остервенением вливала в себя этот коньяк, давясь и отплёвываясь. Глотала и глотала, пока не упала на пол. Всё поплыло перед её глазами, и вдруг в комнату в раскрытую форточку влетела птица и обернулась Иваном-царевичем. Он склонился над ней – это оказался Пеппино. На Цацу смотрели его светлосерые, широко раскрытые, влюблённые в неё глаза. Пеппино нежно прошептал: «Моя фея» – и в первый раз поцеловал её в губы. Цаца в порыве страсти случайно схватилась и потянула за конец скатерти. И тут ей на голову свалилось что-то тяжёлое, и она отключилась.

На следующее утро Вадим зашёл в квартиру, думая, что её нет дома, и… обнаружил Нинон, лежащую на полу без сознания с каплей крови у виска, рядом валялась бутылка коньяка и старинная чугунная кофемолка.

Через два дня Цаца вытащила из шкафа все свои вещи. Затем достала из круглой металлической коробочки для шитья из-под английского печенья ножнички и принялась аккуратно, один за другим спарывать все бантики с платьиц, юбочек, кофточек и бросать их на тахту как попало. Когда всё было закончено, она уложила чемодан, надела пальто и чёрный берет и, взглянув на себя в зеркало, взялась опять за ножницы и спорола с берета самый последний – чёрный бант. Она швырнула и его на тахту, он упал не рядом с другими, а отдельно.

Цаца в последний раз взглянула на тахту-«аэродром» – их с Вадимом супружеское «ложе любви», превратившееся для неё в «ложе страданий», а теперь усеянное цветными бантиками. На эту «сюрреалистическую» картину глубокомысленно взирали со стены «иконы» поколения семидесятых – кумиры советской интеллигенции – Высоцкий и Хемингуэй.

С чемоданом и старыми деревянными лыжами Цаца навсегда покинула комнату на Краснохолмской набережной. Она возвратилась в Измайлово, где, кроме младшей сестрёнки и мамы, теперь вместо папы поселился ненавидящий её отчим.

Озари стон ночи улыбкой,

И стан твой гибкий

Обниму любя.

До зари, до утра прохлады

Я петь серенады

Буду для тебя!

10

Она развелась с Вадимом в том же ЗАГСе, где зарегистрировалась.

Вадим не хотел развода, даже приезжал просить прощения, но Цаца отказалась с ним разговаривать. Он почему-то на что-то надеялся, но в ЗАГСе во время развода Цаца так ни разу и не взглянула на Вадима. К тому же с Цацей на развод для поддержки увязалась её мать, чтобы охранять её от «негодяя», как она выразилась.

Цаца быстро подписала все бумаги. Делить им было нечего – не было ни детей, ни совместно нажитого имущества. Цаца в чём пришла к Вадиму, в том и ушла. Кроме новых зимних финских замшевых светло-коричневых сапог – их она себе позволила купить за восемьдесят рублей ко дню рождения, когда муж в последний раз оставил ей деньги.