Текст книги "Княжна (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Дни летели быстро и незаметно. У родителей все было отлично. Брат жил у меня, не желая беспокоиться понапрасну о моем местонахождении. Каждый день он посещал службу в МИДе. Блестящее знание европейских языков и дипломатическое образование открывали ему достойные возможности, как говорила мама. Я совершенствовала свое пение. Вернула себе фамилию князей Черкасских. И готовилась к осеннему балу. Заказала платье – цвета слоновой кости и в стиле Наташи Ростовой. Встретилась со своими друзьями, достоверно объяснив свое отсутствие. Меня интересовало мое впечатление от встречи с Алешей Токаревым. Я часто его вспоминала там и теперь ждала в себе отклика на него. Его не последовало. Что ж, значит не судьба. Наши ролевые потуги показались мне сейчас смешными. Я повзрослела? Изменилось восприятие реальности? Или я непроизвольно сравнивала манеры того общества и нашего любительского театра? Кто знает? Но мне стало скучно, и я под любыми предлогами старалась отказаться от встреч.

Бал проводили в последний день лета, хотя и называли осенним.

Мое платье было готово. Мама оставила мне свой жемчуг, жалея, что убор немного не по возрасту. Мы решили заняться подбором украшений по ее приезду, а еще она собиралась присмотреть что-нибудь за границей. Обувь, шаль, перчатки, духи – все лежало передо мной в ожидании праздника. Брат собирался забрать меня непосредственно перед балом. Он сам ехал со службы уже при параде. Там у них были созданы для этого все условия, а парадную одежду он хранил в личном кабинете.

Соседка – парикмахер сделала мне прическу на дому. С макияжем я справилась сама и сейчас рассматривала свое отражение в небольшом настольном зеркале. Я так и не набрала свой прежний вес и оставалась худенькой и хрупкой на вид. Волосы, частично поднятые и уложенные на голове, легкими локонами обрамляли бледное лицо, опускаясь на плечи. Брови с легким изломом я подправила, и выглядели они безупречно. Ресницы пушистым веером поднимались к бровям. Глаза в этом освещении казались темно-серыми. Губы я не стала красить вообще, только слегка увлажнила блеском. Я не собиралась там морить себя голодом, а бесконечно поправлять помаду не хотелось. То, что я видела в зеркале, не могло не понравиться, и я вспомнила слова брата о моей низкой самооценке. Возможно, он и прав. Я была вполне себе привлекательна, хоть и не ослепительно, как некоторые, и Жучка из будки постепенно отползала в туман.

Платье село идеально и не стесняло движений. Жемчуг на шее и в ушах имел золотистый оттенок. Духи. Шаль на плечи. Брат ждал меня внизу у машины.

Спускаясь по лестнице, я не находила в себе ощущения ожидания праздника. Не было приятного волнения, беспокойства от желания соответствовать и нравиться. Я просто шла на мероприятие. И к брату вышла с выражением сомнения и растерянности на лице. Сейчас он чего-нибудь ляпнет, рассмешит или рассердит меня и все придет в норму. Это же Мишка. Я с жалким щенячьим ожиданием уставилась на него. Миша молча открыл мне дверь, подождал пока я сяду, прикрыл ее и сел за руль. Ехали молча. Только предлагая мне руку при выходе из машины, он еще раз внимательно посмотрел мне в лицо, улыбнулся и сказал: – Порода чувствуется, не дрейфь.

Мы вошли внутрь здания, и все закрутилось: приветствия, знакомства, новые лица. Звучала негромкая классическая музыка. В отдельном зале был накрыт фуршет. Потом присутствующие прошли в бальную залу. Частично рассевшись на мягких оттоманках, частично – стоя, выслушали речь Предводителя. Меня и еще нескольких девушек представили присутствующим – мы слегка выступали из толпы, делая книксен. Потом были танцы. Меня вел в вальсе приятный молодой человек. Он деликатно держал меня на расстоянии от себя и вальсировал безупречно. Я чувствовала надежность его поддержки и слегка прикрыла глаза. Ощущения обострились. В груди поднималась удушающая волна, в ноздри повеял запах королевского бала – духи, воск паркета, приятный аромат дорогой натуральной кожи офицерских сапог и ремней, ветерок, налетевший из цветущего парка и ворвавшийся в открытые двери террасы. Я вспомнила аромат Ромэра – свежий и едва уловимый, почувствовала жесткое шитье золотого эполета под рукой. Вспомнила требовательность его объятия и услышала сдавленный вздох. Витой шнур аксельбанта стоял перед моим мысленным взором и опять он расплывался у меня в глазах. Я распахнула их – в них плескалась паника. Страшная тяжесть поселилась внутри. Я поискала брата и увидела, что он ведет в танце одну из дебютанток, милую темноволосую девочку в белом платье. Это была красивая пара – брат на целую голову возвышался над ней, поддерживая за талию одной рукой, а вторую заложив себе за поясницу. Девушка кружилась с ним, слегка откинувшись назад, держа левую руку на отлете и придерживая платье. Красивое лицо брата склонялось к ней, он что-то говорил, улыбаясь. А у меня сердце плакало от чувства необратимой утраты.

Я не отрываясь смотрела на Мишу, и он почувствовал мой взгляд – паника и отчаянье, вот что в нем было. Он танцевал дальше, не отводя серьезных глаз от меня. А после танца подошел и спросил печально: – Прилетело, княжна? Держись.

Я не пропустила ни одного танца. Меня приглашали постоянно и я старательно общалась, видимо поражая партнеров своим словоблудием. Я заговаривала себе голову, не давая времени ни одной мысли промелькнуть в мозгу. Танцуя с Предводителем собрания, я щебетала о своих занятиях пением у Марии Генриховны – он был с ней знаком. И легко согласилась спеть что-нибудь у рояля. Смеялась и шутила, флиртовала и принимала комплементы – все, как будто наблюдая за собой со стороны, в каком-то горячечном возбуждении.

Когда был объявлен перерыв в танцах, меня пригласили к роялю. Спросили, нужен ли аккомпаниатор и что я буду исполнять? Я сказала, что буду играть сама и села на табурет. По привычке на минуту склонилась головой к сложенным на рояле рукам. Пришло в голову, что это поза отчаяния, и я вскинулась. Не объявляя номера, заиграла и запела о белой акации. Я не думала о правильном дыхании, о силе удара по клавишам – я жила этим романсом. Пела, закрыв глаза, и мне представлялось, что двое самых красивых мужчин на свете, один в черном камзоле, а другой в белоснежном с золотом мундире, слушают меня, стоя у колонны. Они восхищались моим пением и любили меня. Один – как дочь, а второй – больше жизни.

Допев романс, я вскочила и, не отвечая на аплодисменты и комплементы, быстрым шагом устремилась к выходу. Брат шел за мной.

– В церковь, – коротко сказала я. Я не хотела истерики – она не могла мне помочь. Мне необходимо было озвучить свою готовность на все, чего от меня хотели, кто бы это ни был – мир или Бог. Стоя перед иконой Богородицы, я просила вернуть мне его, просила спасти и сохранить его от того отчаяния, которое я уже знала. Если нам уже невозможно встретиться, пусть он излечится от любви ко мне, пусть не ищет наказания себе за свой необдуманный поступок. Я прощала его всем сердцем и желала счастья в его мире – с блондинками или без них.

Потом Миша повез меня во французский ресторан, улыбаясь и поглядывая на меня загадочно. Мы вошли с ним в зал и окунулись в эпоху Наполеона Буонопартэ. Я сначала не поняла его – интерьер вернул меня к воспоминаниям о поместье графов Сизуанских. Он сейчас не мог поступить так нетактично. Но вот подошел официант в черном сюртуке и обратился к нам на идеальном французском. Меню в кожаной, тесненной золотом папке, тоже было на французском языке. Мы общались, дегустировали вино, блюда. Изысканные приборы заставили меня задуматься, и Миша подсказывал – что для чего. Мой французский оставлял желать лучшего. Приходилось подбирать слова, вспоминая их и напрягая память. Не получалось расслабиться и задуматься ни на минуту. Брат общался с официантом, вовлекая в разговор меня. Французская речь звучала в зале повсеместно. Я получила огромное наслаждение от вечера. Мой брат обращался со мной уважительно и бережно. Он мог быть и таким, мой Миша, он и был таким, когда я не бесила его своей глупостью и тупым упрямством. Мы подъехали на стоянку у нашего подъезда и он извинился, что ночевать будет не дома. Проводил меня до квартиры, подождал, когда я запру дверь и уехал.

Эту ночь я проплакала почти всю. Меня ничего не сдерживало, а вся моя горечь и отчаяние требовали выхода. Следующие дни, кроме печали, принесли чувство наполненности в душе. Я чувствовала щемящую нежность по отношению к Ромэру, вспоминая его стоящим на колене передо мной, его звенящий отчаянной решимостью голос. Вспоминала, как он смотрелся на коне, как вызывающе и отчаянно прижимал к губам мой локон, целуя его, да много чего… Все было, как предсказал брат, даже еще хуже. Чувство потери, утраты, безнадежность, страх за него, досада на себя, постоянное, сводящее с ума беспокойство… Ночи были пыткой, потому что ничто не отвлекало меня от воспоминаний и перед глазами проносились мотыльки и стрекозы над василиском, плыл аромат утреннего чая над террасой. Запах лошадиного пота смешивался с ароматом мужского парфюма, оставшегося на моей руке, обласканной его пальцами. Я искала свою обрезанную прядь и прижимала ее к щеке, почти умирая от горя.

Мама, вероятно, информированная братом, звонила каждый день. Мы говорили по часу и больше об их выступлениях и покупках. О том, что меня заявили в следующую поездку, с кем они там виделись… Это немного возвращало меня к жизни.

Брат теперь ужинал дома каждый день, заставляя меня съесть хоть что-нибудь, наливая обязательно бокал вина «для аппетита». Его естественным образом не наблюдалось и я худела. Однажды брат подошел и обхватил мою талию пальцами:

– Что ты себе думаешь? Хочешь убить себя голодом? Ты дурнеешь, скоро начнешь болеть. Прекращай это, заставь себя кушать. Это не выход. Сходи в церковь.

– Я хожу. Каждый день. Пою опять по воскресеньям. Я разве не говорила?

– Говорила. Я не знаю, что с тобой делать. Ты сама должна прекратить это.

– Так я еще не целовала платье. – Усмехнулась я. – Потом прекращу, наверное. Остальной список можешь отметить галочкой.

– Я был в ударе. Это можешь опустить. – Он отвел глаза. – Я бы посоветовал тебе забрать весь тот наряд домой, и камни тоже.

Я с надеждой потянулась к нему, заглядывая в глаза.

– Я думаю – тебя скоро позовут. Просто логическое мышление, Вичка. Он и так протянул достаточно долго, всему есть предел. Но ты же понимаешь – сам он звать не будет. Гордость там и все такое, опять же думает, что тебе по фигу. Если позовут, значит случится что-то плохое. Безвыходная ситуация, Вика. Я слышал, что второй переход почти невозможен. Это настолько болезненно, что существует риск болевого шока, а там… Его отец не станет подвергать тебя такой опасности. Я так понял, что он к тебе хорошо относится?

– Да, хорошо. Дальше.

– Вика, не придумывай себе. Это просто мысли вслух, а ты должна высказать свое мнение, что реально похоже на правду, а что – бред. Твой граф явно многого не знал о Предназначении, о переходах и все прочее. Сейчас его уже просветили, скорее всего – по его жесткому требованию. Будь я на его месте, моя первая реакция была бы – вернуть. Тем более что ты своим «да» ввела его в заблуждение. Или не ввела, и он сам поспешил заткнуть твой рот – не суть. Но он не стал вызывать, значит знает что это опасно, очень опасно. А рисковать тобой он не станет, лучше сдохнет от тоски. Другое дело его отец. Как бы хорошо он к тебе не относился, родной сын ему дороже и если станет вопрос о его жизни, он попытается, Вика. Как ты думаешь?

– Почему о жизни? Договаривай.

– Да что ж такое?! Я тебе что – оракул? Я просто пытаюсь предугадать вероятные возможности логичного развития событий. Это просто предположение.

– О как! Предполагай дальше. Пока все настолько похоже на правду, что мне страшно.

– Почти полтора месяца, Вика. Если он тоже ничего не жрал, то это крайний срок. Отец захочет спасти его. Но и подвергать тебя опасности без твоего согласия я не стал бы. Жди разговора и просьбы о спасении. Думаю, что они найдут способ связаться. Это явно проще, чем переход. Так что если не хочешь испугать его своим заморенным видом, начинай жрать. Просто кушая, уже не успеешь.

И платье с брюликами держи в пределах досягаемости.

– Ты что – не боишься за меня? А если я погибну при переходе?

– Боюсь, еще как боюсь. Но думаю, что вся комбинация затевалась не затем, чтобы просто закопать тебя в другой реальности. Да и не остановит тебя ничто, дуру.

– Спасибо, добрый брат. И за дуру, и за «закопать».

– Всегда пожалуйста. Я очень умный. Ты знаешь что мне предлагают должность в нашем посольстве в Нидерландах? Не знаешь. Потому, что я тебе не говорил, чтобы не сглазить. Кстати, как тебе та девочка с бала? Анастасия. Я тогда вернулся. Мы встречаемся, Виктория. Посол должен быть женат.

– Одобряю, брат. Только ты это… та Натали… Ты проверься. Она слишком быстро одевается, профессионально…

– Я и сам обратил внимание. Спасибо за заботу, сестра, но мы из-за тебя почти ничего не успели, так что… Там если бы только… в общем, я проверился. Не переживай. Все в норме.

– Ага. Я рада.

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

Следующую неделю я приводила в порядок свою фигуру. Самое интересное что мне не пришлось себя заставлять. Улучшилось настроение, появился аппетит. Состояние радостного ожидания сменялось острыми приступами тревоги. Я почему-то поверила словам брата и страшно боялась, что с Ромэром случится несчастье. Про то, что он будет морить себя голодом, я даже не думала. Это глупость. Но что-то серьезное, чего я не могла и представить себе, очень пугало меня. Я каждый день ходила на службу в собор и заказывала молебен о здравии. Это немного помогало успокоиться – я делала хоть что-то.

Я и хотела и боялась вызова. Он будет означать, что что-то плохое случилось с ним. Я тряслась от страха и одновременно готовилась к уходу. В сейфе, на коробке с голубым гарнитуром, оставила записку, в которой говорилось, что я дарю его невесте брата на свадьбу. На платье была приколота такая же записка. Я забрала корсет из химчистки, выбелила до снежной белизны всего один раз одетые панталончики. Все должно соответствовать. Мне не было жаль всего этого. Я понимала, что если бы не брат, валяться мне в глубокой депрессии или в психушке. Не имело значения, в чем я попаду в тот мир. Если все закончится хорошо, то одежду мне найдут, а скорее всего она уже будет меня ждать. Если же мне не повезет – похоронят в пижаме. Этот вариант мне категорически не нравился, но отказываться от перехода я не стану.

На десятый день после нашего разговора с Мишей ночью меня скрутило от боли. Я хватала воздух ртом и, согнувшись, ковыляла в гостиную, где спал брат. Распахнула дверь, она грохнула о стену. Я, прислонившись к лутке и тяжело дыша, смотрела на Мишу, а он на меня. Меня скрутило опять и он бросился ко мне. Я остановила его взмахом руки – перед глазами проступал силуэт высокого, абсолютно седого мужчины. Граф Грэгор смотрел на меня с мукой: – Виктория….

– Я согласна, – простонала я.

– Это будет…

– Я согласна. Быстрее. Больно.

Не отрывая глаз от Миши, хватая воздух ртом, я пыталась улыбнуться ему непослушными губами: – Я люблю тебя, маме… – Силуэт тела брата плыл. Сознание мутилось.

Вдогонку прошелестело: – Будь счастлива.

Очнулась тоже от боли. Тело скручивало судорогой. Руки, ноги были сплошной болью. Я кричала, билась в чьих-то руках, вытягивалась, теряла сознание и снова плыла в океане боли. Глаза закатывались под лоб, я не видела ничего. Это закончится, закончится, не может же это продолжаться вечно. Ведь переход уже был, был… Мне что-то лили в рот, оно попадало в дыхательное горло, я захлебывалась и кашляла. Судороги выворачивали меня наизнанку. Меня опять заливали, приподняв и зафиксировав голову. Я глотала и теряла сознание в очередной раз.

Все закончилось разом. Вот еще мгновение назад я корчилась от боли, а сейчас она прекратилась. Только отголоски спазмов в выкрученных мышцах гуляли по телу. Меня напоили сладкой ароматной водой, осторожно поддерживая голову. Умыли и вытерли лицо. Подняли выше подушку, и я с облегчением откинулась на нее, переводя дыхание. Глаза видели. Я выжила.

Возле моей постели в кресле сидел Грэгор. Ему массировал виски человек в белой одежде. Второй стоял рядом со стаканчиком в руке. Стаканчик перекочевал в руки графа, и он одним глотком опорожнил его. Выражение его лица… Краше в гроб кладут. И волосы – белые, как снег. С головы до ног по моему телу прошла волна страха. Я простонала, глядя на него:

– Что с ним? – Граф тихо плакал, ничего не говоря.

Это взбесило меня.

– Я. Спросила. Что. С ним? Какого черта? – Бешенство накатывало неконтролируемо. Меня затрясло. Да пропади вы пропадом с вашей чувствительностью и сентиментальностью. Я тут чуть коньки не отбросила, а он в загадки играет.

– Умирает, – тихо прошелестел граф.

– От чего? – Мой вопрос прозвучал деловито.

Он выпрямился в кресле и отвечал уже внятно:

– Ранение. Можно было вытянуть, но он не хочет жить.

– Он в сознании?

– Не всегда.

– Где он?

– Здесь, рядом. Тут – в соседней комнате.

Я попыталась встать, но ноги лежали ватными тюками, а рука, которой я пыталась опереться на постель, подламывалась.

– Помогите.

Мне осторожно попытались помочь сесть. Я психанула: – Несите, неужели не понятно? Вы что, не видите что я, как мешок с… опилками?

Один из служащих без раздумий подхватил меня и понес к двери. Второй открывал дверь и придерживал ее. Графа я не видела. Моя пижама со слониками на груди и обоих коленях, видимо, впечатлила носильщика. Он постоянно косился на левого слона. Мы вошли в соседнюю дверь. Мужчина держал меня на руках, став так, чтобы мне было видно кровать, а на ней – Ромэра, лежащего с закрытыми глазами.

– Кладите.

Меня немедленно стали опускать на пол. Твою ж дивизию!

– К нему. Туда. На кровать.

Без пререканий меня уложили возле больного.

– Выйдите. Все. Немедленно.

Меня потряхивало. Ну нельзя же быть такими тупыми!

Дверь тихо закрылась. Мы остались одни. Вся моя смелость и решительность куда-то девалась. Я тихонько, едва дыша, провела еще тяжелой дрожащей ладонью по его исхудавшему лицу. По колючим щекам, по лбу. Обвела пальцем контур жесткого рта, тронула ресницы, брови. Придвинулась и, наклонившись, стала легонько целовать – висок, скулу, подбородок. Прикоснулась губами к уголку рта, закрыв глаза и замирая от нахлынувших эмоций. Слегка отстранившись, открыла глаза и встретилась с его взглядом. Улыбнулась и тихо сказала: – Это я. Прекращай это. Ты будешь жить. Я что, зря мучилась?

В ответ он так же тихо выдохнул: – Ты.

Я проверила, как действуют мои конечности и с трудом села удобнее, чтобы мне хорошо было видно его, а ему – меня. Он смотрел мне в лицо, шаря по нему взглядом, как я губами недавно. Опустил взгляд на пижаму. Я посмотрела туда же.

– Я нынче не голышом. Ты можешь говорить, или тебе трудно? Как тебя угораздило? И почему не хочешь лечиться? Ты еще хочешь жениться на мне? Или я погорячилась?

– Хочу.

– Тогда я зову врача, тьфу – лекаря. Они тут – за дверью.

– Не уходи.

– Нет, я тут посижу – проконтролирую, что с тобой будут делать. А то они какие-то странные – собирались меня класть на пол, а не к тебе. Надо же додуматься. Я сама только вычухалась, то есть – пришла в себя… Нужно следить за своей речью. Ты меня поправляй, если что – для адаптации нужно время. Ты почему все время молчишь? Тебе плохо? Срочно позвать? Лекарь!

– Не надо. Мне хорошо.

– Поздно. Раньше нужно было говорить. Делай, что скажут. Я в этом ничего не понимаю. Нет, я не уйду, не дергайся. То есть – не переживай.

– Спой мне.

– Без проблем. Но не сейчас же – после лечения. Ты еще слабый, все равно спать будешь. Я потом тебе колыбельную тихонько… Вы что делаете? Как бревно его… Я придержу. Твою ж дивизию! Кто тебя так, Ром? Куда ты влез? Господи, я отвернусь, подождите. Мама моя! Это лечится? Я не могу…Мне хрено-о…о-очень плохо. – Я тихонько плакала, прижав кулаки ко рту.

– Не переживайте, княжна, теперь у него есть шанс. Вылечим.

– Шанс? Один? Из скольких? Он опять без сознания. Коновалы хреновы! Вы его, как бревно, с такой дыркой! Что у него там? Что повреждено? Чем я могу помочь? Кровь нужна? Какая у него группа? Я – первая, могу дать. Если только резус у него положительный.

Гадство, рот не закрывался даже усилием воли. Выпила что-то сладкое опять. Сидеть стало сложно. Стала клониться набок. Меня подхватили и тихонько уложили, укрыв до шеи.

Просыпалась, постепенно осознавая, где я. Под головой жестковато, по лицу чем-то возят. Хочется пить. Скосила глаза и закрыла опять, нежась от поглаживания твердых, слегка шершавых пальцев. Ром лежал, повернувшись на бок, и гладил мое лицо, с нежностью глядя на меня.

– Ты чего повернулся? Тебе разрешили? Повязка же собьется. – Сама собой включилась забота о своем.

– Тихо, – шепнул он, склоняясь к моему лицу и приближаясь к губам. Я закрыла глаза и замерла. Теплое дыхание щекотало кожу, он чуть тронул мои губы своими и выдохнул: – Люблю. Как же я тебя люблю. Это немыслимо, невозможно. Так не бывает.

– Целуй уже, – шепнула я в свою очередь, замирая от нежности и предвкушения, – я тоже тебя люблю. Только больше.

– Больше невозможно. – Он зачем-то терся носом об мой нос.

Я разочаровано отодвинулась. Он растягивает удовольствие, что ли? Мы смотрели друг на друга. Я с подозрением, а он – с умилением глядя на меня. Если он меня так любит, то почему не целует? Ум пытался проснуться и работать, наконец. Я чувствовала себя любимой игрушкой, а не любимой женщиной. Вся растрепанная, в мультяшной пижаме, бормочущая полную чушь. А еще у меня зубы не чищены. Мама! Я шарахнулась с кровати. Он не успел перехватить меня рукой.

– Куда ты? Не уходи.

– А толку с тобой лежать? Я просила меня поцеловать, а ты что? Носом трешься? Что со мной не так? – Господи, что я несу, почему мне так обидно? И голос дрожит, и хочется плакать.

Он забеспокоился: – Иди, я поцелую. Пожалуйста. Я просто не верю своим глазам – ты здесь. Вернись сюда, ну же…

– Извини – теперь я не готова.

– Виктория, не нужно. Ты что – обиделась? Я больше всего на свете хочу тебя поцеловать, я мечтаю об этом.

– Но не стал. И что так?

И я тихонько поднялась с пола, одергивая пижаму. Его взгляд быстро обежал мою фигуру. Выскочила, захлопнув дверь. Ноги еще дрожали от слабости.

За дверью никого не было. Длинный коридор уходил вдаль, плавно загибаясь вправо. А в стенах – двери, двери. Где мне кого искать? Бродить в пижаме? Хороша княжна. Я присела сбоку двери, обняв колени. Что я делаю? Боже-Боже. Я залезла в постель к мужику, причем сделала это в приказном порядке. Сама первая обслюнявила его. Заставляла целовать, тоже почти в приказном порядке. Упрекала тем, что он этого не сделал. Призналась в любви. Не говоря уже о том, что первая перешла на «ты». Как они вообще тут на это смотрят? Нечесаная, мерзко пропотевшая после судорог, с нечищеными зубами, хотя… на ночь я их чистила, и пить мне давали что-то сладкое и мятное. Дохнула в ладонь, понюхала – вроде нет, все нормально. Все равно… Нечесаная, пропотевшая после судорог, в мультяшной пижаме. Мрак!

Он в белом мундире передо мной на колене стоял. Так я и выглядела тогда так, что только на коленях. А сейчас? Носом терся. Он привык к роскошным жеманным женщинам, надушенным и разодетым. Или к проституткам, чего доброго. А я после всего… Пожалуй, учитывая мое сегодняшнее поведение – за нее и сойду здесь. Отсюда и отношение…Простите меня, предки…

Слез не было. Была усталость. Все болело. Хотелось в туалет. Из могилы я его вытянула. Если бы было возможно, я сейчас вернулась бы домой, не раздумывая. Нужно было зайти красиво одетой, дать ему себя увидеть, сказать, что жду его выздоровления – этого хватило бы. Он потом опять красиво ухаживал бы за мной, а я не выставила бы себя в его глазах развязной, навязчивой, лишенной скромности особой. Что я наделала? Мы даже не помолвлены. Я положила голову на колени и тупо и безнадежно затихла.

– Виктория, зачем же вы встали? Как вы себя чувствуете? Почему здесь? – Граф Грэгор приближался по коридору. За ним шли двое мужчин в белой одежде. Я выпрямила спину.

– Вы считаете, что это нормально – лежать в постели с мужчиной, не пребывая в законном браке? Пока существовала угроза его жизни, я сочла необходимым находиться рядом. Но сейчас опасность миновала, и я прошу уволить меня от этих двусмысленностей. И еще – я не ожидала, граф, что вы не озаботитесь моей одеждой. Мне некогда было привести себя в порядок. Вы могли бы догадаться. – Я обнимала себя руками. Эта трикотажная пижама не скрывала отсутствия нижнего белья.

– Прошу простить меня, княжна. Я допустил бестактность. Мне нет прощения. Я прошу вас пройти за нами в приготовленную для вас комнату. Идите за нами – мы не оглянемся.

Троица дружно повернулась кругом и двинулась обратно. Я – за ними. Моя комната находилась почти в конце коридора. Очень скромно. Судя по обстановке, здесь больница или монастырь. Судя по подобию сутаны – скорее монастырь. А я чуть ли не голышом.

Я сходила на горшок. Умылась и оделась в сорочку и подобие сарафана – длинный кусок серой ткани с дыркой для головы и завязками на боках. Как будто вернулась на три века назад. Села на кровать. Что дальше делать, я не знала. Буду ждать. Переплела косу, расчесав волосы руками. Ждала долго, вскоре мне это надоело и я уснула, прикорнув на узкой и жесткой кровати.

Разбудил меня стук в дверь. Я разрешила войти. Мужчина в белой одежде пригласил меня пройти к отцу настоятелю. Значит, все-таки монастырь.

В небольшой и скромной келье состоялся мой разговор с отцом настоятелем. Его интересовало все, что касалось перехода. Мои муки он видел, а вот все, что было до того, его интересовало чрезвычайно. Он расспрашивал меня о моем мире, о родственниках, о нашей религии. Я показала ему крестик на своей шее, он мне – свой. Я поискала иконы на стенах и не нашла. Что ж, возможно у них период иконоборчества или еще что – в истории религии я была не сильна… Я читала ему «Верую», «Отче наш», он мне – их молитвы. Очень познавательно, но утомительно. Мне предложили задавать вопросы в свою очередь, и я спросила – нет ли возможности вернуть меня домой, поскольку необходимость в моем присутствии отпала? У мужчины глаза полезли на лоб. Неужели я готова снова вынести такую страшную боль?

– Лучше вынести боль физическую, чем душевную, святой отец. Вы в курсе моих обстоятельств. Моя репутация безвозвратно утеряна. Мне уже дали понять это на королевском балу, высказав все буквально в глаза. Может быть, говорить больше и не станут, но считать меня падшей женщиной будут все. Я же, не имея средств к существованию, не смогу выстроить здесь свою жизнь именно из-за своей погубленной репутации. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я могла бы преподавать вокал желающим обучаться пению, а так… К постригу в монастырь, если у вас существует женская обитель, я не готовилась. У меня нет будущего здесь и я готова уйти домой, если есть малейший шанс выжить.

– Но я знаю, что вам поступило предложение руки от графа Сизуанского Ромэра. Я думал, что это вопрос решенный.

– Вынужденный шаг со стороны графа. Попытка замять скандал на балу. Чувство вины за причастность к прискорбному случаю со мной. Пользоваться благородством графа я не желаю.

– Но я слышал, что граф питает к вам очень сильные чувства. Вы предназначены ему свыше. Вам следует задуматься об этом.

– Я задумалась, святой отец. И считаю что, сумев помочь вам в излечении графа, я выполнила свое предназначение. Более я не хотела бы связывать графа его чувством вины.

– Вы застали меня врасплох, княжна. Я не готов ответить вам, насколько реален ваш уход. Возможны сложности.

– Это почему же? Даже я знаю два таких случая – недавно вы отправили домой меня, а также гораздо ранее – мою прабабушку по матери – Ириаастру. Так в чем проблема?

У настоятеля, по-видимому, не осталось аргументов. Он молчал. Я попросила разрешения удалиться. Пусть думает. Он разрешил.

Меня вскоре покормили и я снова улеглась спать, поинтересовавшись перед этим здоровьем графа. Он уже садился и плотно поел. Я уснула, успокоенная. Ночь прошла без происшествий.