Текст книги "Арабская дочь"

Автор книги: Таня Валько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Смерть Малики

– A turiddin an tatazowdżini?[35]35
  A turiddin an tatazowdżini – Хочешь ли ты стать моей женой? (арабск.)


[Закрыть] – спрашивает Абдулах, традиционно припадая на одно колено.

– Naam[36]36
  Naam – да (арабск.).


[Закрыть], – отвечает ему Малика, не колеблясь ни секунды, и переходит на классический арабский язык.

Потом падает своему избраннику в объятия и замирает, не в состоянии от него оторваться. Женщина счастлива. Радуется, что наконец кто-то о ней позаботится и снимет с ее плеч груз обязанностей, которые она несет всю свою взрослую жизнь. Она уже не должна будет беспокоиться о содержании семьи, о работе и, что важнее всего, уедет далеко отсюда, на край света, где Дорота никогда не найдет Марысю, которая уже навсегда останется при ней. Абдулах – идеальный, чудесный мужчина, о котором могут мечтать все женщины. Он чуткий, терпеливый, изящный и к тому же любит ее. Даже в постели, любя ее, он относится к ней как к королеве или фарфоровой статуэтке, с которой нужно обращаться очень осторожно.

– Увидишь, все будет хорошо, я в состоянии примирить и соединить наши судьбы, – убеждает ее мужчина.

– Ты же знаешь, как это будет нелегко. – Малика, прижавшись к любимому, смотрит на жизнь достаточно трезво.

– Вместе все кажется простым… – Абдулах чувственно целует свою избранницу.

– Пока я работаю в дипломатическом корпусе моей страны, не стоит даже мечтать. Нас тотчас же обвинят в шпионаже или как минимум в обычной измене, – говорит женщина.

– Слишком давно я сижу на этом месте, чтобы не знать об этом, любимая. Но ведь ты уже через полгода все закончишь…

– Ах ты ловкач! все продумал и спланировал! – выкрикивает Малика, шутливо ударяя его кулачком по плечу. – Как это хорошо, что я уже не должна обо всем беспокоиться сама.

– О том и речь, моя госпожа! Можешь на меня положиться во всем. Я никому не дам тебя обидеть.

– Ты отдаешь себе отчет, что, взяв меня в жены, берешь также мать и племянницу, которая для меня как дочь? Я так сильно ее люблю.

– Как же я могу вас разделить?! – восклицает Абдулах, замерев на софе. – Я никогда бы этого не сделал!

– Но как это примет Мохаммед? Он ни от меня, ни от моей семьи не в восторге. К тому же с некоторого времени Мириам бежит от него как от огня. Значит, боится его. Не знаю, правда, почему.

– Как это? Не могу понять. – Абдулах разводит руками и, как отец, становится на защиту сына: – Он добрый парень, только немного потерянный после смерти матери.

– Мы, собственно, никогда об этом не говорили. – Малика внимательно смотрит своему избраннику в глаза.

– Как и о твоем сыне Муаиде.

– Есть вещи, о которых лучше промолчать. – Женщина, однако, хочет оставить свою тайну при себе. – Может, не стоит ворошить те дела, которые относятся к давнему прошлому?

– Ты так думаешь? Наверное, ты права. Зачем бередить старые раны? На наши отношения это не оказывает никакого влияния.

Такого роскошного и изысканного банкета Аккра, наверное, еще не видела. Все тонет в великолепии и богатстве, как в сказках «Тысяча и одна ночь». Ни один дипломатический ужин или прием не были доведены до совершенства такой степени. Абдулаху, по уши влюбленному в Малику, очень хотелось, чтобы все было организовано по высшему разряду. Ни невеста, ни ее семья в лице бабушки и Марыси не были вовлечены в приготовления.

– Вы, дорогие дамы, отправляйтесь к парикмахеру, косметологу, на массаж, а всем остальным займусь я, – заявил Абдулах, когда ему предложили помощь. – Я хочу сделать вам сюрприз.

Резиденция сияет тысячами цветных арабских фонариков. Даже фонтан напротив парадного входа подсвечен меняющими цвет лучами. Дорожки выстланы мягкими красными ковриками, чтобы ни одна из дам не потеряла и не сломала каблук между камнями, а столики у самого бассейна стоят на искусственной траве. Еду и обслуживание обеспечивает отель «Плаза», лучший в Аккре. Абдулах знает, как Малика ценит изысканность и сколько раз затягивала туда Марысю хотя бы только на кофе с пирожным. Жених специально закупил нежную ткань пастельных тонов и поручил сшить полотенца и салфетки. Он хотел, чтобы все было в тон и пахло новизной. Сервировка тоже необычная: служебные сервизы посла из наилучшего фарфора, украшенные гербом Эритреи – золотым одногорбым верблюдом в обрамлении ветвей олив, и плаке[37]37
  Плаке – изделие из металла или дерева, покрытое тонкими листочками ценного металла (накладное серебро, золото) или пластинками из ценных пород дерева.


[Закрыть] с выгравированными на ручке гербом. Еда ждет гостей не в привычных для всех ресторанов подогревателях наподобие больших мешков, а в отдельных блестящих стальных емкостях или в тарелках от сервиза.

Гости начинают собираться с курантами, отбивающими время. Все интересуются как женихом и невестой, так и приемом, о котором в Аккре говорят уже две недели. Среди приглашенных – известные личности из ганского правительства, работники здешнего МИДа, пара богатых алмазных царьков, множество представителей дипломатического корпуса и несколько «обычных» людей, знакомых Малики и Абдулаха. Марысю и бабушку пригласили на почетное место, сразу же за молодоженами. Мохаммеда не могли найти с самого утра, но из-за множества дел все о нем забыли. Счастливый Абдулах объявил о помолвке и надел на безымянный палец перстень с большим бриллиантом.

– Будьте счастливы! – Сын посла вдруг появляется из окружающих бассейн бугенвиллий и цветущих опунций. – Такая хорошая пара, поздравляю! – говорит он еще громче, так как его первые слова тонут среди рукоплесканий и смеха.

– Сынок, где ты пропадал? – Абдулах с распростертыми объятиями поворачивается в сторону молодого человека, но в этот момент останавливается в полушаге, заметив небольшой револьвер в опущенной руке Мохаммеда. Никто, кроме него, этого не видит.

– Какой диалог между народами, как любите друг друга! Браво! – Парень дрожит всем телом. – Как же ты забывчив, отец! – истерично кричит он, и у всех гостей перехватывает дыхание.

– Нельзя все время бередить старые раны! – отвечает на упреки сына Абдулах. – И нет всеобщей ответственности!

– В чем, черт возьми, дело? – Малика недовольно морщит лоб, она возмущена тем, что этот паршивец портит самый важный день в ее жизни.

– Помнишь, дамочка, как мой дядя подал петицию в твой отдел? Ты тогда только приехала сюда. Он рассказывал мне об этой встрече.

– О чем ты говоришь?! Разве сейчас время и место?

– Самое то! – прерывает ее Мохаммед. – Ты избавилась и от подателя, и от его беды.

– Абдулах, сделай с ним что-нибудь! – Малика просто бледнеет от бешенства. – Знаешь ли ты, молодой человек, что я получала их мешками?!

– А какие-нибудь читала или сразу все выбрасывала в корзину?

– Сынок, поговорим об этом позже. – Абдулах все же решается сделать шаг в направлении своего единственного сына.

В этот момент раздается глухой выстрел, и теперь уже все видят револьвер под длинным рукавом рубашки. Кое-где слышен женский визг, громкие голоса мужчин, гости начинают пятиться. Шокированный жених держится за руку и с удивлением смотрит на юношу.

– Абдулах, что происходит? – Малика отодвигает пальцы любимого и видит, как кровь понемногу вытекает из раны. – Ах ты гад! Что ты затеял?!

Женщина без раздумий бросается к Мохаммеду.

Раздается второй выстрел. На этот раз уже более прицельный. Малика сгибается, держась за левую сторону груди. Все в панике бегут к выходу, переворачивая при этом стулья и стойки с едой, разбивая фарфор и растаптывая его.

«Террористы! Террористы!» – раздаются голоса. К бассейну устремляется увешанная автоматами Калашникова охрана и озадаченно останавливается, видя, что случилось непоправимое.

– Абдулах, о чем это он? – спрашивает Малика, пытаясь узнать, из-за чего умирает. Силы оставляют ее, и каждое слово дается ей с трудом.

– Видимо, человеку все-таки нужно порой погружаться в прошлое, – грустно отвечает мужчина. – Моя жена умерла не от рака или птичьего гриппа. Когда мы были в Ливии, она решила сама вмешаться в дела моей сестры, с которой ее связывала многолетняя дружба. В Триполи сестра вышла в ближайший магазинчик, не взяв с собой документов… такая рассеянная девушка. А это было время расистских акций и чисток, чернокожих брали просто с улицы… обычная облава. И она оказалась в лагере для нелегальных иммигрантов. Моя супруга Фатьма, мать Мохаммеда, добралась до этого лагеря, и ее при попытке помочь невестке вывезли в Сурман и бросили в общую камеру. Дипломатический паспорт оказался в мусорной корзине. К сожалению, подобное случается. Я нашел ее и свою сестру через две недели, две долгие недели. Сестра была в страшном состоянии, а жена ни с кем не разговаривала. Когда мы вернулись в резиденцию в Триполи, она закрылась у себя в комнате. На второй день ее нашел Мохаммед, которому тогда было десять. Он снял мать, висящую на шелковом шнуре от шторы.

– Wallahi, – шепчет Малика.

– Тетя, любимая моя, не оставляй меня, не уходи, – причитает Марыся, склонившись над умирающей.

Бабушка стоит как статуя, не в состоянии двинуться с места.

– Мириам, моя самая дорогая… моя доченька… – кровь тонкой струйкой течет у Малики из уголка рта, – я должна была тебе рассказать, но не подворачивался подходящий случай… Твоя мама… сестра… – Она делает последний вдох, и ее тело обмякает на руках Марыси.

Home, sweet home
Продажа усадьбы

В ту минуту, когда Малика умирает, в резиденцию вбегают полицейские, слышен воющий сигнал скорой помощи, а через минуту входят четыре грустных господина в черных костюмах. Марысю отстраняют от мертвой тетки, и она, ослепленная сиянием полицейских вспышек, прикрывает глаза. Старая арабка по-прежнему стоит на своем месте, как жена Лота, обращенная в соляной столб. Абдулах с холодным блеском в глазах оглядывается вокруг.

– Я не знаю, где мой сын, клянусь! Он стоял там. – Он показывает рукой. – Я видел его в последний раз после того, как он выстрелил.

– Вот письмо для вас.

Новоприбывший человек, судя по одежде, принадлежащий к спецслужбам, вручает раненому мужчине конверт.

– Persona non grata[38]38
  Persona non grata – термин из дипломатического языка, нежелательная особа.


[Закрыть], у вас сорок восемь часов. – С этими словами он поворачивается спиной и исчезает из освещенной зоны.

– А вы быстрые, – Абдулах улыбается сквозь слезы.

Неизвестно откуда появляется так нелюбимый Маликой посол Ливии. Видно, что его оторвали от домашнего очага: его одежда неряшлива и вообще не официальна. Он подходит к бабушке, берет Марысю под руку, подсаживается к ближайшему, по-прежнему красиво обставленному столику и шепчет, внимательно глядя на нее:

– «Во имя Аллаха милосердного, милостивого! Хвала Аллаху, Господину мира, милосердному, милостивому, Царю Судного дня. Тебя чтим и Тебя просим о помощи».

Пожилая женщина и юная девушка включаются в декламацию.

– «Проводи нас дорогой прямой, дорогой тех, которые одарены добродетелью; а не тех, на которых разгневан, и не тех, которые блуждают»[39]39
  Koран, сура 1, Oтворяющая, перевод Йозефа Белявского,PIW,1986.


[Закрыть].

– «Тот, кто множит зло и кого объял грех, те будут в огне; там будут пребывать навеки…»[40]40
  Taм же, сура 2, стих 81.


[Закрыть] – Убитая горем женщина сама продолжает молитву, цитируя Коран, который обычно произносят в подобной ситуации. – «А те, которые верят и творят добрые дела, будут пребывать в Саду; там будут пребывать навеки»,[41]41
  Taм же, сура 2, стих 82.


[Закрыть] – заканчивает она, наклонив голову.

– Бедная Малика, моя доченька! – начинает причитать пожилая ливийка, и все присутствующие смотрят на нее. – И куда же ты пойдешь, что тебе Аллах предназначит?! – спрашивает она, глядя в пространство заплаканными глазами. – Обида сирот, ложь, распутство и внебрачный сын, пренебрежение к родителям, – шепчет, как бы про себя считая множественные грехи дочери, – питье алкоголя, курение гашиша, лжесвидетельство… Что еще плохого ты сделала?..

– Собираемся в двенадцать, а в шесть вечера должно состояться погребение. Посольство все уладило и покрыло все расходы, – сообщает мать, сделав звонок Ахмеду в Канаду.

– Вам обязательно надо все усложнить! – кричит он недовольно. – Я не собирался сейчас выезжать в Ливию. Такое расстояние!

– Ну извини, что внезапная смерть твоей самой старшей сестры спутала тебе планы, – говорит женщина с сарказмом. – Приедешь – хорошо, нет – и не надо, – заканчивает она сухо. – Нам ничего не нужно, и мы тебе тоже не нужны. Уже нет того человека, который всегда был готов вытянуть тебя из дерьма, так что не стоит забивать себе голову.

– Но, мама, ты же…

– Я все поняла. – Мать обрывает разговор и кладет трубку. Она не может больше слышать разглагольствований сына.

– Фирма, которая занимается покойниками, все отследит. Бальзамирование такое же, как для мусульман, все на своем месте. – Ливийский консул бесцветным голосом отчитывается перед отчаявшейся женщиной о ситуации с умершей неделю тому назад Маликой. – Ящик с металлическим гробом внутри будет на кладбище ровно в шесть…

– Они точно с останками моей дочери, правда? – Даже в эту трагическую минуту присутствует некий комический элемент.

– Конечно… У вас четыре часа до отлета. Проверьте, все ли забрали, – дипломат меняет тему. – Прибыли автомобиль и автобусы. Прощайте. – И он быстро выходит, не подав руки и не бросив взгляда на свою собеседницу.

У старой ливийки, которая, в общем, не выглядит на свой возраст, в течение последней недели появляется больше седых волос и морщин, чем за прошедшие нелегкие годы. Ссутулившись, она идет в комнату умершей дочери. Машинально открывает ящики и наклоняется над большим комодом, заметив что-то в его глубине. Она удивляется, потому что впервые видит замок с шифром и небольшой сейф, вмурованный в стену. Сейчас она вспоминает разговор, который состоялся не так давно, перед роковой помолвкой, когда Малика постоянно хотела с ней общаться, хватала ее за руку, смотрела в глаза, рассказывала какие-то странные вещи и была очень неспокойна. Казалось, что все это – только нервы перед важным событием, но теперь можно не сомневаться: у дочери было предчувствие. А еще она говорила что-то о тайнике, поскольку никогда до конца не доверяла банкам и службам. Какие-то цифирки? «Не забудь, мама, дату моего дня рождения, хорошо?» – словно сквозь туман, слышит пожилая женщина голос дочки.

– Марыся, иди сюда, помоги мне! – зовет она внучку. – Я не имею понятия, как открыть эти ворота Али-Бабы. Сделай что-нибудь, крошка! Fisa, fisa! Сейчас за нами приедут, и что тогда будет?

Внучка с бабушкой, присев на корточки, наклоняются и вытягивают добро, которое осталось от Малики. В красивом футляре они находят несколько гарнитуров украшений, на которых она была помешана, и пакуют их в обычные косметички с зубной пастой. Более скромными обвешиваются, как новогодние елки. Две толстые пачки долларов, обвитые банковской тесьмой, без счета запихивают себе под одежду.

– Думаю, что Малика гарантировала тебе хорошую школу, а может, даже заграничный университет, – шепчет на ухо Марысе бабушка, лицо которой от волнения пошло пятнами. – Только помни, моя маленькая, никому ни слова. А особенно твоему отцу.

– Машины уже приехали, выходите, быстро! – слышен голос услужливой Матильды, которая наконец-то получила свободу и решила остаться в Гане. После многолетней службы у Малики и тяжелых испытаний в Триполи и Аккре она хочет почувствовать себя свободным человеком, вновь обрести достоинство и забыть об унижениях. А еще она решила покончить с пустыми мечтаниями о том, что можно стать счастливой в чужой стране, в частности в Ливии.

– Раз уж мы здесь, то должны урегулировать вопрос о наследстве.

Тело Малики еще не предано земле, но Ахмед, оценив сложившуюся ситуацию, уже спешит позаботиться о собственной выгоде.

Хадиджа и мать смотрят на него с презрением, а Марыся – со страхом.

– Может, вы на минутку отложите это дело, господин Ахмед? – холодно произносит Аббас, муж Хадиджи, и, сжав губы, иронично смотрит на него.

– Почему? Это у вас, ленивых ливийцев, много времени, а я человек мира.

– Госпожа, – обращаясь к матери, говорит могильщик, – этот металлический гроб внутри заварен, мы его не сдвинем с места.

– Но я разговаривала с консулом! Он утверждал, что все будет в порядке. Мы обо всем договорились. Все согласовали…

Ахмед иронично улыбается и отходит на два шага в сторону, чтобы зажечь сигарету.

– Уважаемый, это должно быть сделано сегодня. Нельзя отложить или подождать, – Аббас вытягивает купюру в пятьсот динаров и сует ее в грязную ладонь оборванца.

– Тогда нужно поехать в город и найти кого-то с электрической пилой или чем-нибудь таким. Иначе не получится.

– Мы подождем, нам некуда спешить. – Говоря это, Аббас поворачивается в сторону Ахмеда.

Три часа спустя, когда все кладбище уже охватил мрак, а плакальщицы сидели в автомашинах, довольный собой могильщик привозит специалиста по металлу.

– Господин хорошо заплатит, – говорит он. Используя необычность ситуации, мужчина пытается максимально поднять цену услуги.

После частичного разрезания металлического гроба на все кладбище распространяются сладкий трупный запах и вонь формалина. Запах такой сильный, что женщины не в состоянии его перенести и, закрыв носы, убегают к автомобилям. Ахмед еще минуту топчется на месте, потом быстро шагает к машине и отъезжает. Один Аббас, с закрытым хирургической маской по самые глаза лицом и в пластиковых перчатках из аптечки автомобиля, помогает похоронить малознакомую невестку. Марыся с Хадиджей, дрожа, крепко обнимаются. Тетка старается прижать заплаканное лицо девочки к груди, чтобы та не видела подробностей ужасного погребения. Мать Малики не может оторвать глаз от останков дочери, завернутых в белый, местами посеревший саван. В ярком свете чересчур мощной лампы она видит лицо дочери и наконец находит в себе силы посмотреть в полуоткрытые мутные глаза женщины, еще неделю тому энергичной и полной надежды на светлое будущее.

Настойчивый звонок у входной калитки отражается эхом от пустых стен дома. Сломленная болью, с печатью мучений на лице, старая арабка, лязгая дверными ручками, медленно движется к двери. Смотрит на молодого человека лет двадцати, худого, с черными тенями под глазами. Она не узнает в нем никого из знакомых и сразу, без слов, хочет закрыть дверь у него перед носом.

– Бабушка, это я, Муаид, – слабым голосом говорит парень, придерживая жестяную створку двери.

Пожилая женщина присматривается, сосредоточивается и оценивает фигуру. Еще раз смотрит на гостя и только теперь в его утонченном лице видит глаза и рот своей недавно умершей дочки Малики. Это так ее поражает, что у нее спирает дыхание и она хватается за слабое больное сердце. Парень берет ее под руку и через хорошо знакомый двор ведет в холодную гостиную. Туда прибегает красивая юная девушка с белой, нетипичной для арабов кожей и русыми волосами. Она укладывает сомлевшую пожилую женщину на софу, потом спешит за стаканом холодной воды.

– Ты кто? – ворчит она на парня.

– А ты? – отвечает он ей в том же тоне. – Ты прислуга?

– Моей собственной бабушке я буду даром служить до конца жизни…

– Это и моя бабушка тоже. Меня зовут Муаид, – представился он в конце концов и добавил: – Но я тебя не помню.

– Вовремя же ты появился, – презрительно говорит девушка. – Годами не поддерживал отношений с семьей, с матерью, а теперь, когда она лежит в гробу, вырастаешь, будто из-под земли. Интересно, зачем?! – говорит она с горечью.

– Марыся, дай ему шанс. – Бабушка, опираясь на руку внучки, с трудом садится. – Не осуждай парня, ты ведь его даже не выслушала.

Повисает неловкая тишина. Любящая внучка подкладывает женщине под спину подушки, садится около нее и со сжатыми от злости губами поворачивается лицом к нахалу.

– Ну говори, чего хочешь? – спрашивает она в лоб, а бабушка вздыхает и гладит девушку по спутанным волосам.

– Как у тебя дела, Муаид? Как здоровье, учеба и в целом все? – спрашивает старая ливийка. Голос ее тих и слаб. – Как Лондон?

Девушка фыркает, срывается с места и быстро идет в кухню, расположенную на втором этаже.

– Любимая, сделай нам чаю и принеси мне валиум и глюкардиамид.

– Или одно, или другое, – ворчит девушка, – такое количество лекарств скорее убьет тебя, чем поставит на ноги.

– Умница моя внучка. Очень любила твою мать и пользовалась взаимностью. Она заменила Малике ребенка, который ее бросил.

Воцаряется неловкая тишина, которую парень прерывает в тот момент, когда Марыся спускается сверху, неся кувшин зеленого чая с мятой и лекарство для бабушки.

– Неделю тому назад я случайно встретил в Лондоне Лейлу, – грустно начинает он. – Твою племянницу, бабушка. Она приехала в психиатрическую клинику навестить приятельницу, у которой депрессия. Мы просто натолкнулись друг на друга.

– А ты что там делал? – спрашивает женщина.

– Я уже год лечусь, – признается грустно Муаид.

– У тебя СПИД или что-то подобное? – беспокоится бабушка.

– Все не так плохо. Да, я употреблял наркотики, но у меня были деньги на одноразовые иглы и шприцы.

– Хорошо. – Пожилая ливийка вздыхает с облегчением, будто зависимость от наркотиков ничуть не страшнее простого гриппа или ангины.

– Учиться я начал год назад, но из Ливии я приехал уже зависимым и через полгода попал в плохую компанию. У меня была замечательная цель, но, вместо того чтобы учиться, я доставал дозы за бабки, а девушки перли и в двери, и в окна. Позже все покатилось по наклонной. Однажды меня взяли под кайфом, когда я спал на Оксфорд-стрит. За это получил так называемую мойку. Двадцать четыре часа ареста и пятьсот фунтов штрафа. Это стало случаться все чаще, по мере того, как я становился все более зависимым. Мама посылала деньги, поначалу еще звонила, а потом уже ничего, ноль контакта или заинтересованности… Только травка. Я чувствовал себя лишним, нелюбимым, ненужным. Я понимал, что мешаю ее изысканной дипломатической жизни. Мало того что ублюдок, но в придачу еще и наркоман.

– Она ведь предлагала тебе приехать в Аккру, правда?

– Ага, приглашала на праздники, но не вернуться и жить с ней. Она все время повторяла, что в Гане нет хороших учебных заведений и каждый, у кого есть деньги или хоть немного способностей, едет учиться в Европу или Америку. А у меня ведь речь шла уже не об учебе, а о том, чтобы чувствовать себя любимым и кому-то нужным. Иметь дом. Если ребенок растет без отца, он уже одинок и немного не такой, как все. Но если еще и мать к нему так относится, то это настоящая трагедия. Я знаю, что я слабый человек и нуждаюсь в заботе близких. Мне просто хочется тепла. Разве это так много?

Снова воцаряется неловкая тишина, и Марыся на самом деле должна признать, что тетка Малика наверняка не хотела держать сына при себе. Она всегда презрительно говорила о нем, вздыхала с облегчением, когда тот не принимал ее приглашений. Девушка чувствует жалость к родственнику, и ей стыдно за свое поведение.

– После очередного задержания, когда наркотики были у меня уже не только в крови, но и при себе, суд дал мне выбор: отказ от наркотиков и общественная работа или как минимум пять лет тюрьмы. Разумеется, я выбрал попечительство, но не знал, на что решился. Я пережил ад. А сейчас остался еще месяц лечения. Позже, уже как волонтер, я должен буду работать там посменно два года только за проживание, еду и стирку. В общем, совсем неглупая идея. Может, пройду курсы санитаров или медицинского спасателя… Короче, мне это интересно. Оказалось, что я люблю помогать больным и зависимым людям.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. – Бабушка, уже с румянцем на лице, отгоняет от себя мрачные мысли.

– Как закончишь, сможешь открыть такое отделение в клинике твоей мамы, – включается в разговор Марыся.

– Только в Ливии любая зависимость – это идейный враг и решается другим способом, – несмело смеется Муаид.

– Просмотришь все предписания и сделаешь отделение… что-то вроде реабилитации.

– Давайте уладим это дело, у меня через четыре часа самолет. – Ахмед с порога начинает разговор о продаже всего семейного имения.

– Сын, это так не делается, мы должны все подробно обговорить. – Старая мать так легко не собирается уступать ему.

– Ну хорошо, чего вы хотите? Что вам нужно? Говорите, а я над этим подумаю, – заявляет Ахмед. – Видно, вы подготовились к разговору.

– Купим себе небольшой домик, я уже спрашивала о цене, она вполне приемлемая. Это будет, может, одна десятая от того, что ты получишь за нашу резиденцию.

– Извините, какую-такую нашу? – спрашивает на повышенных тонах мужчина.

– Этот участок добыла Малика, как, впрочем, и все, чем мы владеем. А отец построил дом, который после развода достался мне.

– Вот и отлично! – Ахмед вскакивает и хлопает себя по бедрам. – Так иди к нему и скажи, чтобы он продал его. Интересно, сколько ты тогда получишь?

– Давным-давно, неосмотрительно или, возможно, просто потому, что у нас не было выбора, мы сделали тебя нашим махрамом. И сейчас я вынуждена говорить об этом с тобой.

– Замечательно, что ты помнишь, мамочка, у кого здесь туз в рукаве! – Ахмед с перекошенным от злости лицом склоняется над матерью.

– Ты меня не испугаешь, сын. В конце концов, на меня уже мало что действует. Поэтому, несмотря ни на что, тебе придется выслушать, чего мы с Марысей хотим и в чем нуждаемся. Любая дискуссия излишня, а возражения бесполезны. – Женщина тычет искривленным от работы и ревматизма пальцем в грудь сына, пытаясь поставить его на место. – Деньги на дом – это пятьдесят тысяч, в плохом районе, но на большее я рассчитывать не могу. Марыся должна еще четыре года учиться в международной школе: если уж начала, то пусть закончит. Образование – будущее женщины.

– А это уже я буду решать. – Ахмед хочет встать, но мать с необычной для нее силой неожиданно бьет его раскрытой ладонью в лоб, и он, шокированный, плюхается на сиденье.

– Да что такое, черт возьми, я тоже имею к этому отношение!

Пожилая женщина с удивительной стойкостью духа перечит сыну:

– Ей осталось два года IGCSE и потом два уровня А. Если тебе никто не объяснил, значит, я тебя просвещу, что такое гимназия и лицей. На обучение твоей дочери требуется около десяти тысяч динаров, совсем немного для хорошей международной школы, но это потому, что у ливийцев валютная дотация и платят они только в местной валюте.

– Окей, но с одним условием.

– Каким именно? – Пожилая арабка знает, что нужно ждать подвоха.

– Когда она закончит все эти школы, которые ей на хрен не нужны, то приедет ко мне и моей жене в Канаду и в качестве выплаты долга будет жить с нами и помогать немного по дому. У нас уже двое детей, а третий на подходе.

– Ты что, хочешь, чтобы девушка с таким образованием была твоей прислугой?! – Мать не верит своим ушам.

– Если позвал, то позвал, это мое условие. – Ахмед, уже никем не удерживаемый, направляется к двери.

– Insz Allah, сын, – отвечает потрясенная мать. – Даст бог, сдержу обещание.

– Не вмешивай в это Аллаха, даешь слово – и точка.

– Даю… – шепчет она ошарашенно.

– Ну и выбросим это из головы. – Ахмед довольно потирает руки. – Все продадим оптом одному покупателю, так как у меня нет много времени, чтобы с этим играться. Любая цена хороша.

– Разумеется! Курочка по зернышку клюет… Подожди, подожди, так ты сбываешь не только наш дом?

– Еще резиденцию в Джанцуре, ферму и клинику…

– Ничего себе! – Мать бросается на Ахмеда с кулаками. – В клинике лежит твоя сестра, которая до сих пор в коме! И, в конце концов, что-то принадлежит Муаиду, сыну Малики, если ты помнишь еще о его существовании. Он ничего не захотел, никаких денег!

– Да он же наркоман! Небось, уже давно лежит в какой-нибудь британской канаве, обколотый насмерть!

– Представь себе – нет, и если сомневаешься, что ему это действительно принадлежит, то я тебя так взгрею, что боком выйдет. – Мать лупит Ахмеда по спине кулаками и выпихивает за дверь.