Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

– Приятного вам аппетита! Можно Мухаммед тут сядет?

А на Цацу такой страх напал, что ей послышалось не «Мухаммед», а «людоед»! Негров до этого она так близко никогда не видела, только два раза на улице, да и то издали, или по телевизору.

Цаца так испугалась, что выронила с грохотом ложку и, оставив обед нетронутым, под осуждающие взгляды присутствующих бросилась бежать к двери, а потом вообще из института на улицу. Ей было очень стыдно. Этот Мухаммед потом, когда видел Цацу в коридорах института, всегда громко с ней здоровался, и Цаца хотя смущалась и терялась, но уже не шарахалась. Из-за этого антиобщественного поступка с Цацей даже беседовал комсорг курса. Он называл Дольскую расисткой и пособницей апартеида, припомнил ей систематические пропуски лекций по истории партии и пригрозил обсуждением на комсомольском собрании.

Цаца сначала испугалась, но потом быстро про это забыла. Она жила чувствами и мечтами. Вадим, как казалось Нине, классически за ней ухаживал: водил в театр, в кино и даже называл её не Ниной, а красивым романтичным французским именем Нинон.

В его «взрослой среде» и на работе было модно давать такие клички друг другу, например Вад, Стас, Димон. Но Цаца об этом не знала. Он ещё сказал, что так звали героиню известной повести аббата Прево.

Ту, правда, звали не Нинон, а Манон.

– Да не всё ли тебе равно? Прочтёшь, узнаешь! – покровительственно говорил Вадим.

У Вадима не только особый бархатистого тона голос, но и взгляд такой нежный, обволакивающий, всё понимающий, будто тоже бархатный. Он столько знает и умеет, во всём разбирается, занимает важную должность в научной лаборатории.

«Ах, какой он умный! У него такие проникновенные глаза, благородное узкое лицо и тонкий, немного длинный нос, но мужчину это не портит», – размышляла Нина.

Несмотря на занятость, она всё-таки выбрала время, отыскала и прочитала книжку этого аббата под названием «История кавалера Де Грие и Манон Леско». Оказалось, эта Манон была ужасно ветреной, чуть ли не проституткой по нашим временам. «Но меня же он зовёт не Манон, а Нинон», – оправдывала своего любимого Ниночка. Благородный кавалер Де Грие очень ей понравился.

«Вот какая любовь!» – думала Цаца. Вадим представлялся ей кавалером Де Грие, только слегка постаревшим.

Да, Цаца влюбилась.

Ночь молчит и тени густеют,

Но видишь: бледнеет

Пред зарёй восток.

Мирно спит за крепкой стеною,

Объят тишиною

Весь наш городок.

4

Теперь Нина сестрёнку Мусю стала чаще отвозить к бабушке с дедушкой и старалась проводить с Вадимом все свободные вечера и выходные.

Они гуляли по московским улицам. Стройные ряды лип бросали к ногам нашей пары золото опадающей листвы. Вся привычная какофония городских звуков: шуршание листьев, дробь осеннего дождя, завывание ветра, звон трамваев, шум проносящихся машин, выкрики торговок пирожками – теперь воспринималась Цацей как музыка любви. Их привычные маршруты проходили от Каляевской к Пушкинской площади или от Миусской через улицу Горького к Арбату. Новослободскую улицу Цаца избегала, потому что боялась у метро встретить знакомых студентов и особенно Дашу.

Цаца, прощаясь с Дашей после занятий, врала:

– Я не на метро! К тёте Ветте зайду!

Эта её тётя жила рядом с институтом, на 3-й Миусской улице, в старом шестиэтажном доме, вход через двор в арку напротив громады сталинского дома Высшей партийной школы. Цаца шла на свидание с Вадимом. Он её поджидал на Миусской площади, в маленьком скверике, окружённом спящими синими троллейбусами с опущенными рогами. (Рядом на Лесной находился троллейбусный парк.)

А однажды Вадим подкатил при всех прямо к институту на красном мотоцикле «Ява», посадил Цацу сзади на сиденье и под завистливые взгляды сокурсников с шиком повёз её кататься по тихим переулкам Марьиной Рощи.

К подруге Цаца очень привязалась и всё ей откровенно про себя рассказывала: и про ссоры родителей, и про бабушку с дедушкой, которые вынуждены переехать из квартиры, оставив её злобному зятю, на дачу, чтобы взять брошенную непутёвыми родителями Мусю, и про тётю Ветту, бывшую балерину, но только не про Вадима.

Цаца была уверена, что Даше очень нравится Вадим, и она себя корила, что невольно «нагло отбила парня». Цацу мучила совесть, но не настолько, чтобы отказаться от любви ради подруги, у которой и так полно поклонников.

Гущу любили в институте все. Даша – девушка большая, тёплая, мягкая, как сдобная булочка. Хозяйственная, отзывчивая на любые просьбы – даже мужские уговоры «пожалеть» их. Даша очень хотела выйти замуж за москвича, и она не понимала, почему у неё ничего не получается. Про неё за глаза говорили: «Дашка – душа-человек, но слаба на передок!» Казалось, она всегда пребывала в хорошем настроении, часто глупо шутила и сама первая смеялась и весельем заряжала окружающих.

– Тю-у-у, любимого мяса должно быть много! Ха-ха-ха! – посмеиваясь, говорила она грудным голосом, шутливым жестом как бы приподнимая пышную рубенсовскую грудь.

Её тётка Клава, одинокая, толстая, тихая и немного убогая, продавала пирожки на Казанском вокзале, а мать, поджарая и крикливая, работала проводницей, и жили они с сестрой в почтовом вагоне, который днём стоял на путях, а по ночам его гоняли с горки на горку. В вагончик к матери часто приходил сожитель – вокзальный милиционер дядя Вася, пузатый, красномордый, с рыжими баками. Он приносил «подарки» – отобранное у пьяных пассажиров добро.

– Дуся, принимай «улов»! Это надо отметить! – кричал он, входя в тамбур вагона, и простодушное круглое лицо его светилось как ясно солнышко. Но, отметив «улов», дядя Вася часто так напивался, что превращался сначала в ласкового кобеля, а потом вообще в зверя и избивал мать с сестрой до крови. Они его с трудом связывали портупеей, а потом он, кроткий, лежал два дня, стонал и требовал опохмелки. Понятно, что Даша об этом благополучной Цаце ничего никогда не рассказывала.

Добрая Даша часто приносила и в общежитие, и в институт пирожки, оставшиеся от вчерашней привокзальной торговли: с мясом по десять копеек, с капустой и с яйцом и рисом по пять копеек.

– Тю-у-у, кушайте на здоровье! Не пропадать же добру! Лучше в нас, чем в унитаз! Ха-ха-ха! – приговаривала Даша, угощая ими всех студентов. А Цаце она припасала её любимые свежие пирожки с капустой и даже ромовые бабы, покрытые глазурью, из привокзального ресторана.

И Цаца переживала за Дашу, что та, такая душевная и добрая, пока не может найти мужа.

Даша жила в общежитии института. Цаца была там единственный раз, когда Даша пригласила её на свой день рождения.

Она запоздала, разыскивая комнату подруги, блуждая по бесконечным коридорам, где «столбом» витал казённый дух скученного бесприютного людского жилья. В ноздри резко ударяла смесь крепких запахов: мужского туалета, хлорки, хозяйственного мыла, папирос «Беломор», сырого белья, пригоревшего молока и кипящих щей.

Нашла, заслышав шум веселья из раскрытой двери, вошла. В маленькой комнате вдоль стен четыре железные койки, на них сидят гости. В центре на столе сверкает груда бутылок водки, самогонки и грязных гранёных стаканов в окружении нарезанных буханок чёрного и белого хлеба, куска желтоватого сала, торчащего из полотняной тряпки, и плавленых сырков «Дружба», сбоку сиротливо краснеют два яблока и надкусанный пирожок с повидлом.

Вся компания уже навеселе. Даша сидит на кровати между двумя неграми. Один из них, студент из Ганы, прилюдно обнимает её, а другой оказался тем самым Мухаммедом. Даша воскликнула:

– Тю-у-у, какие люди! Ниночка, наконец пришла! Вовремя. А мы как раз в бутылочку собираемся играть! Особенно друг Али тебя ждёт! – При этом Даша, подмигивая, кивает на Мухаммеда.

Все дружно беззлобно захохотали, скандируя:

– Мухаммед не людоед!

Больше всех смеялся сам Мухаммед. Он уступил своё место и незаметно ушёл. Цаца тоже посмеялась и стала осматриваться. Облезлые стены со следами от раздавленных клопов, пыльное окно без занавесок, запах пота и дыма сигарет ужаснули Цацу. Она решила, что тут и получаса не выдержит: «Как же здесь можно жить!»

Нина невольно сравнила эту «общагу» со своей уютной и просторной двенадцатиметровой комнатой, где большое окно с балконом занавешено шторами с весёлым рисунком: по светлому фону скачут оленята Бемби. У стен два удобных небольших зелёных велюровых диванчика с вышитыми думочками: один диван Мусин, другой Нинин. Ножная швейная машинка «Тула», покрытая гобеленовой скатертью, на ней Мусины игрушки, секретер с любимыми книгами, в рамочке семейное фото, на котором запечатлена маленькая Цаца в саду на даче с мамой и папой. Глаза у всех светятся от счастья. А теперь они разводятся! Не зря бабушка говорит плачущим голосом:

– Не надо было им ехать в Индию, там они от жары сбесились и детей побросали!

От этих горестных размышлений её оторвали громкие пьяные выкрики весёлой компании:

– Раз, два… десять… двадцать… горько!

«С негром целуется! Нет, это совсем не смешно! Бедная Даша! Совсем по наклонной пойдет и все из-за меня!» – думала Цаца со стыдом за подругу. Ей казалось, что Даша, как и она, тайно влюблена в Вадима.

Цаца собралась уходить, но Даша её остановила и, глядя долгим цыганским, будто гипнотизирующим, взглядом, сказала, что надо поговорить…

Гуща пододвинула Цаце стакан с чем-то похожим на спитой чай.

– Что это? – спросила Нина.

– Не бои-ись, вот нашлось для тебя ситро! – ответила подруга.

Взгляд Даши парализовал Цацу, как кролика, и она послушно чуть ли не залпом всё выпила. Рот и все внутренности на мгновение обожгло, но потом вдруг стало тепло и покойно, голова закружилась и всё будто окуталось туманом. Она с удивлением отметила, что шумная компания куда-то исчезла. Пол завертелся, сама она не сидит за столом, а лежит, как кукла с открывающимися глазами в платьице с бантиком, и ей невозможно пошевелиться: ноги и руки как ватные. Над Цацей, как большое жаркое солнце, склонилась Даша, привычным жестом гладит её по руке и качает головой. С шумом хлопают Дашины чёрные ресницы на фоне ярко-голубых от теней век, она открывает и закрывает большой, как у рыбы, зубастый рот в ярко-розовой помаде. Глухо, как из бочки, доносится до Цацы:

– Тю-у-у бу-бу-бу, бу-бу-бу! Тю-у-у, ты влюблена в Вадима! Знаю, знаю! Не переживай! Я не сержусь и не ревную! Меня Али замуж зовёт! Он хороший, добрый! А что… может, и выйду? У него отец – дипломат! Тю-у-у, что же, что негр? Он хороший, иностранец! Но за это с нашего закрытого факультета могут отчислить… Любит тебя Вадим? Тю-у-у, и я его тоже! И тебя он любит, и меня! Тю-у-у, дура ты, Нинка, дура! Да все мы дур-р-ры! Ах, бросит он тебя! Поматросит и бросит, как и меня! Бу-бу-бу!

Послышались рыдания. И перед Цацей, как в кино, в свете прожектора, исходящего от огромного жаркого подсолнуха, замелькали кадры под Дашин голос: «Тю-у-у, бу-бу…»

Перед Цацей возникают: то шоколадный, скалящий белоснежные зубы негр Мухаммед, то Петя-йог с бровями-пиявками, готовыми вот-вот соскочить и впиться в Цацу, а то вдруг из-под Дашиной кровати, как сом из-под коряги, высовывается сначала здоровенная волосатая рука, а затем косматая большая голова их сокурсника Володьки Рабинкова, и голова говорит пьяным голосом:

– Да-аш, да-ай три рубля на минуточку-у! Ни-ин, да-ай три рубля на минуточку-у!

Подруги надрываются от смеха. Но почему-то смеётся и Рабинков. Это у Даши от слёз по лицу так размазалась вся косметика, что она похожа на клоуна.

Даша делает недоумённое лицо и становится ещё смешней. Вот умора! Даже пьяный Рабинков заржал как конь:

– Гы-гы-гы-ы-ы!

Про него все говорили, что он хотя и москвич, и папа – доктор наук, но фамилия его не Рабинков, а Рабинович. Но так как Вова каждый день ошивается в общаге и пьёт как сапожник, значит, он не еврей.

На следующее утро Цаца обнаружила себя на Дашиной кровати заботливо укрытой одеялом. Её платье аккуратно висело на стуле. В комнате никого не было, все ушли на занятия.

Вправду это было или сон, Цаца не могла понять.

Подруги, как и прежде, сидели на занятиях в институте рядышком, как две курицы на насесте: одна – как большая заботливая мама, поражающая красочным оперением, и другая – как маленький её птенец, вызывающий нежность и умиление своей хрупкостью и беззащитностью.

5

Родителям Нины в это время было не до детей, тем более не до взрослой старшей дочери. Они бурно ссорились, сходились и расходились, пропадали по нескольку дней, оставляя её с младшей сестрой иногда и без еды, и без денег. В дальнейшем оба устроили свои судьбы, отец ушёл к новой жене, а мать привела в квартиру отчима, который возненавидел падчерицу.

В один из осенних вечеров произошло то, чего Цаца и боялась, и желала одновременно.

В воскресенье утром Вадим позвонил ей и после привычных слов поинтересовался, не появились ли родители.

Нина обстоятельно рассказала, что она затеяла стирку, Муся гостит у бабушки до среды, мама звонила и сказала, что хотя очень соскучилась, но пока приехать не может, а папа уже неделю не звонит. Вадим посочувствовал Нине и предложил вечером куда-нибудь сходить. Условились встретиться в шесть часов вечера в скверике у Большого театра. Голос Вадима звучал так нежно и искренне, в нём чувствовалось столько тепла и заботы, что Нина вся засветилась счастьем. Именно сейчас она почему-то уверилась в том, что Вадим точно её любит!

Она, подпрыгивая, побежала в ванную к замоченным тазам с бельём.

В четыре часа дня, когда Цаца в коротеньком светло-салатном в мелкий цветочек распашном халатике дополаскивала последнее бельё, вдруг раздался звонок в дверь.

– Кто там? – испуганно спросила Цаца, шлёпая тапками с помпонами на босу ногу и на ходу вытирая красные, в мыльной пене руки.

– Откройте! Почтальон! – ответил странно знакомый голос.

Цаца открыла и ахнула. Это оказался Вадим.

Он, напустив на себя серьёзный вид, сказал, протягивая Цаце пакет, завёрнутый в коричневую упаковочную бумагу:

– Вам посылка из Рио-де-Жанейро! Распишитесь в получении!

Цаца растерялась и застыла, глаза её расширились и стали в пол-лица, как у Бемби из мультфильма.

– Ну что же вы, гражданочка, стоите на лестнице? Простудитесь! – проговорил Вадим важным голосом, всё ещё изображая почтальона.

Вдруг лицо его побледнело, и он схватился за сердце.

Цаца провела его в квартиру, усадила на табуретку в коридоре.

– Тебе плохо? – спросила она в испуге, наклонившись над ним.

– Нет… всё прошло. Вдруг сердце кольнуло в первый раз, представляешь. Теперь очень хорошо! – ответил Вадим, притягивая её к себе, и уткнулся головой ей в живот.

Цаца погладила его по волосам и озабоченно спросила:

– Может, всё-таки дать валидол?

– А ну-ка посмотри, что тебе почтальон принёс! – сказал весело Вадим.

Нина развернула бумагу… Там оказались розы. Живые, трепещущие нежно-розовые головки цветов на тёмно-зелёных тугих стеблях с резными листьями и толстыми шипами. Цаца обомлела от восторга. Казалось, что цветы издают не только слабый аромат, но и сияние. Цаце даже показалось, что она услышала музыку.

– Какая прелесть! Это мне! Спасибо! – Цаца бросилась к Вадиму на шею и чмокнула в щёку. Вадим гордо сказал:

– Вот, достал!

В те времена осенью в магазинах «Цветы» можно было купить только хризантемы, а розы – редкий дефицит. Вадим договорился со знакомой продавщицей, чтобы та попридержала для него несколько роз, предназначенных для обкомовского партийного торжественного собрания.

– Такие же свежие и нежные, как моя Нинон! Решил завезти их тебе, а то, пока мы будем гулять, они замёрзнут и завянут! – Он приподнял Цацу и бережно, как хрустальную вазу, перенёс в комнату и поставил на пол. Потом отошёл немного и, явно любуясь девушкой, сказал: – Какая ты хорошенькая, Нинон! Ты сама как нераспустившийся бутон!

Цаца спохватилась:

– Ой, я же не одета, в халате! Сейчас переоденусь! – и хотела бежать в детскую, но Вадим её остановил:

– Подожди, не надо! Поверь, тебе так идёт этот халатик! А розы с холода сразу ставить в воду не надо, они должны полежать. А знаешь, Нинон, давай я сфотографирую тебя с цветами. – Когда он это говорил, его брови домиком приподнялись и из глаз, как из скворечника, будто вылетели две весёлые птички.

Цаца стояла, как статуя, с букетом посреди комнаты и в недоумении смотрела, как Вадим доставал фотоаппарат. Руки его почему-то дрожали.

– Нинон, сядь на тахту, пожалуйста! – сказал Вадим и почему-то тяжело вздохнул.

Вадим, в свои тридцать пять лет разведённый, бездетный, успешный ходок по женщинам, влюбился в Нинон в тот момент, когда в красном свете фотофонаря сквозь проявитель на него взглянули глаза, слегка косящие, влажные, покорные, как у прекрасной невольницы с картинки из старинной книги с ятями «1001 ночь». В далёком детстве Вадим, когда гостил в Кратово, любил разглядывать эту книгу, особенно ночью один в тишине.

А когда он познакомился с ней поближе, его совершенно очаровали её красота, мягкий покладистый характер, наивная восторженность, смешливость, а главное, чистота. А как Нинон на него смотрела! Снизу вверх влюблёнными глазами, преданно, с обожанием, а ещё каждую его фразу воспринимая как гениальное изречение. Он и сам рядом с ней помолодел и чувствовал себя почти юношей.

И почему только зрелые мужчины увлекаются совсем юными девушками?

Вадим привык к быстрым победам у женщин, но Нинон оказалась пока неприступной. Они встречались уже почти два месяца. На его предложения зайти к нему на чашечку кофе в холостяцкую комнату на Солянке Нинон всегда отвечала отказом и тут же говорила, что ей пора домой. Он покорно шёл провожать её до подъезда, но дальше долгих сладостных прощальных поцелуев он продвинуться, как ни старался, так ни разу не смог. Это его огорчало и подзадоривало одновременно. Вадиму захотелось добавить такую Цацу – «домашнюю» девочку – в свою «коллекцию».

Узнав сегодня утром, что ни Муси, ни родителей дома не будет, он решил, что «час пробил».

Когда Нинон открыла ему дверь в лёгком халатике, разрумянившаяся, с кичкой на голове, она ему показалась такой беззащитной и родной, а себя он почувствовал просто негодяем и решил подарить цветы и сразу же уйти. Но внезапно Вадим ощутил резкую боль в груди слева, которая моментально прошла. Ну а когда Нинон трепетно наклонилась над ним и он вдохнул её запах – запах чистоты и детства, он понял, что держит своё счастье в руках и никому никогда её не отдаст.

Вадим начал действовать решительно. Сначала устроил правильное освещение, включив все светильники, и даже зажёг толстую красную свечу в старинном бронзовом подсвечнике, задёрнул шторы на окне и включил магнитофон. Приятный мужской голос запел на французском языке. Вадим подошёл к Ниночке, сел рядом, заглянул в глаза, обнял и сказал:

– Нинон, зачем нам куда-то идти? У тебя так хорошо!

Он выключил свет – осталась только гореть свеча. По стенам и потолку заиграли порывистые тени.

В таинственно-романтичном мягком свете одинокой свечи, проникая в сердце девушки, звучал страстный грассирующий голос далёкого Ива Монтана.

Через проём косо зашторенного окна все предметы, и Цаца, и Вадим – всё слабо озарялось таинственным, робким, мерцающим светом от уличного фонаря, молодого месяца и звёзд в вечернем ясном небе. Незнакомая музыка наполняла всё пространство вокруг густыми, как мёд, мелодичными, чувственными звуками:

– La vie eu rose! – Цаце казалось, что эта песня написана про неё.

Вадим нежно поцеловал девушку и зашептал, будто вторя песне:

– Ты чудо, чудо! Ты такая красивая, одежда тебя только портит!

И с этими словами он потянул за бантик, стягивающий халатик на талии Цацы.

– Тс-с-с, только не пугайся! Я никогда тебя не обижу! Ты веришь мне? Всё будет хорошо!

Он целовал её в глаза, а правой рукой ловко расстёгивал крючочки под трепещущей спинкой девушки. Мгновение – и Цаца оказалась без одежды, как конфетка без фантика.

Эту мелодраматическую картину довершали розы. Они рассыпались по тахте, образуя вокруг девушки благоухающую рамку.

Цаца обвела взглядом привычную комнату и не узнала её. Этнический рисунок на шторах при свете свечи ожил, и «пляшущие человечки» задвигались в завораживающем ритме, увлекая за собой комнатные традесканции, извивающиеся по стене зелёными лианами. Цацу будто бы обволакивало облаком, сотканным из музыки, света, чувственных голосов на непонятном языке и прикосновений её любимого.

Сама любовь умоляла, взывала страстным, возбуждающим голосом неизвестного Цаце певца француза Жака Брейля:

– Ne me quit pas! Не покидай меня!

Чувства захлестнули Цацу, и она, покорённая скорее призывами своего сердца и музыкой, чем нетерпеливыми ласками Вадима, отдалась власти мужчины…

Когда он ушёл, она ощутила, что, как ни странно, никакая такая неземная страсть, о которой она мечтала и о чём пел Ив Монтан, на неё не обрушилась. Нет. Она ничего приятного не почувствовала: только щекотку, неловкость за своё некрасивое бельё, непривычное ощущение тяжести чужого тела на себе с тяжёлым, как у животного, прерывистым дыханием и ещё даже небольшую боль. Но главное – это стыд и за себя, и за него.

Розы, смятые и сломанные, валялись на тахте и на полу, но одна уцелела, случайно завалившись под кресло, где лежала нетронутая. Цаца сначала обрадовалась, обнаружив её, но, когда она поставила цветок в вазу с водой, роза показалась ей печальной и одинокой.

Цаца поплакала. Ну, думала она, всё приятное, о чём все говорят и пишут в романах, обязательно произойдёт с ней позже. Но вместе с тем у неё в душе появилось смутное подозрение, что она что-то непоправимо испортила в своей жизни.

На другой день она переехала жить к Вадиму на Краснохолмскую набережную, в большую комнату коммунальной квартиры. Всё там Цаце показалось чужим: и непривычно высокий потолок с лепниной, и большие, в замазке оконные рамы – за ними вид на крыши, и старинный массивный буфет, и фотографии Высоцкого и Хемингуэя в рамках на стене над огромной, как «аэродром», тахтой под тёмно-красным покрывалом. Но главное, вся комната пропитана какими-то незнакомыми, будто враждебными запахами.

В первый раз, когда Цаца осталась в комнате одна (Вадим вышел на кухню), какой-то внутренний голос будто спросил её, зачем она тут, а Высоцкий с портрета ободряюще подмигнул ей, как бы говоря: «Не дрейфь, прорвёмся!»

Каждый вечер Вадим приходил и сразу, сняв в передней плащ и длинный клетчатый синий мохеровый шарф, бросался к Цаце. Но не обнимать и целовать, чего она от него ждала, а укладывал её, как куклу, на «аэродроме», спускал с неё трусики и, пока она от испуга хлопала глазами, быстро овладевал ею со словами: «Моя киса!» Потом Вадим с удовольствием ужинал, потом валялся на тахте, болтая или рассеянно глядя в телевизор, и обязательно ещё несколько раз за вечер укладывал Цацу в постель. И всегда у неё появлялось доставлявшее Вадиму дополнительную остроту ощущений выражение покорной готовности и почти детского простодушия.

И так каждый день. Постепенно Цаца начала бояться этих моментов.

Почему?

Вадим был первым мужчиной в её жизни, и она наивно полагала, что эти его импульсивные телодвижения и есть «восторги любви». Но Цаца так любила Вадима, что не хотела ничем его огорчать.

«Ну, пусть делает со мной всё, что ему хочется», – думала она. Нина совсем не испытывала того, что испытывал Вадим. А он хотел только физического успокоения и быстро достигал его.

Нина полагала, что все мужчины – натуры грубые и они могут искать одного лишь чувственного наслаждения, к которому не примешивается возвышенное чувство, но она интуитивно догадывалась, что оно-то и есть нечто завершающее.

Замужняя жизнь Цацы протекала в каждодневных заботах и казалась ей весёлой и необременительной, пока вскоре не выяснилось, что она беременна.

Тогда в один из вечеров в их комнату на Краснохолмской набережной в срочном порядке, как скорая помощь, приехали матери Цацы и Вадима. Они виделись в первый раз и придирчиво оглядывали друг друга.

Мать Цацы, Валентина Михайловна, как всегда, шикарно и модно одета: шуба из опоссума, дорогие сапоги, вся в золотых украшениях. Мать Вадима, Галина Алексеевна, поразила Цацу экстравагантностью: волосы выкрашены в яркий фиолетовый цвет, а на жирном указательном пальце кольцо с огромным чёрным камнем, похожим на кусок могильного гранита.

Они обе – и мама, и свекровь – стали уговаривать Цацу немедленно сделать аборт, в голос утверждая, что детей сейчас иметь не время. Свекровь безапелляционно объяснила, что в этой комнате прописан не только Вадим, но и она, но проживает временно у мужа. Мол, её сыну вообще лучше не иметь детей. Сделав страшные глаза, она намекнула о какой-то сестре в сумасшедшем доме.

Мать Нины вторила ей, поджимая тонкие губы, что сейчас о ребёнке не может быть и речи, Ниночке надо сначала окончить институт. Она с любопытством разглядывала обстановку в комнате, одобрительно отмечая дорогую радиосистему и телевизор последней модели.

Разговор происходил во время «дружеского» чаепития за столом.

Виновница встречи сидела, вжавшись в стул. Она не понимала, что происходит. Вначале Цаца с надеждой заглядывала в глаза маме, мужу и свекрови, но натыкалась на каменные лица – они взирали на неё чужими, раздражённо-осуждающими глазами. Обе матери считали её страшно виноватой, что она так неосмотрительна и теперь им, оторвавшись от важных своих дел, приходится решать созданную глупой Цацей проблему. А что думает она сама, их вообще не интересует.

Цаца впала в тупое оцепенение и сидела с опущенной головой, зажав детские кулачки под столом и сосредоточив всё внимание на руках. А руки, как отдельные живые существа, беспокойно двигались по скатерти.

Мать Вадима методично разглаживала камнем кольца фантик конфеты «Алёнка», будто хотела стереть изображение голубоглазой девчушки в белом платочке. Мать Цацы позванивала о чашку с чаем висюльками золотого индийского браслета. Вадим нервно мял острыми пальцами фантик от конфеты «Южная ночь».

Цаца взглянула на мужа и не узнала. Лицо будто из дерева, нос тонкий-тонкий, длинный-предлинный. Да он похож на очкастого Буратино, который давно окончил университет и состарился.

Вадим во время разговора молчал, а потом вдруг резко вскочил и, злобно сверкая на мать глазами, сказал, что аборт, конечно, необходим, но завтра они с Нинон подадут заявление в ЗАГС.

Он сдержал слово. Они поженились.

А перед свадьбой Цаца сделала аборт в районном роддоме. Воспоминания об этом были настолько непереносимы, что память Цацы их сохранила не как реальность, а как кошмарный, страшный сон.

Холодное утро. Слышно, как где-то дребезжит трамвай. В небе над головой вместо солнца – огромная старая неисправная люминесцентная лампа, как в школьном актовом зале во время панихиды по завучу. По незнакомой улице, будто по коридору, идёт в роддом Цаца, рядом с ней Вадим и Даша. Они, чтобы отвлечь Цацу, делано шутят и травят анекдоты. Нина громко смеётся, делая вид, что ей весело и не страшно.

Вдруг солнце ярко вспыхивает, с шумом открывается большая парадная дверь, и на крыльце появляется процессия. Впереди, как мадонна с младенцем, юная мамаша с новорождённым, завёрнутым в белый конверт из кружев и розовых лент. Рядом, бережно её поддерживая, гордый отец ребёнка, а за ними торжественно толпится родня.

У Цацы глаза заволокло слезами. Она кричит: «Бежать, прочь отсюда!» – и поворачивает назад.

– Идём, идём! Сюда, за угол. На аборт в полуподвал. – Это Даша тянет её за рукав. Цаца кидается к Вадиму, а вместо него стоит какой-то сутулый длинный старик без лица и смотрит себе под ноги.

Она спускается по ступеням, открывает железную дверь и… оказывается в пыточном застенке, где её начинают унижать и истязать. Вот медицинская сестра в грязном халате и почему-то в калошах, похожая на объевшегося навозного жука, отбирает у Цацы все вещи, даже трусы, а потом, покрикивая и ругаясь, скребёт её самое нежное место тупой бритвой. Закончив экзекуцию, она швыряет в Цацу грязную, застиранную, в жёлтых пятнах пелёнку, которая превращается в такие же грязные слова: «Пошла в 21-й кабинет. Следующая б…, заходи!» – и выталкивает Нинино тело в коридор, где стоят очередные жертвы.

Душа и тело Нины разделились – тело её, превратившись в какой-то предмет, движется на конвейере неумолимо прямо в ад, а душа Цацы откуда-то сверху, с потолка наблюдает, что происходит с телом. Оно лежит, распластанное на гинекологическом кресле, а толстый усатый врач, как палач, терзает его и потрошит, почти вживую, и похотливым голосом приговаривает:

– Ну вот ещё, на вас, б…, наркоз расходовать! Не барыни, потерпите! Будешь, будешь ещё давать мужичкам! Вот бабы – ну просто кошки!

Боль становится невыносимой, и Цаца вгрызается зубами в запястье своей правой руки и чуть не ломает зуб, натыкаясь на золотое обручальное кольцо, которое ей утром подарил Вадим.

– Они убивают мою Алёнку! – слышит Цаца свой истошный крик и теряет сознание. Резкий запах нашатыря и команда: «На каталку, живо!» – возвращают её в реальность.

Через два дня Цаца уже сдавала зачёты в институте. Потом она простудилась, перенесла болезнь на ногах и приобрела хроническое заболевание придатков на всю оставшуюся жизнь.

Цаца с Вадимом скромно расписались в районном ЗАГСе. Свидетелями были его друзья – супруги Туркины. Дашу Цаца не пригласила. Отмечали это событие вчетвером в модном кафе «Метелица» на Новом Арбате.

Цаца чувствовала себя так нелепо среди этих взрослых людей в кружевном выпускном платьице с куцей фатой, которую она сама себе накануне купила. Новоявленная невеста за столом от стеснения выпила много шампанского, а потом две рюмки водки, от чего сначала ей всё казалось ужасно смешным, а потом враждебным. Особенно длинные носы гостей и Вадима. Эти Туркины, как пара породистых, ухоженных гончих собак на выставке, одну из которых уже наградили медалью (на груди на цепочке висели часы-кулон), неодобрительно раздували ноздри длинных носов. Цаца, указывая на Вадима тоненьким пальчиком, выкрикивала:

– Ты Буратино! Буратино! Я знала семейство Буратино! Где мой Пьеро? – Она вскочила на стул и, вытягивая высоко вверх тоненькую ручку с зажатой в кулачке салфеткой, изображая девочку с конфетной обёртки, крикнула Туркиным: – А ну-ка отними! – И залилась нервным смехом, переходящим в слёзы. Вадим пытался её усадить. Она ловко вырвалась и, будто испугавшись чего-то, побежала к эстраде, подражая кукле, размахивала руками, будто их дёргают за ниточки, и отрывисто декламировала нараспев тоненьким голоском какую-то явную чепуху: – Я Мальви-и-на! Мальви-и-на! Мои голубые шёлковые волосы обрил Карабас Бараба-ас! Я в речке утопилась! Но меня Тортилла спасла!