Текст книги "По секрету всему свету"

Автор книги: Тарас Кинько

Соавторы: Мирослава Кинько
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

На глазах депутата вершилось преступление. Не удивительно, что на подобных колбасных изделиях ставили пробу: один и тот же кусок колбасы пятьсот восемьдесят третьей пробы, к примеру, могли пробовать, передавая друг другу, пятьсот восемьдесят три дурака, да еще оставалось кое-что пожевать и пятьсот восемьдесят четвертому. За это дураки бумажную жвачку и ценили, что каким-то куском можно было год семью кормить. Все же не лапу, как медведь, сосать – сам не наешься, так хоть глаза насытятся... Но над мелкими земными мыслишками в Буратино взяли верх государственные заботы. "А люди считают, что они прячут концы в воду! – смекал народный депутат. Они же вон как их хоронят! Нет концов – нет и начала. Сказку начинай сначала!"

Установив, куда деваются истории злодейств, Буратино задавался вопросом, откуда они берутся. А для этого нужно было проследовать весь путь от начала до конца в обратном направлении. Когда тележки встали на рельсы и водитель состава занял свое место, Буратино умудрился в последний миг поднырнуть под самую последнюю и прилепиться к ней точно так же, как он прилепился к петуху, когда нужно было незаметно проникнуть под его брюхом в харчевню "Трех пескарей". Теперь Буратино владело одно-единственное чувство: он негодовал от сознания того, как просто продается и покупается дурак за кусок омерзительной поддельной колбасы, заплатив за нее своим прошлым и будущим... Неожиданно состав остановился на запасном пути, разъезжаясь со встречным поездом. Послышалось цоканье крыс. Они приближались. Между колес заплясал лучик фонарика, и Буратино догадался, что часовые осматривают каждую тележку. Нужно было позаботиться о спасении. К счастью, в стене рядом были ступеньки, и ничего другого не оставалось, как наудачу воспользоваться ими.

Лесенка вывела на подвесную галерею, бежавшую под потолком тоннеля. Сколько хватало глаз, ни впереди, ни позади не было ни души. Галерея не охранялась. И Буратино припустил во все лопатки. В толстых вязаных носках, сам почти невесомый, он бежал стремительно и бесшумно, как водомерка по пруду.

Наконец тоннель изогнулся, раздвоился и рельсы разошлись. Состав проследовал в одном направлении, а галерея пошла в другом. Буратино ничего не оставалось, как двигаться дальше. За новым поворотом замерцало море огней, прекрасное, как цветок папоротника, цветущего в Мире Сказок глубокой ночью раз в году. А миг спустя донесся и легкий мерный гул, напоминающий пчелиный. Но вместо аромата лугового разноцветья теплый ветер обвеял Буратино запахом машин. Огни впереди вспыхивали и гасли целыми рядами и прямоугольниками, мерцали и переливались, как живые, пульсировали короткими острыми лучиками. Желтые, зеленые, красные...

"Ну и дела! – дивился Буратино. – Откуда здесь, посреди мусора, это все взялось?! И почему об этом никто не знает?!" Нет, видно, не случайно народ издавна прозывал свалку Полем Чудес. Неспроста и народный умелец Самоделкин являлся сюда за проволочками, болтиками и разным прочим полезным хламом, здесь было все, а в магазинах – шаром покати... Казалось, перед глазами устроителей свалки стоял пример сказочного Гаруна аль Рашида: багдадский халиф любил надевать плащ из лохмотьев, расшитый с изнанки золотом и драгоценными каменьями. Теперь свалка Страны Дураков напоминала Буратино знаменитый плащ Гаруна аль Рашида. "Похоже, крысы и толстяки, – предположил Буратино, – раскулачили Хозяйку Медной горы и присвоили ее подземное царство. Иначе откуда всему этому взяться?!" Сушить голову догадками было неразумно, и Буратино решил отложить выяснение этого вопроса на потом. Он так всегда поступал в сложных ситуациях. Потом все благополучно забывалось, и выяснять было нечего. Так, работая в высшем законодательном органе страны, Буратино научился избегать ненужной работы.

Висячая галерея привела Буратино к отверстию под самым потолком огромного зала. Идти дальше было некуда, и Буратино решил скрытно продолжить наблюдение. Он увидел, как деловито снуют одни, и сосредоточенно работают с компьютерами другие крысы Госстраха, воткнув хвосты с металлическими зажимами в специальные резетки. По залу ходили цветные сполохи, смахивающие на северное сияние. Это на огромном табло играли и переливались мириады огней. Издали оно походило на небоскреб, в окнах которого кто-то то зажигает, то гасит свет.

С большим удовольствием Буратино бросил бы вниз бомбу помощнее, но бомбы под рукой не было. И он решил возвращаться, чтобы огорошить Верховный Совет своим экстренным сообщением. Но как только ступил под своды висячей галереи, зацепился за едва видную паутинку. И на него тотчас свалилась густая сетка. Она была тонкая, как волос, липкая, как мед, и пружинистая, как резинка для трусов. Буратино постарался осторожно освободиться. Но чем больше он старался, тем больше увязал. В отчаянии он изо всех сил дернулся, и в тот же миг завыла сирена. К пленнику метнулись лохматые восьмирукие тени. Они споро, со знанием дела связали его по рукам и ногам эластичными клейкими жгутами, а когда он принялся кричать: "Я депутат! Я лицо неприкосновенное!", заклеили ему рот от уха до уха лейкопластырем. Крысиное цоканье нарастало. К месту происшествия мчались агенты Госстраха. И когда Буратино перестали вертеть туда и сюда, перехватывая жгутами, словно сверток, они были тут как тут.

– Ага, в ваших сетях улов, граждане пауки! – кровожадно блеснула глазками старшая крыса. – Это вам не просто насекомое – бери выше! Вы заслужили награды. Просите!

– Давно, гражданин начальник, под мухой не были! – сипло прокашлял небритый паучище.

– Получите по тройной праздничной порции отборных – шпанских! Шампанских!

– Сегодня уж мы насосемся! Погуляем! – радостно зашевелились пауки, потирая шесть из восьми лап. – Кайф!

Больше Буратино ничего не видел и не слышал. Мохнатые лапы заклеили ему и глаза, и уши...

Дальше Буратино поволокли за ноги. И он не раз пересчитал головой десятки ступенек, прежде чем очутиться в кабинете начальства. На допросе Буратино сцепил зубы так, словно у него во рту было пять золотых.

– Ну, что? – спрашивали у него. – Будем запираться или признаваться? У вас в кармане обнаружен депутатский значок. Небось, украли? А, может, ограбили? При обыске у вас обнаружен колющий предмет – заточенная щепка. Это что, зубочистка? А, может, оружие? А, может, это ваш нос?

Крыса стремительно ткнула щепку в лицо задержанному.

– Мы вас узнали, Буратино! – сказал полковник с длинными холеными усами. – Дальше запираться нет смысла. Вы затраканы. Хватит играть в жмурки!

Но Буратино не желал прекращать игры.

– Экий вы несгибаемый! – укоризненно покачал головой полковник. – Но мы и не таких в бараний рог гнули. И не из таких несгибаемых веревки вили. И не таким языки, словно шнурки, развязывали. И не надейтесь, что вас выручит в очередной раз папаша! Сюда ему дорога заказана! Это вам не полицейский участок! И мы легавым – не чета! Мы если что – горло перегрызем!

Поняв, что добром от Буратино ничего не добиться, полковник достал из стола зеркальце и принялся вычесывать коготками мех на морде и горлышке, чистить редкие и длинные усы. Время от времени он пристально вглядывался в арестованного. Глазки у полковника были хитренькие, даже веселые. Но Буратино чувствовал, что деревянеет от страха и вот-вот превратится обратно в полено.

– Ну что ж, гражданин Буратино, поигрались – и хватит. Не желаете говорить с полковником – пожалуйте к генералу, – насмешливо сказала крыса. – Всего хорошего! Увести! Свидимся ли еще!

Новый поворот дела прибавил Буратино сил. Он решил не ударить лицом в грязь и держаться молодцом. При всей отчаянности положения деревянному мальчишке было лестно, что им будет заниматься не кто-нибудь, а лично генерал. А это ко многому обязывало! Однако каково же было негодование Буратино, когда вместо генеральского кабинета его неожиданно бросили в какую-то темную, глубокую и вонючую яму.

– Я решительно протестую! – выкрикнул Буратино, когда грохнулся на дно ямы. – Требую встречи с адвокатом!

– Сейчас ты с ним встретишься! – сказала крысиная морда, появляясь в отверстии над головой. – Это тебе не на гвоздике у товарища Барабаса подсыхать.

В неверном свете подземелья было трудно что-нибудь рассмотреть. Но Буратино показалось, будто в узилище он не один. Он смутно различил белый силуэт во мраке. Можно было предположить, что это некто завернулся в простыню и хочет его испугать. Заниматься такими шутками в столь неподходящем месте мог только один неунывающий бездельник, даром, что иностранец. И поэтому Буратино довольно холодно заметил:

– Вечно ты со своими дурацкими шутками, Карлсон, живущий на крыше!

– Ты меня с кем-то спутал, парень, – раздалось в ответ. – Я такой же Карлсон, как ты Энгельсон.

Белая тень зловеще качнулась.

– Кантервильское привидение! – пискнул Буратино и кинулся наутек.

Но в какую-бы сторону ни метнулся, то и дело упирался лбом в стену. Упирался – это еще мягко сказано: он с такой силой налетал на бездушный камень, что в узилище стоял перестук, словно при игре в кегли.

– Н-да, – глубокомысленно заметило привидение, – от себя не убежишь и лбом стены не прошибешь. Это начинаешь понимать только здесь.

– Где это "здесь"?! – блеющим голоском спросил Буратино. Даже в столь отчаянном положении любопытство в нем брало верх.

– В зиндане! – грубым голосом ответило привидение и захохотало.

– А-а-а-а! – закричал Буратино, хотя совсем не знал, что такое зиндан – в школьной программе этого слова не было.

Все это предстояло ему узнать на собственном опыте. Зиндан, изобретение восточных тюремщиков, представлял собой камеру в земле с зарешеченным окошком наверху, которое одновременно служило и дверью. Окошко находилось так высоко, что ни допрыгнуть до него, ни добраться каким-либо другим образом без лестницы было невозможно. И узник напоминал таракана, угодившего в бутылку с открытым горлышком.

– И насчет привидения вы, уважаемый, не правы, – с оттенком укоризны сказала тень. – Вам ничего не привиделось – я есть на самом деле.

Но Буратино заверещал еще громче.

– Вот уж никак не угодишь, – рассердилась тень. – То ему не нравится привидение, то не нравлюсь я. И пошлет же Бог капризного соседа! Как мы с вами в одной камере сидеть будем!

Однако Буратино продолжал испускать крики, как та коза, что кричала нечеловеческим голосом.

Умолк он только тогда, когда в отверстие над головой, заслонив свет, просунулась мерзкая крысиная морда. Народный депутат был так перепуган, что обрадовался ее появлению совершенно искренне.

– На, не плачь, – сказала она, и в тот же миг на пол брякнулось что-то похожее на клык.

Пока Буратино, охваченный догадкой, ощупывал свое лицо, привидение опередило его. Вместо носа он обнаружил круглое отверстие, а то, что могло им быть, оказалось в когтистой лапе, покрытой белыми волосами.

– Это что, орудие убийства? – подозрительно спросила тень, и Буратино, отважившись на нее взглянуть, увидел пару красных, словно тормозные огни, глаз. – Тебя прислали пришить меня?! А на подсадную утку вроде бы не похож. Крякаешь не так!

– Извините, пожалуйста, будьте так любезны, верните мне мой нос! дребезжащим голоском проблеял деревянный мальчик. – Он, очевидно, потерялся при транспортировке!

– И вправду нос! – удивился незнакомец. – Впервые вижу, чтобы заключенного в камеру доставляли по частям! Может, вы и бежать собираетесь отсюда по частям?

– Я бы не против, но не знаю, как! – голосом паиньки сказал Буратино, с которого слетели разом и спесь, и заносчивость, и нахальство. – И заранее прошу меня извинить за то, что не знаю, как мне к вам обращаться.

– Пустое! – милостиво раздалось в ответ. – Называйте меня просто: генерал. А если точнее, так крысиный лев или король. А ты, я вижу, Буратино? Все приметы совпадают! Я тебя по носу сразу узнал! Как видишь, прыгал, прыгал и допрыгался. Все-таки крысы оставили тебя с носом?

– Да, я Буратино, очень приятно познакомиться, – тем же противным голосом подлизы торопливо проговорил депутат. – Это я, беспутный сын примерного родителя!

Генерал сделал шаг вперед, и перед новичком, протянув лапу для пожатия, предстала огромная белая крыса с красными, как помидоры, глазами. Страх сделал свое дело, и народный депутат долго тряс обеими руками протянутую лапу, уверяя, что в жизни не имел знакомства приятнее этого.

На самом же деле все было наоборот. Напуганный в детстве Шушарой, Буратино смертельно боялся крыс, даже белых и в крапинку. А эта, вдобавок ко всему, была еще и явно сумасшедшей. В этом Буратино нисколько не сомневался: ну какая нормальная крыса будет называть себя генералом, крысиным львом или королем?!

Буратино ругал себя последними словами. Он горько жалел о том, что вместо того, чтобы пойти, как все хорошие и послушные депутаты, в Верховный Совет, отправился слоняться на свалку. "Дорогой папочка, покаянно забормотал он себе под нос, – если мне суждено отсюда выбраться, я во всем обещаю тебя впредь слушаться. Я больше никогда не буду прогуливать заседания и стану лучшим депутатом в мире." В бедняге теплилась слабая надежда, что в этот самый миг где-то рядом будет случайно пролетать добрая фея, которая, услышав его искренние раскаяния, расстрогается и поможет ему очутиться на свободе. Но побывать за решеткой в темнице сырой ни одна из этих проклятых фей не торопилась. И Буратино принялся ругать их за такую черствость и небрежное отношение к своим обязанностям. "Да они уже сто раз должны были прилететь, чтобы выручить меня!" – возмущался народный депутат. Он хорошо помнил, что именно таким способом был спасен из ослиного состояния его заграничный близнец, сочиненный другим писателем, и нареченный им фамилией Пиноккио. "Ну почему за границей все не так?! – не унимался он. – Почему там феи другие?! Почему в Мире Сказок все понарошку, а в Стране Дураков – всерьез?! Почему там, где Пиноккио отделывается легким испугом, я должен мотать срок?!"

– Что ты там бормочешь, Дурачино? – поинтересовалась крыса, у которой были не все дома. – Ты не обижаешься, что я тебя так называю? Ведь Буратино – это слегка переделанное на иностранный лад наше народное имя Дурачина. Этот сочинитель именно таким тебя и задумал. И знаешь, почему ты такой везучий? Потому, что дуракам по законам сказки всегда везет. Вспомни Иванушку-дурачка. Дурак, дурак, а всегда сухим из воды выходит. И ты того же дурацкого поля ягодка – я все про тебя знаю. А из этого следует, что таким шансом надо правильно воспользоваться.

– Я бы охотно помог вам в этом, если бы лучше, в свою очередь, знал вас, – схитрил Буратино. – Ведь ваши титулы, увы, ничего мне не говорят. Равно как и звания и тюремные клички!

– Вы, как депутат, должны следить за своей речью! – дружески заметил новый знакомый. – Уж если вы решили говорить по-тарабарски, то тарабарьте правильно! Ни о чем мне не говорят – так будет верно! А теперь извольте слушать!

И за несколько часов перед Буратино пронеслась жизнь, яркая и увлекательная, словно кинофильм про шпионов. Потому что новый знакомый и в самом деле оказался шпионом. Потомственным шпионом! Заслуженным, а потом и Народным шпионом Страны Дураков. Родина высоко оценила его беспримерное вероломство, подлость, безжалостность и коварство. Он был представлен ко многим правительственным наградам, успешно продвигался по крысиным лабиринтам службы и стал генералом Госстраха. Родина в нем не ошиблась, считали в партии имени Трех Толстяков: окажись в числе неугодных мать родная, генерал и ее бы не пожалел – сожрал бы с потрохами старую крысу. В разведшколе ему преподали курс перевоплощения. Кем он после этого только ни был: и белкой, и бурундуком, это когда на разведку к царю Салтану был заброшен, и котом в Лукоморье, и даже переодевался собакой Ложкой любимым псом козака Мамая. Вот только козак Мамай его вокруг пальца обвел, надул через соломинку, как футбольный мяч, а потом как дал пенальти, так и пошел разведчик скакать по долинам и по взгорьям. До сих пор, как резиновая бомба, прыгал бы, не угоди в родные агентурные сети.

– "Ты здорово замарался, прыгая, как мяч", – сказали мне и перевели из разведки в конрразведку. – Стал по дуракам работать.

Крыса вздохнула.

– Что дурака губит? Прежде всего достоинства, – охотно откровенничал шпион. – Недостатки же спасают. Дурак – откровенный, честный, прямой. Говорит, что думает. Сколько я их перехватал да к товарищу Дуремару на строительство канала отправил! Там им жаба и дала мони. А вот подлеца попробуй изобличи! Он и скрытный, и себе на уме, и лживый, и жадный никогда, как дурак, ни последней рубахой, ни тем, что на душе, не поделится. Вот и ловил я дураков на откровенности да на сочувствии...

Исповедь душегуба потрясла народного депутата. Он никак не мог взять в толк, что давало право так поступать с гражданами великой страны.

– Закон, – объяснил шпион. – А вернее, беззаконие, которое, если записано на бумаге и скреплено печатью, становится законом. И по такому закону любой преступник вместо наказания получает чины и ордена. Ведь по бумажке он прав!

– Но ведь это по бумажке! – не выдержал Буратино. – Должен же быть и другой закон!

– А он и есть, – глазом не моргнув, подтвердил шпион. – Этот закон не писан. Искать его в книгах бесполезно. Он – внутри каждого из нас. По этому неписаному закону и живут все дураки. На которых и свет держится. Это закон добра и зла. Когда в ком-нибудь просыпается совесть, он начинает их различать. И поступает не по писанному закону, а по совести. Впрочем, это случилось и со мной...

Общение с дураками сделало свое дело. Глупость оказалась заразной. Чем старше он становился, чем выше было звание, тем чаще шпион начинал задумываться. Он находил, что дураки страдают безвинно. Он начал различать добро и зло. В нем заговорила совесть. Он внутренне переродился, а затем изменился и цвет его шкуры – стал белым, как сметана. А заодно покраснели у генерала и глаза – от бессоных ночей. Его разоблачили, лишили всех наград, осудили по закону беззакония за разглашение государственных тайн, измену партии и родине и бросили в зиндан. К страшным крысам-уголовникам, в расчете, что они его сожрут. Но вышло наоборот – он, обученный всяким подлостям, сожрал их. И с тех пор стал крысиным львом – крысой, которая питается только крысятиной. А заодно – и королем камеры...

– Как народный депутат я берусь вытащить вас отсюда! – гневно сказал Буратино. – Добро победит зло!

– Ты, Дурачино, сам отсюда сначала выберись, а потом других спасай! насмешливо сказала белая крыса и вдруг как-то странно поглядела на соседа по камере.

– Ты за меня не беспокойся! – не стал отмалчиваться Буратино. – Но прежде я хотел бы получить ответ: почему многие из вашего генеральского брата начинают жить по совести лишь тогда, когда их, больших начальников, отовсюду выпрут? Или когда они становятся генералами, или сами попадут в тюрьму?

– Понимаю, – ответила крыса. – Иначе не выходит: в нашей работе главное – это выжить без права быть собой. Но все меняется, когда со временем приходит понимание, что такая жизнь никому не нужна. И прожита зря – коту паршивому под хвост. А время задуматься появляется лишь тогда, когда ты большой начальник и у тебя все, кроме счастья, уже есть. А для счастья смысл нужен. Или когда угодишь в зиндан... Тогда и начинаешь задумываться: отчего все дураки такие счастливые?! Почему только у них бывает полное дурацкое счастье? А что тебя привело в зиндан? Что ты здесь ищешь? Например, я – ищу философскую истину. А ты? Можешь не отвечать. Но я тебя прекрасно понимаю – каждый народный депутат просто обязан немножко посидеть в тюрьме.

Буратино решил не таиться. И со свойственной ему прямотой рассказал, как из-за собственной нерадивости угодил в тюрьму, что Страна Дураков трещит по швам, а в парламенте все идет к утере общего языка.

– И в такое чудесное время мы сидим здесь! – воодушевился крысиный лев. – Ведь наступило время схватки!

Из дальнейших распросов король камеры узнал об индейце хопи. Буратино очень понравилось его выступление. Но его соседа интересовало совсем другое: с помощью языка хопи тот собирался вступить в общение с Центральным Компьютером и завербовать его на сторону восставших против несправедливых порядков народов.

– На своем огороде каждый равен воеводе! – поучительно сказал генерал и снова странно поглядел на Буратино. – А теперь не мешай – король думать будет!

Соседи по камере повалились на гнилую солому. Каждый из них погрузился в собственные мысли. Скучно, видимо, было и охраннику наверху, и он, чтобы развеяться, тихонько включил радиоточку, хоть это инструкцией и не допускалось. Передавали классику – арию собаки Баскервилей из оперы "Замок Баскервиль". Ее всегда транслировали, когда кто-либо из государственных злодеев переселялся в Мир Призраков. От этого собачьего вытья на душе у Буратино еще пуще заскреблись кошки. Ему вспомнилась родная каморка под лестницей, он представил себе папу Карло, и на глаза ему навернулись слезы – капельки пихтового масла. Что-то старик сейчас делает? Возможно, и у него сейчас глаза на мокром месте, хоть и совсем по другому поводу. Как раз подошло время варить луковую похлебку. Так что горе у старика было луковое, и рыдал он, раздевая луковицу, от счастья. А, может, он уже съел свою половину, накрыв кастрюльку с порцией сыночка крышкой и укутав курткой, чтобы не остывало? А сам предался чтению? У папы Карло были две книги, и обе – любимые. "Вообразим, что мы едим", говаривал он в голодные деньки и доставал тоненькую книжицу "Суп из хлебной корочки". А в праздники, когда положено было пировать, он всегда брал другую, потолще и предавался самому разнузданному чревоугодию называлась она "Триста блюд из картофельных очистков". Чтение гастрономических книг всегда его успокаивало. А мысленное обжорство насыщало. Все, решительно все можно было изготовить из очистков простого клубня! Более того, в них, если верить автору, содержалось все, чтобы пожиратель очистков чувствовал себя не только сытым и здоровым, но и самым счастливым в мире! Однако сколько папа Карло ни пичкал очистками Буратино, сколько ни давился ими сам, счастливее ни шарманщик, ни его чадо себя не чувствовали. Буратино помнил, как на сердце у отца от этого становилось неспокойно, как в голову лезли черные мысли... "Постой, – отложил как-то в сторону книгу старый шарманщик. – Если столь полезны очистки, то сколько всего этого должно быть в клубне?!" Но о клубнях книга умалчивала. Да и существовали ли они? "Если существуют очистки, – размышлял он вслух, следовательно, есть и клубни. Иначе, если бы не речка – не было б моста, если б не овечка – не было б хвоста... Но куда же в таком случае деваются клубни? Кто же поедает их, если я питаюсь очистками?!" Папа Карло припоминал, что при царе Горохе вроде бы ел клубни. Но на память он не полагался. Логика была надежнее. Ведь в память могут закрасться любые фантазии: голодной куме – хлеб на уме. И тогда папа Карло решил размышлять как бы по сходству. Взять хотя бы древесину. Из нее изготовляют много полезных вещей. К примеру, мебель. Из древесных опилок. Но если есть опилки, есть и древесина, которую где-то и для чего-то пилят. Но возникает вопрос: где и для чего? И для кого, если дуракам оставляют только опилки?! Не сойти с ума старому приятелю помог столяр и плотник Джузеппе по прозванью Сизый Нос. Он работал на оборонных заводах, именуемых в народе "почтовыми ящиками" для секретности, и кое-что знал. "Строевой лес, конечно же, идет в строй – на укрепление армии, на оборонные нужды! как-то за бутылочкой рассказал он. – А отходы от производства деревянных солдат идут на нужды населения." "Это все хорошо, – кивал шарманщик. – Но кто все-таки ест мои клубни?!"

"Бедный папочка!" – с нежностью подумал Буратино. Он представил его себе усталого, с ног до головы покрытого синими номерками, которые на нем ставили в разных очередях за разными вещами. Как-то в бане он увидел, что эти номерки покрывают папу даже в тех местах, которые обычно не показывают – что поделаешь, такова жизнь рядового дурака! А, может, папа волнуется, сердится, обещает снять с него стружку?! А когда Буратино найдется, так обрадуется, что забудет это сделать? А, может, сидит у профессора кислых щей и гадает на него на кофейной гуще?

Ария прекратилась, и по заявкам радиослушателей зазвучало соло Барабашки из симфонии "Полтергейст". Она всегда была близка Буратино по духу – ведь полтергейст, который поселился в мастерской Джузеппе, вот уже многие годы жил и в нем. Буратино сам удивился тому, сколько нежности он испытывает при одном воспоминании о столяре! Ведь если старый шарманщик для него отец родной, то Джузеппе, выходит, мать! Ведь это он дал ему путевку в жизнь и, как любая мать, подыскал ему папашу получше! Как жаль, что и он нынче дурью мается! С тех пор, как в Стране Дураков все начали делать не из древесины, а из опилок, Джузеппе сидел без работы и дни напролет играл смычком на пиле. Этим он травил душу не только себе, но и всей округе. Все соседи умывались слезами. Пила старого плотника ныла жалобнее, чем собака, у которой умер хозяин, а ее закрыли дома злые люди, чтобы не брать на кладбище, дабы она не подпевала оркестру. Поговаривали, что он со своей пилой и вовсе подастся в бродячие музыканты – иначе говоря, по миру пойдет с протянутой рукой. За это мастер возненавидел Перестройку и расчитывал, что она будет идти чем дальше, тем хуже, а когда для усмирения дурацких бунтов потребуются войска, этот зазнавшийся плотник, этот выскочка Урфин Джюс вспомнит старину Джузеппе, положит конец конверсии и подбросит ему матерьяльцу на изготовление дюжины-другой деревянных солдат. Уж тогда Джузеппе постарается! Уж тогда он покажет себя! И дело не только в сказочных барышах, которые приносят военные заказы. Дело было в самом Джузеппе: он изрядно истосковался по работе, по возможности приложить к чему-то свои умелые руки, по запаху кудрявой стружки. Он готов был работать и даром, лишь бы подержать в руках кусок настоящей доски или вспомнить, как выглядит настоящее бревно... Вот жизнь! Сидеть бы старине Джузеппе в выпивошном доме на старости лет за стаканом доброго вина. Так и того в стране нет. Вырубили виноградную лозу, чтобы дураки вели трезвый образ жизни. Женщины торжествовали: старые дураки меньше тратиться будут. А вышло наоборот: пили по-прежнему, а тратили больше. И страна на глазах обнищала вконец. Так дуры, воюя с мужьями, сами опростоволосились, а пьяные деньги поплыли рекой в министерство финансов товарища Бессмертного. В его бездонные сундуки. "Выйду на волю, – поклялся Буратино, – пойду в закрома родины и как депутат куплю старику бутылочку. Ему, старому и убогому, никто, кроме меня, не поднесет."

Молчать дальше Буратино было невмоготу. И он обратился к королю камеры с вопросом:

– О чем вы думаете, если не секрет?

– Обо всем сразу, – расплывчато ответил разжалованный генерал. И, минутку помедлив, добавил: – В частности, и о том, как с помощью этого индейца хопи завербовать Центральный Компьютер.

Черствость крысиного льва потрясла даже деревянного мальчика. Сам он был уверен, что в тюрьме можно думать только о родных и близких да горько оплакивать утраченную свободу. Буратино припомнил, что хопи утверждал, будто на языке своего племени может договориться с любым компьютером.

– А что это за компьютерные языки? – забыв о шарманщике и столяре, заинтересовался он.

– Их много, – думая о своем, нехотя ответил генерал. – Но все они между собой сходны. Видишь ли, в основу машинной речи положено двоичное исчисление. Но тебе этого не понять так сразу. Это математичесский язык. Как ни странно, но им пользвались китайские мудрецы задолго до изобретения компьютеров. Триста лет назад один немец по фамилии Лейбниц – ты его не знаешь, потому что он не сказочный герой – изучал китайскую "Книгу перемен". Очень хороший математик, он уловил то, чего не улавливал до него ни один чужеземец. Лейбниц выяснил, что китайские мудрецы, описывая последовательность свойств жизни, пользуются необычным исчислением. Это была математика, европейцам совершенно неведомая. Первым постиг и описал ее Лейбниц. А впоследствии выяснилось, что это самое двоичное исчисление наиболее удобная модель для машинного языка. Из нее, как домик из кубиков, можно сложить любой язык для общения с компьютером.

– А откуда же тогда взялся язык хопи? Неужели его тоже сочинили китайские мудрецы? – потрясенный ученостью соседа, почтительно спросил Буратино.

– Глупости, – снисходительно ответила белая крыса, испытующе оглядывая народного депутата. – Все гораздо проще. Язык всегда отвечает характеру народа. Хопи – очень серьезное племя. Я бы сказал, даже чересчур. И это отразилось на их речи. На нашем языке можно наговорить такого, что на здоровую голову не налезет. Перемешать желаемое с действительным, быль с небылью. Оттого нас компьютеры и отказываются понимать. А вот с хопи общаются и даже с удовольствием. Хопи, даже когда сказку детям рассказывает, все время напоминает, что этого не было и быть не может. В нем каждая мысль выражается как бы одним длинным-предлинным словом, которое передает действие. И хопи каждый раз особо подчеркивает, какое именно это действие – возможное, невозможное, предполагаемое или желаемое. Вот почему когда с компьютером говорит хопи, недоразумений не бывает...

– Значит, то, что складно на словах, прежде, чем браться за дело, можно проверить с помощью математики?! – сделал для себя открытие Буратино. – И найти подвох? А я-то думал, что язык и математика ну никак не связаны.

Буратино напрочь забыл, где находится, и просто таял от счастья – ему представлялось, как он, поднабравшись в тюрьме учености, блеснет ею в Верховном Совете. "Никто еще не догадался придать проблеме языка математический уклон, – ликовал легкомысленно депутат. – Я буду первым! Чтоб мне сгореть!"

Какое-то время товарищи по несчастью молча валялись на дне зиндана. Буратино даже задремал, но ненадолго. Его забытье было грубо нарушено хулиганской выходкой соседа. Безо всякого предупреждения белая крыса приблизилась к депутату и выдернула из его легкой, как пробка, головы опасно заточенный нос. Все произошло столь стремительно, что Буратино даже ойкнуть не успел.

– Отдай, – захныкал он, – это не твое!

– Отлично! – не обращая ни малейшего внимания на нытье, сам себе сказал бессердечный шпион. – Ну-ка...

И оторвал Буратино голову с такой легкостью, будто снял с ветки спелое яблоко. Тело Буратино начало носиться по камере, словно обезглавленная курица.