Текст книги "Его величество случай. Роман в рассказах"

Автор книги: Татьяна Медиевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

И тогда она сама удивилась своему неожиданному поступку – Нина подошла к мальчишкам и громко, с вызовом сказала:

– Я не боюсь ужа, дайте его мне!

После чего решительно протянула руки к рыжему гогочущему мальчишке с ужом в ладошке. Рыжий до этого момента кривлялся, паясничал: сучил, как журавль, длинными ногами, приплясывал, улюлюкал, скалил редкие зубы, веснушчатым лицом корчил страшные и смешные рожицы. Но после слов Нины он замер как вкопанный. Все оторопели и уставились на Нину.

Рыжий в оглушающей тишине осторожно, медленно положил в Нинины ладони прохладный клубочек почти замученного ужика. Мгновение, и уж зашевелился, поднял головку и открыл глазки. Девочке показалось, что его змеиный взгляд задержался на ней, и мелькнуло красное жало. Все оцепенели, с вожделением ожидая, что сейчас будет. Лицо и руки Нины налились кровью, она чувствовала их нестерпимый жар, казалось, что слёзы в глазах сейчас закипят. И когда она в последнем усилии, чтобы не упасть, напряглась, как пружина, Рыжий выхватил у Нины ужа, моментально засунул его в карман брюк и с громовым воплем: «Пошли малышню пугать!» – убежал. А за ним и остальные. Все поняли, что «представление» окончено и ничего интересного больше не будет.

Когда субботник закончился, Нина незаметно отлучилась в туалет тщательно отмывать руки. Но, сколько она ни намыливала их школьным хозяйственным мылом, ей всё казалось, что ладони пахнут гадкой змеёй, а на пальцах мерещились уже вскакивающие бородавки.

После этого случая одноклассники к Нине относились настороженно: мальчишки её никогда не дразнили и не задирали, а девчонки сторонились и считали гордячкой.

Однажды летом, года три назад, в жаркий июньский день, папа Нины пораньше приехал с работы и они, как всегда, пошли купаться.

В лесу после ежегодного весеннего паводка всегда оставалось около десятка маленьких неглубоких прудиков – бочажков. Папа с дочкой направились к самому большому и глубокому из них, под названием Пятка – пятый по счету. Вода в озерцах всегда прозрачная и тихая, и в ней, как в зеркале, отражались зелёные кроны деревьев с просветами голубого неба.

Низко, как сказочные эльфы, кружат парами редкие синекрылые стрекозы. Дно покрыто мелким песочком или зелёной травкой.

Нина с папой весело идут босиком по лесной дорожке, размахивают полотенцами. Дочка подпрыгивает и приплясывает, а папа поёт. Нинин папа прекрасно атлетически сложён, ну просто как греческий бог. А ещё у папы чудный голос – прекрасного тембра тенор. Гуляя в лесу, он всегда распевает арии из опер и неаполитанские песни, такие как «О sole mio!» и любимая Нинина «Влюблённый солдат». А когда доходит до слов: «Oje vita, oje vita mia, oje cuore di guesto cuore… – тебе я, одной тебе я и сердце, и жизнь вручаю…» – Нина начинает весело маршировать и громко подпевать.

Папа с дочкой часто проводили время вместе: ходили за грибами, катались на велосипедах и даже ездили на дальнюю рыбалку на речку Ворю.

В тот день Нина с папой пришли на пруд и с разбегу бросились в воду. Вволю накупавшись, они выскочили на полянку на берегу и, как всегда, стали кувыркаться, скакать на одной ножке, делать шпагаты, мостик, колесо и даже сальто. Они резвились и кричали громко:

– Тра-аль-ля-ля, траль-ля-ля!

Ах, как весело им было!

И вдруг Нина заметила у себя на правой пятке с наружной стороны какой-то черный шнурок. Пригляделась – это оказалась присосавшаяся пиявка.

Ужас! Нина вскрикнула так громко, что сорвала голос, и от страха помчалась куда глаза глядят. Папа сначала оторопел, но потом быстро сообразил, в чем дело, и погнался за дочкой. Чтобы остановить, пришлось ему даже сбить ее с ног. Когда пиявка присосалась, боли она не почувствовала, но было ужасно гадко, омерзительно, противно.

Папа отодрал пиявку и стал давить ее своей огромной пяткой на тропинке, приговаривая:

– Вот, вот, смотри – нет, нет больше пиявки, успокойся, не плачь!

Он её действительно раздавил, даже мокрого места не осталось, вот силища! Нина всё ещё дрожала от пережитого страха, но была счастлива, что папочка её спас. И вот всё – страх позади, слёзы высохли, и папа с дочкой пошли домой на дачу. Там их ждала любимая бабушка Лёля – папина мама. Она уже приготовила ужин и набрала с грядки каждому по блюдечку первой клубники.

Зачем же сейчас на Рижском заливе девочка в такую пору, когда весь лагерь спит, отправилась на берег моря?

Нина решила проверить свою смелость: искупаться одной ночью в море, и не просто окунуться в воде, а заплыть далеко – до пятой мели, где глубоко – вода выше подбородка и даже «с головкой».

Вот какую задачу она себе поставила. Никого вокруг – одна. Чтобы подбодрить себя, Нина громко и звонко запела:

– Капитан, капитан, подтянитесь, только смелым покоряются моря!

Ночью на море спасенья ждать не от кого. Нина хотела проверить свою взрослость и самостоятельность. Девочка была уверена, что у неё всё получится. Она как будто всё предусмотрела, когда бродила по берегу вдоль морской кромки в поисках янтаря, заходила глубоко в воду, проверяя, нет ли на дне ям.

И вот сегодня решилась!

Тёмные кусты обступили девочку. Не видно неба, только белеет тропинка. Скорее надо пройти это мрачное место. Вот наконец кончились кусты, и уже сквозь чёрные стволы сосен светлеет полоска пляжа и мерцают море и небо.

И в тот момент, когда Нина ступила на пляж, как по волшебству, из-за единственной тучки вышла луна и развернула прямо перед ней на море широкую сверкающую дорожку, как бы приглашая вдаль. На песке рельефно заиграли перекрёстные тени от двух сосен справа, а за девочкой вытянулась её длинноногая тень с ушками и с крыльями от раскинутых в порыве восторга рук. Нина себя представила бегущей по волнам. Небо и море от лунного света стали ещё огромнее, а ветви сосен казались обсыпанными светящимся серебряным инеем. Далеко слева равномерно, придавая ритм всей картине, мигал зелёный глаз маяка.

Празднично, светло, широко, тихо.

Нина скинула шлёпанцы, ступни охладил сыроватый песок. Она пришла на своё привычное место, где загорала днём. Огляделась. Конечно, всё то же, но ночью совсем по-другому – таинственно и величественно.

Нине стало казаться, что тишина звучит как торжественная музыка и она смотрит на бухту сквозь тонкий тюль туманной занавески, расписанной Создателем акварельными небесными красками. А краски эти разведены не водой, а молоком. Море с небом будто играли мельчайшими оттенками синего, голубого, лилового, зелёного и коричнево-золотистого, которые на глазах менялись и переходили один в другой. Восторг наполнял душу.

«И совсем не страшно!» – думала Нина.

Она быстро разделась, повесила вещи на сухую корягу и вошла в воду. Поёжилась от поднимающегося по ногам холода и твёрдо продолжила путь. Довольно долго пришлось идти до второй мели, где вода достигала бёдер. Наконец она поплыла.

Нина с замиранием сердца от свободы в морской стихии, с высоко торчащей из воды головой устремилась ученическим брассом к третьей мели, где вода по грудь.

Ветра нет, слышен только плеск воды. Постепенно она начала уставать. Девочка время от времени касалась ногами дна. Ей надо плыть дальше, к четвёртой, а затем и к пятой мели, где дна не достать.

Оглядываться Нина боялась, зная, что до берега далеко и если оглянется, то испугается. Девочка смотрела то на морские волны, отражающие свет луны, висящей в левом углу высокого безоблачного звёздного неба, то на мигающий зелёный маяк, то на тёмные очертания леса, обрамляющие края бухты.

Нина остановилась передохнуть, а вода уже по грудь. «Пожалуй, хватит! – решила девочка. – Ещё чуть-чуть и пора возвращаться!»

Она уже себе доказала, что смелая. Нина досчитала до десяти, двигаясь плавно, как лягушка, остановилась и резко повернулась лицом к берегу. «Боже, как далеко берег!» – подумала Нина и устремилась в обратную сторону.

Но странно. Она сильно бултыхала в воде и ногами и руками, но берег не приближался. Ей казалось, что она столько проплыла и уже должна коленями коснуться дна, а вместо этого у неё создаётся впечатление, что она топчется на месте.

Что это значит? Нина испугалась. Происходило что-то непонятное. Почему берег остаётся так далеко? Ей вдруг стало холодно. Нина поднажала что есть мочи и немного продвинулась вперёд. Вот она временами уже достаёт до дна. И хотя берег стал явственно ближе и уже различаются повешенные на корягу её халатик и полотенце, всё равно странно, почему, несмотря на все усилия, так медленно приближается берег.

И вдруг Нина поняла, что, пока она так долго была в воде, наверное, начался отлив. И её медленно, но верно относит обратно в море. Этого Нина предвидеть не могла. Она отчаянно боролась и уже почти добралась до второй мели, где вода по колено, но волна коварно оттаскивала Нину назад.

Девочка не сдавалась. Нина несколько раз почти оказывалась на берегу: она цеплялась за песок теряющими силу пальцами, но безуспешно.

Нина пыталась угадать ритм отливающей волны, чтобы обмануть её и не дать себя унести обратно в море. И это ей наконец удалось. Совсем обессиленная, девочка выбросилась на берег и проползла по песку подальше от воды.

Она отдышалась. Затем встала и, вздохнув с облегчением, что всё позади, направилась к своим вещам.

Вдруг прямо перед собой Нина увидела такое, что чуть не закричала. На песчаном пляже в нескольких метрах от неё лежат рядом двое: мужчина и женщина. Они вытянулись в одинаковых позах на животе, подперев головы руками, согнутыми в локтях, лица обращены в морскую даль.

Нина замерла. Они не двигались. Девочка пригляделась: на них четко виднелись купальные костюмы, что её немного успокоило, потому что Нина ещё и панически боялась голых.

В детстве, когда девочке было пять лет, они с бабушкой прогуливались днём в парке ранней весной. Прохожий, поравнявшись с ними на аллее, внезапно остановился и распахнул длинный чёрный плащ, надетый, как оказалось, на совершенно голое тело. Увидев ужас в их глазах, он с диким хохотом убежал прочь.

«Странно, что эти неподвижные фигуры очень крупных размеров, как изваяния, ну просто исполины. Жутко – ну и парочка! – лежат и загорают под луной, на море любуются!»

И тут Нина догадалась, что это были… скульптуры из песка! Вчера в лагере говорили, что будет конкурс песчаных скульптур.

Девочка перевела дух и посмотрела на изваяния из песка уже более спокойно. И носики, и глазки, и грудка в лифчике, и ложбинки вдоль позвоночника на спинах, и пальчики на руках и ногах – как настоящие, а волосы у женщины ниспадают на плечи длинными локонами, а у мужчины стоят ёршиком. И оба блестят как обливные, будто только что после купания.

– Ну как живые! Классно вылеплены! Взгляд-то слепой, конечно, но… – И Нине показалось, что они смотрят прямо на неё немигающими глазами.

«Ой, а вдруг они оживут и схватят меня? – подумалось девочке. – Вот, оказывается, где прятался страх!»

У Нины перехватило горло, но она и не думала кричать, а опрометью помчалась по тропинке в лагерь. Пролетела по лестнице и вбежала в спальную.

Все спят. Никто ничего не заметил. Нина сняла с себя мокрый купальник, обтрусила на пол ступни от песка и юркнула под одеяло.

У девочки стучали зубы – или от холода, или от пережитого страха, и она никак не могла унять дрожь, сотрясающую всё тело. Нина накрылась одеялом с головой и стала усиленно дышать. Это помогло, и она начала согреваться. Но от перевозбуждения уснуть долго не могла.

Что же случилось? Она лежала, закутавшись, и твердила себе: «Я доказала, доказала!»

«Что доказала?» – будто спрашивал кто-то другой.

И с этой мыслью девочка наконец заснула.

Утром Нина, как все дети, встала, умылась и пошла на пионерскую линейку. Перед тем как идти в столовую на завтрак, девочка забежала в палату, достала завалившийся под кровать свой влажный, весь в песке купальник, отряхнула и, прополоскав, повесила сушиться.

Только этот купальник и напоминал Нине про ночное приключение. Только он знает её тайну, он свидетель и доказательство её подвига.

После этого случая у Нины прорезался аппетит. Раньше она всегда плохо ела, и взрослые часто её ругали за ковыряние в тарелке. Теперь девочка стала много и с удовольствием есть почти всё, чем кормили в столовой. Особенно ей полюбился полдник – огромные куски черничного пирога со сметаной и кружка парного молока с подшефной заводу фермы.

Когда накануне отъезда в Москву Нина собирала вещи, она с удивлением обнаружила, что вся её одежда стала настолько мала, что смотрелась на ней как натянутая на барабан, который вот-вот лопнет. Девочка превратилась в девушку. Нине казалось, что её тело просто вылезает из сарафана, как тесто из квашни, а подол неприлично еле прикрывает совсем не худую попку. Она не понимала, что за время отдыха сильно поправилась – на семь килограммов – и даже подросла на четыре сантиметра. От таких перемен было очень неудобно, поскольку других вещей у девочки не было. Любимый купальник Нины тоже стал совершенно мал и очень больно врезался в тело. Ей было жаль его совсем выбрасывать.

Когда в последний день в лагере Нина отправилась на пляж попрощаться со своей любимой бухтой, ей захотелось что-нибудь оставить морю на память. И она подошла к кустам, растущим близко к воде, и повесила на них свой купальник. Девочка аккуратно расправила его на ветках. Два кусочка ситцевой ткани, оранжевой в чёрную полоску, издали смотрелись как два экзотических цветка. Нина оглядела в последний раз знакомые и полюбившиеся места, и ей живо представилось, как однажды, когда на бухту опустится ночь и замигает зелёный глаз маяка, вдруг из воды выйдет прекрасная русалочка, увидит купальник и унесёт его в морское царство, нарядится и закружится с принцем в вихре вальса…

«Хотя зачем русалочке купальник? Бред какой-то! Пора взрослеть!» – подумала Нина, когда услышала звуки горна, трубящего об окончании последней смены уходящего навсегда последнего лета её детства.

Цаца

Повесть

Давайте говорить о странностях любви

(Другого я не мыслю разговора) А. С. Пушкин

1

В начале была музыка… Нина Юрьевна случайно оказалась на концерте в Политехническом музее и услышала романс из своей далёкой и прекрасной юности.

Она слушала и не понимала, что происходит. Всё вокруг: праздная публика, жеманный певец, театрально заламывающий руки с накрахмаленными манжетами, скрипящие сиденья, дамочка по соседству, заполошенно ищущая номерок в сумочке, и готовая зарыдать романтическая поклонница не первой молодости – вдруг унеслось куда-то прочь.

Нина Юрьевна осталась наедине со своими воспоминаниями…

На призыв мой тайный, страстный,

О друг мой прекрасный,

Выйди на балкон.

Как красив свод неба атласный,

И звёздный, и ясный,

Струн печален звон…

Она вспомнила тёплую южную ночь, молодого человека – кажется, его звали Пеппино, склонившегося над ней, его правильные черты лица, густые чёрные брови и глаза… Большие и удивлённые зрачки, в которых разгоралось пламя любовного томления, неги.

Это было бог знает сколько лет тому назад. Лучше и не вспоминать.

Но когда концерт окончился, зал взорвался аплодисментами. Нина Юрьевна очнулась, увидела себя в зеркале и поняла, что немолодая, комкающая платок дама в наряде от Диора и заполошенно ищущая номерок женщина – одно и то же лицо. Это она, Нина Юрьевна, пытающаяся бежать от своего прошлого, воспоминания о своей беззаветной и далёкой любви.

Оказывается, все эти годы, прошедшие после событий тех дней, никуда не исчезли. Всё живо. Только она, Нина Юрьевна, старательно заметала следы, меняла наряды, причёску и свою жизнь, чтобы уйти от неумолимой поступи судьбы. И вот она, судьба, нагнала её в Политехническом, в самое неподходящее для этого время.

Нина Юрьевна вытерла платочком слёзы, высморкалась, постаралась отогнать от себя навязчивые воспоминания минувших дней: мазанку, море, плещущее возле ног, звёзды, песню, слова которой она, казалось, навсегда забыла, – взглянула на себя в зеркало в вестибюле и… зарыдала!

Первым делом всплыло имя Пеппино. Очень странное. Пеппино звали мальчика, юношу, с которым она познакомилась во время отдыха в Крыму, где Нина Юрьевна, а тогда Ниночка, отдыхала со своим мужем Вадимом.

Пеппино, как и Ниночке, было девятнадцать.

Они вместе загорали на пляже, дурачились, шутили. Ниночка – растянувшись на нагретом надувном матрасе, а Пеппино – устроившись рядом, кажется, просто на гальке, даже без подстилки. Палило солнце, шумело море, слышались голоса загорающих и купающихся. А они лежали и просто болтали. Ни о чём.

Они никогда не говорили о своих чувствах.

Просто каждое утро Ниночка с мужем приходила, как все, на пляж. Муж надувал два матраса, брал ласты и маску и уходил в море. Ниночка устраивалась загорать и открывала на первой страничке книжку «Три товарища» Ремарка.

Потом сразу же появлялся Пеппино. Ей казалось, что он был чем-то похож на героя русских сказок: высокий, плечистый, русоволосый, сероглазый, немного развязный, с чудесной нагловатой улыбкой для всех, но с Ниночкой он был нежен и робок. А когда часа через три и всегда вдруг неожиданно появлялся муж, то он грубо, но шутливо прогонял Пеппино с места: «Брысь!» – и Пеппино, не переставая шутить и острить, ложился подле Ниночки прямо на гальку.

Ниночка чувствовала, что муж всегда своим приходом разрушал какую-то душевную гармонию, в которой находились они с Пеппино. Странно, но Вадим, конечно догадываясь, что Нине хорошо с Пеппино, не злился.

Пеппино (на самом деле Павел) на неделю раньше приехал в Крым на море на каникулы с тремя приятелями. Устроились в комнате по рублю за койку у оборотистой хозяйки, приспособившей для курортников все имеющиеся у неё во дворе углы – от сарая до курятника.

В одно прекрасное утро Пеппино вышел во дворик умыться и остолбенел: незнакомка набирала в узкие ладони воду и, умываясь, пританцовывала и смеялась, как серебряный колокольчик. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь густую резную листву винограда, блестела и переливалась вода из крана, осеняя незнакомку радужными брызгами. Она с такой грацией подпрыгивала и всплёскивала руками, что Пеппино не мог отвести от неё глаз – так и стоял как вкопанный. Время замедлилось…

Незнакомка обернулась, взглянула на него с сияющей улыбкой и помахала полотенцем…

Когда их взгляды встретились, Пеппино показалось, будто его подхватила неведомая волна и она несёт его к счастью.

– Привет! Я – Нина! – услышал он её голос.

– Пеппино, – ответил он и почувствовал, как покраснел.

«Это фея!» – подумал он.

– А мы вчера приехали с мужем поздно вечером и пока здесь ничего не знаем. Далеко ли здесь пляж? А рынок, а магазин? – Фея засыпала его прозаическими вопросами.

Да, она ему напомнила фею из сказки «Дюймовочка», такая же хрупкая и так же смешно всплёскивала при разговоре тоненькими ручками, будто крылышками. Пеппино не верилось, что у феи есть имя – Нина.

«Ну хорошо, пусть будет Нина, но только бы она не исчезла», – подумал Пеппино и поспешно ответил:

– Здесь всё близко, я всё-всё вам покажу.

Фея поблагодарила и резко, как в пируэте, повернулась к нему спиной и исчезла.

Будто в замедленной съёмке под чудесную музыку, Пеппино увидел, как её темные волосы, собранные хвостиком на затылке, медленно качнулись и рассыпались живой лёгкой волной по загорелым худеньким плечикам. Мелькнул короткий голубой сарафан, ладно сидящий на тоненькой фигурке со стройными ножками с маленькими ступнями, обутыми в крошечные, будто кукольные, босоножки, и…. «видение» пропало.

Это чувство полёта, к счастью, он уже испытывал давно, в самом раннем детстве, в доме ныне покойной своей бабушки. И именно бабушка, которая в молодости преподавала итальянский язык в университете, называла внука не Павликом, как мама, а Пеппи – Пеппино. Мама запрещала ей так его называть. Но бабушка не любила маму, считая, что невестка погубила гений её сына.

Когда Пеппино приходил к бабушке, она доставала из комода старинную музыкальную шкатулку и торжественно ставила её перед внуком на стол. Павлик с замиранием сердца заводил механизм, открывалась лаковая крышка, и под райские звуки появлялась прелестная куколка-балерина в розовой кружевной пачке. Она медленно вращалась на одной ножке под музыку. Но когда мелодия умолкала, крышка мгновенно закрывалась. Павлик начинал плакать. Бабушка гладила его по головке, улыбалась и убирала шкатулку обратно в комод.

Пеппино стоял поражённый и не отрываясь смотрел на деревянную крашеную дверь мазанки как на шкатулку, за которой пропала его фея.

Через некоторое время из этой двери вышел высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти или сорока, с седеющими висками и с острыми, но благородными чертами лица.

«Он же старик!» – подумал Пеппино.

Мужчина шёл бодрой пружинистой походкой, а на плече у него болтались ласты и маска для подводного плавания.

Фея Нина следовала за ним с яркими пляжными полотенцами и авоськой с фруктами и книжкой. Она улыбнулась Пеппино и сказала:

– Вадим, познакомься. Это наш сосед – Пеппино. Он приехал сюда неделю назад и обещал рассказать нам, где тут что.

Муж феи, посмотрев на Пеппино приветливо и весело, сказал:

– На пляж? Ну веди!

Пеппино взял у Нины авоську, и они втроём отправились к морю. По дороге Вадим расспрашивал Пеппино про особенности морского дна, есть ли поблизости места для подводной охоты, хвастался, как он в прошлом году в Пицунде подстрелил огромного морского ската, и пошутил, что если рыбы не будет, то можно и на русалок поохотиться.

Пеппино с деланой заинтересованностью поддерживал разговор, но думал только о том, что фея тут, рядом. Нина шла позади них, но чуть медленнее. А когда они сильно удалялись, Пеппино чувствовал это спиной и невольно останавливался. И тогда Вадим кричал:

– Нинон, не отставай!

Так он узнал, что у феи есть ещё одно имя – Нинон, которое ей, по его мнению, ну совершенно не подходило.

Они пришли на дикий пляж. Мужчины надули матрасы. Муж феи, взяв маску и ласты, крикнул: «Пока!» – и был таков.

Нина огляделась. Бухту обступали причудливые силуэты гор, зеленели виноградные долины, голубело и искрилось море.

Пеппино, не отрывая взгляда от феи, сказал:

– Посмотри! Это гора Лягушка.

– Чудно! Какая большая. Это скорее жаба, – ответила фея.

– Нет, гора Лягушка, видишь, она будто замерла перед прыжком в море на зернистой гальке, а лапкой пытается поймать маленькую, как комарик, лодочку, в которой плывёт контрабандист, – на ходу стал придумывать Пеппино. – Здесь столько всего интересного: Новый Свет, грот Шаляпина, Голицынская тропа, Зелёная бухта и даже в скале завод шампанских вин, где делают «Новосветское шампанское», – запинаясь от нахлынувшего волнения и пытаясь по привычке произвести впечатление, рассказывал ей торопливо Пеппино.

Он замолчал и вдруг услышал как музыку мерный шум набегающих волн, резкие крики чаек, детский и женский смех. Нина улеглась на матрас загорать. Пеппино постоял в задумчивости, а потом присел рядом на корточки и стал любоваться своей феей. Как шел ей темно-синий купальник в редкий красный горошек и с красной каёмочкой с бантиками на плавках и лифчике. Фигурка точёная, кожа нежная, со слабым золотисто-молочным подмосковным загаром. Пеппино смотрел на неё и чувствовал, что ничего в жизни прекраснее не видел. Вокруг его феи в солнечных лучах рождались дивные линии, создавая как бы образ идеальной женской фигуры. Он вдруг оробел и боялся болтовнёй ей наскучить. Его захлестнула волна нежности и умиления, захотелось о ней заботиться, как о младшей сестрёнке.

– Нина! – сказал он. – Надо переворачиваться, а то обгоришь!

Пеппино в шутку медленно стал сыпать ей в ложбинку вдоль спины меленькие камушки пляжной гальки. Нина затаилась, помедлила, хотя он видел, что ей щекотно, и вдруг с возгласом «Купаться!» помчалась к морю.

Пеппино, замирая от восторга, смотрел, как фея, словно на крыльях, влетела с разбегу в море, и на мгновение мельчайшие водяные капельки вокруг неё образовали радужное сияние. Он будто ощутил за спиной крылья и с радостным возгласом «Нина, я тебя обгоню!» бросился в эту радугу к своей фее.

Они плавали наперегонки, весело дурачились в море, брызгались и резвились, и весь мир казался им удивительно прекрасным или уморительно комическим… И так целыми днями.

А вокруг на пляже наконец дорвавшийся до отпуска на море приезжий народ старался как можно гуще загореть под крымским солнцем, превращая свои тела из дебело-розовых или синюшно-белых в «копчёные окорочка» или в пересушенные шоколадные пряники или сухарики.

Все постоянно что-то жевали: фрукты, овощи, домашние бутерброды с маслом, лузгали семечки. Деловито доставали бутылки, закопанные поблизости в гальку для охлаждения, и пили морсы или ситро. На Судакской набережной под выцветшими плакатами «Решения XXIV съезда КПСС – в жизнь!» стояли в ряд автоматы с газированной водой за три копейки и с молодым кислым крымским белым и красным вином за двадцать копеек. Как правило, автоматы с водой не работали, а с вином всегда были в исправности. За неимением стаканов, которые исчезли как класс, наша парочка набирала вино в припасённую кружку или, если её они забывали, пили, дурачась, из ладоней друг у друга, а потом бежали скорее купаться и смывать липкие от вина руки.

Иногда на набережную привозили люля-кебаб. Их продавали практикантки запорожского кулинарного училища – молоденькие, весёлые, смущающиеся, неуклюжие хохлушки. Они ещё не научились и торговать и воровать одновременно и старались точно взвесить на весах мясной фарш, но сноровки не было и получалось то меньше, то больше требуемых ста сорока граммов, поэтому им приходилось отщипывать или подкладывать толстенькими неумелыми пальцами розово-кровавые кусочки. Рядом лениво без дела маялась старшая повариха. Она могла готовить люля-кебаб только из точно, как в аптеке, взвешенной порции фарша. Ждать ей приходилось очень долго, и она развлекала публику шутками и прибаутками, снимая напряжение очереди:

– Ой, люди добрые, шо же вы таки неласковы! А подывыся вы, яки гхарна наша Гхаля, какыв у ней красный бузочек в голове! Ну шо же трошки у ей нэма сноровки тута. Может вона притомилася ночкой. Ха-ха-ха!

Так как больше ничем съестным не торговали, то за люля-кебабом выстраивалась длинная очередь из голодного народа в плавках и купальниках, нередко вспыхивали ссоры, драки, но также завязывались знакомства, крутились курортные романы.

Вечерами, когда Нина с мужем выходили на прогулку, Пеппино всегда оказывался в их дворике на скамейке. Они втроём бродили по узеньким улочкам Судака. Белые опрятные мазанки утопали в цветущих магнолиях, а заросшие виноградом дворики пестрели, как флагами, бельём на верёвках. Слышались невнятные звуки речи дикторов, музыки. Это некоторые сердобольные хозяева выносили во двор под навес старенький, с мутной линзой чёрно-белый телевизор КВН, вокруг которого собирались курортники. Они увлечённо смотрели любимые передачи тех лет: «Клуб путешествий» с Юрием Сенкевичем, «В мире животных» с Николаем Дроздовым, а если повезет, то футбол. Почти обязательным для «сознательных и политически подкованных» советских людей являлся просмотр ежевечерней программы «Время». Дикторы Кириллов и Леонтьева с пафосом рассказывали про «битву за урожай», про выдачу на-гора стольких-то тонн металла из мартеновских печей, про соцсоревнование и одобрение народом решений XXIV съезда КПСС. Политический обозреватель Леонид Зорин с нескрываемым ужасом, застывшим в увеличивающих линзах, показывал душераздирающие кадры из США, где на улицах Вашингтона бездомные негры спят на вентиляционных решётках.

Но Нина, Пеппино и Вадим были равнодушны к политической жизни страны. Каждый вечер они ходили к древней Генуэзской крепости смотреть, как называла фантазёрка Нина, документальное кино под названием «Закат у моря». Нина и Пеппино не сговариваясь старались успеть загадать заветное желание в самые последние секунды, пока солнце не исчезло. Казалось, золотоволосый великан, укладываясь спать, прячет голову под синее одеяло моря. Фантасмагория красок на море и в небе быстро гасла. Надвигалась томная южная ночь, окутывая всех волшебным лунным светом, шумом моря, ароматом цветущих деревьев и пением цикад. Часто в домике напротив какой-то меломан включал проигрыватель, и дворик наполнялся звуками музыки. Особенно им нравилась серенада:

Озари стон ночи улыбкой,

И стан твой гибкий

Обниму любя.

До зари, до утра прохлады

Я петь серенады

Буду для тебя!

Рядом с Пеппино была фея, и больше ему ничего не надо. Только видеть её, только чувствовать, что она – рядом! Он не смог бы описать внешность Нины – какие именно у неё лицо, плечи, руки, голос. Он воспринимал её всю целиком. Всё, буквально всё в ней нравилось Пеппино: от мизинца до макушки. Но главное, он ощущал, что от феи исходила волна нежности.

Пеппино так легко в присутствии феи. Не надо корчить из себя фартового парня. Он от души забавлял Нину анекдотами про Чапаева с Петькой, про армянское радио, рассказывал смешные истории из пародий Райкина. Пеппино уморительно сыпал цитатами из любимой книжки «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, изображая то Остапа Бендера, то Кису Воробьянинова, то Эллочку Людоедку. И Нина, и Пеппино смеялись до упаду, как дети. Пеппино угощал её конфетами и даже жвачкой, которая в те далёкие времена была импортной редкостью, а он чуть-чуть занимался фарцовкой, немного, чтобы прокормиться и не обременять свою семью.

У Пеппино в Минске – три младших брата и старшая сестра с ребёнком. На море рядом с феей он совершенно забыл не только про свою семью, но и про друзей, с которыми приехал сюда, в Крым, и про фарцовку.

Они сначала посмеивались над ним. Мол, надо же, их неотразимый ловкач и трепач Пеппино, покоритель женских сердец, и – влюбился в замужнюю даму. Вон сколько чувих свободных ходит. Но потом, видя, что он не отшучивается, не злится, а мечтательно молчит, что ему вовсе не свойственно, приятели отстали и смотрели на него с некоторым сочувствием, а один даже с тайной завистью.

2

Кроме Нинон, у Нины было ещё одно имя – Цаца. Так за глаза прозвали её сокурсники в институте. Она сначала обижалась, а потом привыкла.

Цаца была замужем меньше года. Она познакомилась с Вадимом прошлым летом на пляже в Химках, куда её увлекла новая подружка Даша, с которой они вместе перед поступлением в институт занимались физикой у известного репетитора Марка Яковлевича. Ему не было ещё и сорока, а он ей казался паучком-старичком: такой он был маленький, весь скрюченный, в огромных роговых очках на обритом до синевы тощем лице, затурканный, с вечно больной женой, лежащей в соседней комнате, и ребёнком. А кроме этого, говорили, что у него было ещё четверо детей от двух предыдущих браков.