355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Т. Паркер » Лето страха » Текст книги (страница 17)
Лето страха
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 13:13

Текст книги "Лето страха"


Автор книги: Т. Паркер


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

за них. Его муки прекратились. Но наши – продолжаются. Страдание наше – реальное. Помнишь ли Ты, что значит страдать? Я знаю, Твой замысел велик, поэтому я оставил попытки постичь его. В Твоих могучих руках мы оставляем всякие помыслы о крупных деяниях. Моя забота – та жизнь, которую Ты дал нам. Я слишком глуп, чтобы поверить: она – лишь прелюдия к жизни истинной. Я слишком слаб, чтобы быть счастливым от надежды, что в конце ее меня ждет награда. Я слишком прозаичен, чтобы верить, будто смысл жизни находится где-то еще. О, этот смысл жизни! Не думай плохо обо мне за то, что я цепляюсь за жизнь, которую дал мне Ты. Я лгал Тебе, когда говорил, что ни о чем не хочу попросить Тебя. Хочу. Очень хочу просить Тебя: я хочу, чтобы Ты взялся вылечить Изабеллу, чтобы отнесся к ней с вниманием. И еще хочу... просить – чтобы Ты дал мне такую сильную любовь к Изабелле, какая сможет служить ей в эти идущие к нам – тяжкие дни. Дай же мне любовь, чтобы я мог отдать ее Изабелле. Я прошу Тебя: сделай меня Твоим представителем здесь. Не оставляй нас без любви. С уважением склоняюсь перед Тобой в этот час нужды. Аминь.

* * *

Двумя часами позже я лег в постель рядом со своей женой. Мы перешептывались, и целовались, и обнимались. И мы – занимались любовью. Там, где ей не удавалось какое-то движение, я пытался совершить его за нее. Когда недоставало какого-то чувства, я заставлял себя чувствовать. Крик, подступивший к моему горлу, отозвался болью, и звон в моих ушах, и огонь, обжегший мои глаза, – были столь сильными, что моя дочь, спавшая внизу, о которой я, по чести говоря, совсем забыл, выбежала из своей комнаты и зажгла свет. Единственное, что я осознавал в те мгновения, было – ожидание трепета моего тела.

И я услышал голос Изабеллы:

– Грейс, все о'кей! Расс п-п-просто... все хорошо.

* * *

Мой отец уже ждал нас на ступеньках медицинского центра, когда на следующее утро, вскоре после восхода солнца, мы привезли Изабеллу. Он лишь коротко кивнул мне, что на скупом языке его жестов означало: все в порядке.

Судя по всему, Эмбер не вернулась к нему. Он улыбнулся, обвил обветренными руками Изабеллу и долго держал ее в своих сильных и нежных объятиях.

Было уже довольно жарко, когда я покатил Иззи по уклону к башне.

Нас ждали. Все было готово. Студент-медик из Китая провел традиционную предоперационную беседу. Он представил нам анестезиолога. Объяснил нам предстоящую процедуру – опуская ненужные места. Проинформировал нас о том, что одним из побочных последствий операции, среди прочих, может быть смерть. Мы подписали необходимые бумаги.

Часом позже появился Пол Нессон. Он был мрачен и вежлив, как и всегда. В нем ощущались сосредоточенность и напряженность солдата, готовящегося к битве. Как ни странно, я почувствовал в нем уверенность, что все кончится благополучно. Он снова побрил голову Изабелле, хотя там и брить-то было нечего. Как только он вышел, мы, все четверо, – Грейс, Джо, Коррин, отец и я – протиснулись в предоперационную.

Изабелле дали демерол. Ее халат был завязан на спине всего лишь двумя завязочками, и она даже слегка дрожала в сильной струе воздуха, вырывающегося из кондиционера.

Еще через несколько минут мы помогли ей улечься на каталку, которую подвезли к двойным дверям операционной. Иззи изо всех сил сжимала мою руку.

Две санитарки взялись за ручки каталки. Я поцеловал Иззи, и через секунду она исчезла в царстве хрома, плитки, трубок и простыней. Не успели еще сомкнуться качающиеся двери, как над моей женой уже склонилась группа медсестер в зеленом.

* * *

Минуты могут превращаться в часы, а часы – в секунды. Я выпил кофе, купил все утренние газеты, просмотрел свою статью на первой полосе, увидел кричащие заголовки, которые «Журнал» приберегает для особо сенсационных публикации. "ЖУТКОЕ МАССОВОЕ УБИЙСТВО В КАНЬОНЕ. ПОГИБЛИ ДВОЕ ЛЮДЕЙ И ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЖИВОТНЫХ – специально для «Журнала» Рассел Монро".

Теодор проинформировал меня, что Эмбер, как я и предполагал, не вернулась. Правда, она все же позвонила, довольно поздно, и сказала, что с ней все в порядке и чтобы он не волновался. Я лишь покачал головой, явно неспособный сейчас втиснуть тревогу за Эмбер в гораздо более серьезную для меня тревогу. В конце концов, если ей не хватило здравого смысла остаться с Тео, пусть теперь страдает от последствий собственного своеволия.

Я собрался выкурить сигарету и, проходя мимо стола охраны, стоявшего у входа, услышал свое имя. Миниатюрная, довольно всклокоченная женщина сказала дежурному:

– Я бы попросила вас вызвать ко мне мистера Рассела Монро. Это очень важно.

– Ваше имя? – спросил охранник.

– Тина Шарп, из страховой компании «Эквитебл».

Не замедлив шага, я вышел из здания и с наслаждением втянул в себя успокоительный дым сигареты. Потом выкурил еще одну. С полчаса бродил я по больничной территории и на обратном пути заглянул в кафетерий.

Проглотив завтрак, заперся в туалете, выбросил из себя лишнее, ополоснул холодной водой лицо. В комнате ожидания отыскал свободное кресло и уселся в него, прислонившись затылком к стене.

Возникло такое ощущение, будто из меня вынули какую-то жизненно важную, бесценную часть, и часть эта, по всей вероятности, никогда не вернется в меня. Я задумался над тем, как могут сорок лет жизни вот так, неожиданно, резко сжаться до размеров урока. Закрыл глаза, прочитал молитву, окончательно утратил ход мыслей и наконец заснул. Во сне – коротком и четком, как воспоминание, – я подошел к столу, спрятанному под па-лапой на самом краю апельсиновой рощи, за которым сидела Изабелла. Она подняла ко мне свое лицо и зашевелила губами, но не сумела издать ни звука.

Через шесть часов в приемной появился Пол Нессон и направился в нашу сторону.

Он выглядел спокойным, сдержанным и, как ни странно, стал словно ниже ростом. На нем все еще были бледно-зеленые штаны, а каждый башмак утопал в зеленом пластиковом мокасине, завязанном наверху наподобие банной шапочки. Он слабо улыбнулся нам.

– Она держится молодцом. Все прошло отлично.

– Много вы из нее вынули?

– Все, что смог. По периметру опухоли располагаются жизнеспособные клетки мозга, поэтому я затронул только сердцевину – омертвевшие ткани.

– Сколько от опухоли осталось?

– Пока трудно сказать. Эти астроцитомы растут очень медленно и совсем помалу. Они чем-то похожи на корни сорняков. Через день-два мы сможем обсудить кое-какие новые методы лечения.

В разговоре возникла пауза, во время которой я заметил в глазах Пола Нессона полнейшее отупение от охватившей его усталости.

Коррин высморкалась в бумажную салфетку, откашлялась и спросила:

– Долго все это будет продолжаться?

– Пока можно лишь строить предположения, а потому сейчас я не хотел бы касаться этой темы. Эта разновидность опухоли вообще ведет себя крайне непредсказуемо – то ускоряет свое развитие, то как бы замирает, то снова ускоряет.

– Были у вас случаи, когда опухоли полностью исчезали? – спросил Джо.

– Нет. А теперь Изабелла около часа проведет в послеоперационной палате, потом я хотел бы поместить ее в реанимацию. Через пару часов она сможет сказать вам несколько слов. Ну а после этого, как я полагаю, вы тоже сможете немного передохнуть.

– Спасибо вам, – сказал я.

– Пожалуйста, – ответил Нессон, после чего снова исчез за двойными дверями.

* * *

На голове Изабеллы была громадная марлевая повязка, очень похожая на тюрбан. Оба глаза распухли, причем под левым уже появился фиолетовый отек. Ее все еще подпитывали кислородом – через вставленную в нос пластиковую трубочку.

Она не сразу узнала меня.

Характеристики жизнедеятельности организма выводились на экран стоявшего в углу монитора.

Я прижался щекой к ее щеке и прислушался к дыханию.

– Ты даже не поверишь, – сказала она, когда наконец пришла немного в себя. Ее голос был тих, но слова она произносила четко. – Я уже начинаю поправляться. Мне снилось это, когда я была под... что они вынули все плохое... гадость... из меня. Со мной все будет о'кей. Ни заикания, ни оговорок.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Я так рада... что ты пришел.

– Ты все еще моя маленькая?

– Я буду твоей маленькой, пока... пока... ты... будешь хотеть меня.

– А как насчет того, чтобы навсегда?

– Навсегда... звучит очень даже мило.

* * *

Несмотря на то что я был измучен, у меня хватило сил удивиться, когда в больничном холле я увидел Карен Шульц. Ее каблуки громко процокали по плиткам пола, и она мгновенно высмотрела меня в напряженно тихой группе людей прежде, чем я осознал, что это она.

Она коротко улыбнулась всем, пожала каждому руку, когда я представил ее, и сразу устремила свои усталые глаза на меня.

– Рассел, мы можем поговорить?

Я вышел с ней на улицу.

Термометр в аллее на противоположной стороне улицы показывал девяносто градусов. Хрупкая женщина толкала перед собой вверх по склону – к башне – инвалидное кресло с крупным мужчиной, и кресло это двигалось зигзагами.

– Ну как она?

– Отлично. Они удалили большую часть опухоли.

– О Рассел, как же я рада слышать это! – Она смахнула со щеки слезу и отвернулась, стала смотреть на шоссе. – Я никогда не знаю, что надо делать в... ситуациях, подобных этой, – сказала она смущенно.

– Хорошо, что пришла. Хочешь, можешь оставить цветы или записку.

– Нет. Я пришла по делу. – Она обхватила себя руками и двинулась в дальний конец дворика, где находился сломанный лифт для инвалидных кресел – заброшенный и до сих пор не отремонтированный.

В ожидании, когда она заговорит, я закурил.

– Смотри, – сказала она, повернувшись ко мне. В ярком послеполуденном свете Карен выглядела лет на сто. – Я была... жизнь... порой полна компромиссов. Я всего лишь одинокая девушка, которая нуждается в своей работе и любит свою работу. И если я даже время от времени спорю с Винтерсом по поводу его решений, то в конце концов он именно за это и платит мне. Я хочу сказать, никогда ничего я не делаю против кого-либо в нашем управлении. Я люблю наше управление и считаю, мы не даром едим свой хлеб, мы занимаемся нужным делом. Но...

Карен посмотрела в сторону аллеи, и голос ее почти совсем пропал.

– А не могли они подобрать для больницы более отвратительного места?

– Нет, наверное.

В глазах Карен застыла боль, хотя они по-прежнему казались непроницаемыми.

– Послушай, ты разговаривал с Четом об этих... несообразностях в деле?

– Да.

– И ты представляешь, что они могут означать?

– За ними стоит тот факт, что Мартин намерен обвинить меня и мою дочь в преступлении, которого мы не совершали.

– Это так. Но ты отстаешь на один шаг, Рассел. Ты представляешь себе, что все это означает в практическом смысле?

Я не смог представить себе, но невольно подумал о том, что Карен увидела отснятую Мартином пленку про меня и Элис Фульц. Хотя какую пользу из этого мог извлечь Пэриш, если бы обнародовал ее именно сейчас, я не представлял.

– Пока не знаю, как реагировать на действия Мартина, – сказал я.

– Рассел, я скажу тебе. Ты знаешь какого-нибудь хорошего адвоката по уголовным делам?

– Да.

– Найми его.

Эта плохая, но, по-видимому, неизбежная идея, казалось, явилась ко мне из какого-то дальнего уголка моего сознания.

– Ты думаешь, Пэриш собирается передать дело окружному прокурору?

– Рассел, он уже сделал это.

Глава 22

Я просидел с Изабеллой все три часа, пока она спала.

Пока я смотрел на ее распухшее лицо, на некогда очаровательную, а сейчас обмотанную марлей головку, на пластиковую кислородную маску, пересекающую рот и нос, я лишь дивился тому, как далеко смогла зайти эта женщина, под какую угрозу поставлена и каким пыткам подверглась ее плоть, как предала ее жизнь.

Позади себя я услышал шорох шагов, решил, что зашла медсестра, но, обернувшись, увидел ее, ту, что искала меня, женщину со скорбным взглядом темных глаз, увидел Тину Шарп из «Эквитебл».

– Мы можем поговорить?

– Давайте выйдем, – сказал я.

Пахла Тина Шарп неприятными духами. В руке держала сумочку. Глаза у нее были чуть навыкате, бесцветные и невыразительные.

– Извините, что приходится отлавливать вас подобным образом, – сказала она. – Но вы не ответили ни на мои звонки, ни на мое письмо.

– Я не мог.

– Я понимаю. Мне хотелось лишь проинформировать вас о том, что только что сделанная вашей жене операция не может быть оплачена страховкой.

– Почему же, страховка как раз полностью покрывает ее.

– Нет. Мистер Монро, как вам известно, мы не можем покрыть расходы по вживлению радиоактивных изотопов, поскольку это не входит в число санкционированных нами процедур. В соответствии с нашим контрактом мы также не можем покрыть издержки, являющиеся результатом специфической косметической или непредусмотренной страховкой хирургии. Увы, сегодняшняя операция как раз подпадает под данную категорию.

– Иными словами, я залетаю еще на восемьдесят штук?

– Боюсь, мистер Монро, сумма приближается скорее к ста тысячам. Я не думала, что вы решитесь на операцию, не узнав, на какую сумму вы можете рассчитывать. Если бы связались со мной заранее, это не стало бы для вас таким потрясением, какое, я знаю, постигло вас сейчас. Во всяком случае, я пыталась связаться...

Я посмотрел на Тину Шарп. А ведь она могла бы быть и, возможно, была чьей-то матерью. И – дочерью.

– Ну что ж, – сказал я. – В последнее время я пережил немало потрясений. Спасибо, что пришли.

Она протянула мне руку, которую я пожал. Рука эта была суха и холодна.

– Мне очень жаль, мистер Монро. Уверена, наша организация постарается согласовать с вами способы возмещения понесенных расходов, которые удовлетворят обе стороны.

– Спасибо, мисс Шарп. В столь трудный час ваш приход пролил истинный бальзам на мою душу.

– Мне очень хотелось бы, чтобы «Эквитебл» все же смог поддержать вас, – сказала она. – Извините, что это оказалось не так.

Она повернулась и пошла по холлу к лифтам.

Вернувшись к Иззи, я сел на стул и уставился на фотографию в рамке, которую Иззи возила с собой по больницам, считая: она приносит удачу! Фотография стояла на тумбочке, прислоненная к цветам, принесенным Теодором. Это всего лишь любительский снимок, хотя цвета получились яркие, а сама Иззи была заснята в тот самый момент, когда смотрела прямо в объектив, как бы разглядывая фотографа из-под черных завитков волос и рубчатых полей своей широкой черной шляпы.

Ее шея и плечи – в платье без бретелек – обнажены. Улыбка – сдержанная, спокойная, уверенная. Зубы не видны, хотя уголки губ радостно приподняты, а глаза – для любого, кто знает Изабеллу, и в этом я готов поклясться – отражают такое глубокое удовлетворение жизнью, какое может исходить лишь из глубин сердца.

Для большинства людей это всего лишь фотография женщины в самом расцвете ее красоты. Для меня же это символ единой жизни, которую мы так и не смогли прожить вместе. Это – напоминание о едином будущем, которое так и не станет таким, каким мы его себе воображали. Это – посланник нашей мечты, которая умерла. Именно поэтому стоящая на тумбочке фотография для меня – символ великой красоты и великой боли.

В то время мы были всего лишь молодоженами, и друг, снимавший нас, постиг суть Изабеллиного счастья, поскольку на обороте карточки красуется простая надпись: «Миссис Монро!!»

В тот час, сидя в больничной палате рядом с Изабеллой, хотел ли я вернуться назад, в солнечный день, когда нас фотографировали? Ну конечно же. Но остаться там я все равно не мог, потому что, каким бы хорошим ни было то место, где ты гостишь, никто на всю жизнь в гостях не задерживается. Я бы скорее согласился заново пережить тот момент – перенеся его в настоящее, со всеми его стандартными разочарованиями, смятением и традиционными восторгами, которые могут ожидать влюбленных, со всей той простотой надежды, которую несет в себе этот снимок.

Но я выбрал себе в жены женщину, а не мечту, и потому постараюсь пройти тем путем, которым идет она. Я дал ей это обещание и должен сдержать его.

Однако, пока я смотрел на Изабеллу и на фотографию, где-то в глубине меня уже поднималась, вздымалась волна лютой и вполне конкретной ненависти – к Мартину Пэришу – за то, что тот начал с ночи третьего июля и что теперь пытается завершить, но уже за счет Изабеллы.

Никогда еще я не был так нужен ей. Никогда снова не понадобятся ей так остро, как в ближайшие дни, мои любовь, забота и понимание. А что же я смогу предложить ей, сидя за решеткой? Какой залог могу внести за себя, чтобы задержаться на свободе, если у меня в банке нет денег, а в доме – при самом скромном имуществе – того, что можно продать? А что мне делать с медицинскими счетами?

Я уже начал подумывать о том, чтобы нанять адвоката – недостатка в которых не испытывал.

Но если я сознательно суну себя в пасть уголовно-правовой системы, то когда же смогу выйти на свободу – все судопроизводственные процессы в нашей стране такие долгие?!

И еще. Если я найму адвоката, то не признаю ли тем самым, пусть даже косвенно, что моя вина возможна и что я готов принять участие в смертельной игре на условиях Мартина Пэриша?

Нет. В тот вечер я не стал звонить адвокату. Вместо этого я начал разрабатывать план контрнаступления, ключевым моментом которого должна быть именно – дерзость, которая, как полагал Мартин, являлась исключительно его прерогативой. Если уж мне и предстоит иметь дело с Мартином Пэришем, то я предпочитаю не протаскивать его через болезненно медлительный бюрократический механизм официального судопроизводства, а действовать быстро и – наверняка.

Где-то часам к восьми меня сменили медсестры. Я уходил от Изабеллы с чувством отчаянной решимости и при этом ни в малейшей степени не чувствовал себя подлецом.

Джо и Коррин по-прежнему сидели в комнате ожидания (Грейс и Тео недавно уехали), а напротив них – Эмбер!

По-видимому, между ними ослабло напряжение – их вполне можно было бы принять за членов одной семьи. Но лишь очень ненаблюдательный человек мог не заметить того, с каким покаянным видом, сложив руки на коленях, сидела Эмбер, как нарочито пряма спина Коррин и с каким подчеркнутым вниманием вчитывается Джо в журнал для автолюбителей.

– Где ты была? – спросил я, пристально всматриваясь в серые глаза Эмбер, словно безошибочно мог отличить правду от лжи.

– Занималась делами.

– Грейс и твой отец уехали, – сказал Джо то, что я и сам хорошо знал.

Наступившая короткая пауза позволила Эмбер включиться в разговор.

– Я просто хотела... чтобы вы все знали... я очень беспокоюсь об Изабелле. А теперь я пойду.

– Нет, ты поедешь со мной.

Все уставились на меня.

Я посмотрел на Коррин, потом на Джо.

– Так надо.

– И все же... я не понимаю, – сказала Коррин.

– Расс, что ты собираешься делать? – спросил Джо.

– Я собираюсь попытаться спасти себя от тюрьмы.

* * *

Я взял Эмбер за руку и вывел из больницы. Вечер был жаркий и душный, а воздух мне показался тяжелым.

Напротив медицинского центра в ярко-красной светящейся вывеске «Отель мира» потухли две последние буквы, и теперь слово «отель» читалось как «жара»[8]8
  По-английски «Word Hotel», «hot» – означает «жара».


[Закрыть]
.

– Судя по всему ты задался какой-то целью, – сказала после долгого молчания Эмбер.

– В ночь убийства Элис Мартин Пэриш был в твоей спальне. Он до смерти забил ее. И мы должны доказать это.

– Ты чертовски прав, мы должны. И ты сам видел его.

– Я видел лишь то, как он выходил из дома. Теперь же нам нужны неопровержимые доказательства его вины. Он пытается повесить это дело на меня и на Грейс. Но он был там, и он должен был оставить после себя хоть какие-нибудь следы. Я должен найти их, чего бы это ни стоило мне.

– В твоем голосе звучит отчаяние.

– Сейчас уже не важно, что в нем звучит.

Она перехватила мою руку и остановилась.

– Расс? С ней все в порядке?

– Да, она чувствует себя прекрасно. – Снова всплыло передо мной видение распухшего, почерневшего лица Иззи. Она выглядела так, будто ее избили до полусмерти, а может быть, и до смерти. Ее боль теперь была вездесуща, даже в окружающем меня воздухе.

– Ты не должен лгать мне о ней.

– Повторяю, она прекрасно себя чувствует.

– А ты как себя чувствуешь?

– Садись.

Я распахнул перед ней дверцу, а когда она села, изо всей силы захлопнул, прищемив край ее платья. Он высунулся из-под дверцы как плененный зверек. Я приоткрыл дверцу, и Эмбер подобрала его, неотрывно глядя на меня.

В ее лице отчетливо читались страх и жалость – те две эмоции, которые я никак не хотел бы возбуждать в женщине. Волна стыда захлестнула меня – снова обдало жаром, и на какое-то мгновение перед глазами все поплыло.

Больше всего в тот момент мне хотелось бы, чтобы меня не знал ни один человек на земле.

Ехал я быстро.

Едва оказавшись на шоссе, я набрал номер домашнего телефона Чета Сингера и изложил ему суть дела. Я сказал ему, что нуждаюсь в его официальном присутствии на месте все еще не официального преступления, чтобы собрать доказательства, уличающие Мартина Пэриша в убийстве Элис Фульц.

Он отказался.

Я сказал ему: над невинной девушкой нависла серьезная опасность, равно как и над невинным – во всяком случае в данной конкретной ситуации – ее отцом. Я сказал ему: Пэриш с неслыханной наглостью и умением злоупотребляет своим служебным положением, чтобы обвинить двух невинных людей, основываясь лишь на том, что создает его воображение.

Честер ответил «нет».

Летя по шоссе номер пять, я сказал ему, что совершенно бессилен перед Пэришем и его официальной должностью и что только честный и полноправный сотрудник правоохранительных органов способен оказать сопротивление чудовищным – но весьма эффективным – махинациям Пэриша.

– Я не могу и не буду этого делать, – отрезал Честер.

Эмбер выхватила трубку у меня из рук и с красноречивой убедительностью стала умолять Честера. Пожалуй, это был лучший в мире спектакль, но я знал, что это не спектакль: сейчас Эмбер – серьезна, как никогда, и страстно желает покарать убийцу Элис, и это желание самым тесным образом связано с ее тайным желанием поверить в то, что она, Эмбер Мэй Вилсон, способна любить еще кого-то, кроме себя.

Чет, судя по всему, сказал «нет».

Эмбер буквально грохнулась о дверцу машины и уставилась на меня взглядом, полным жестокого неверия в происходящее.

– Мне очень жаль, – сказал Чет Сингер. – Мне очень, очень жаль. – И повесил трубку.

В наступившей тишине я отчетливо ощущал работу невидимого двигателя, шуршание шин по асфальту, бьющийся о стекло ветер и чувствовал на себе неотрывный, испытующий взгляд Эмбер Мэй Вилсон.

Пригородные поселки проносились по обеим сторонам дороги. В подавляющей массе домов горел свет, к вящему неудовольствию Полуночного Глаза. Я представил себе, сколько пальцев в эту минуту застыло в нескольких дюймах от спусковых крючков, сколько новых дверных запоров вделано, укреплено и еще раз укреплено, сколько ночных кошмаров закончилось резким и пропитанным потом пробуждением, сколько пар усталых глаз сонно устремлены в дешевые книжки или на узоры звукопоглощающих потолков, освещенных горящими лампами, сколько детей спит в постелях своих родителей, тогда как их матери и (или) отцы сквозь сонную одурь пытаются понять, что же стряслось с этим округом, некогда сулившим им процветание, безопасность и светлое будущее?

– Так где ты все же была? – спросил я.

– Это не твое дело.

– Сейчас уже мое. Эмбер, пора прекратить заниматься ерундой. Ты послала двух головорезов, чтобы они до смерти запугали Грейс и снова вернули ее под твою власть. Посмотрела бы, что они с ней сделали! Ты пытаешься посредством денег снова привязать ее к себе. Она боится тебя хуже смерти.

– А я и не знала, – спокойно сказала Эмбер, – что фантазии Грейс могут достичь таких высот.

– Ну так вот, теперь знаешь.

– Ты не мог бы сказать мне, о каких таких головорезах идет речь?

– Очень мило. Сама же наняла их! Это ты расскажи мне.

– Я наняла действующего по лицензии частного детектива, чтобы он помог мне установить местонахождение собственной дочери и... ее привычки. Я наняла его, чтобы он попытался найти нэцкэ, которую у меня похитила Грейс. Я наняла его, чтобы он тактично, в обтекаемых выражениях объяснил ей: она рискует быть вычеркнутой из моего завещания, потому что не только не признает во мне человека вообще, но и относится ко мне не как к родной матери. – Наступила долгая тишина. Нарушила ее Эмбер. Спросила бесцветным голосом: – Могу я рассказать тебе историю из собственной молодости?

– Немного поздновато для подобных историй, ты не находишь?

Кулак Эмбер обрушился на мое плечо, потом – на бедро, а потом – крепко двинул меня в челюсть. Хорошо еще, что в этот момент я обеими руками сжимал руль. Она саданула меня по уху, потом снова по челюсти, потом пустила в ход уже обе руки, нанося короткие, резкие удары по лицу.

Перехватив руль левой рукой, я с силой двинул ее правой. Удар пришелся по лицу и отшвырнул ее к дверце.

Чуть поколебавшись, она снова сильно ткнула меня кулаком в плечо, а потом припала к дверце и тихо заплакала.

– Я не намерена нести ответственность за смерть Элис, – сказала она. – И не буду.

– Прекрасно.

– Ты должен наконец осознать, Рассел, Грейс почти все солгала тебе.

– Ну уж про ожоги на ступнях она определенно мне не солгала.

– Ожоги?

– Продолжай, Эмбер.

В течение последующих двадцати минут Эмбер возводила гору обвинений против нашей дочери: лгать Грейс научилась тогда же, когда и говорить; для нее никогда не существовало никого, кроме нее самой, – всегда думала только о себе; всегда была скрытной и способной на мелкие пакости; с четырех или с пяти лет она жила в мире грез и с годами все больше погружалась в него – часто разговаривала с невидимыми, выдуманными ею героями, сочиняла трагические истории для несуществующих друзей, распространяла несусветные выдумки про одноклассников и соседей, якобы попавших в нелепые ситуации, совершивших странные поступки... Причем казалось, она получала ровно столько же удовольствия, когда ее ловили на лжи, сколько и тогда, когда эта ложь сходила ей с рук.

– Расс, она может поменять местами правду с ложью быстрее, чем я успею изменить выражение лица перед камерой.

– Интересно, где она всему этому научилась?

– Давай, давай, верь ей! Но учти, это та самая игра, в которой она навязывает тебе свои правила. Я уже достаточное количество раз ездила по этой дороге, чтобы прекрасно изучить все ее повороты.

– И ты, разумеется, не намерена нести за это никакой ответственности.

– Ты стал жестоким, Рассел.

– Это придает мне сил.

Я продолжал ехать по шоссе, и во всех направлениях, насколько мог видеть глаз, простирались загородные поселки.

«Точнее, – подумал я, – насколько мог видеть Полуночный Глаз».

Каким же проклятым местом стал наш округ!

– Рассел, я не собираюсь обелять себя. Просто я пытаюсь втолковать тебе, что существуют вполне разумные объяснения тому, чем я занималась в... другой жизни.

– И что же ты делала такого в другой жизни?

– Во-первых, я совершенно не считалась с собственной совестью.

– И Элис послужила для тебя эдаким поворотным моментом, да?

Эмбер долго хранила молчание.

– Да, да, послужила. Знаешь, я всегда так ее стыдилась! Одна из причин, по которой в шестнадцать лет я ушла из дома, заключалась именно в нежелании стать такой, как она. А сейчас. Расс, когда я произношу эти слова, я снова чувствую себя... до того... мелкой, глупой и чудовищно эгоистичной.

«Вылитая мать своей дочери», – подумал я, но промолчал.

– А что же было в ней такого плохого?

– Сейчас-то я понимаю, что ничего, но тогда, когда я была маленькой девчонкой, ну...

– Ну?..

Эмбер глубоко вздохнула.

– Даже и не знаю, как так получилось, но с самого раннего возраста я почему-то стыдилась собственной семьи. И отец, и мать, и Элис... казались мне такими... такими... чужеземцами, что ли, или существами с другой планеты. Одна фамилия чего стоит, Фульц. Какая грубая, деревенская фамилия. Элис была на два года старше меня. Папаня работал кровельщиком, всегда был перепачкан в гудроне, который набился даже в трещинки на его пальцах и который невозможно было оттуда изъять никаким мытьем. Мама с утра до ночи занималась уборкой, стиркой и прочими домашними делами. До сих пор помню ее платье – такой балахон, смесь хлопка и синтетики – с вертикальными зелеными и розовыми полосками, маленьким розовым бантом наверху и короткими рукавами, плотно обтягивающими ее руки. Оно было всегда безупречно чистое. Мне казалось, только в этом платье мать и ходила. Я же ненавидела его уродливость, его бесформенность, то, что делало мою мать старой, безнадежно несимпатичной. Элис стремилась во всем походить на мать: помогала ей стирать и гладить, носила того же покроя платья, одинаковые сандалии из кожзаменителя – знаешь, с перемычкой над пальцами и подошвой, которая, износившись, начинает при ходьбе шлепать тебя по пяткам. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп – это значит, Элис и мама идут от стиральной машины к бельевой веревке. Опять шлеп-шлеп-шлеп-шлеп – это значит, они развесили белье и возвращаются к крыльцу. Или то, как мать держит в зубах прищепки... они торчат изо рта как деревянные сигареты. Ну и Элис, конечно, тоже чавкает своим набором. А потом снова шлеп-шлеп-шлеп-шлеп – это значит, гладить пошли. Помню, как-то раз сидела я в тени на крыльце и наблюдала за ними. Они как раз стояли рядом перед бельевой веревкой и, вынимая изо рта прищепки, защепляли ими мокрое белье. Мама к тому времени сильно располнела, а Элис оставалась все такой же худющей, но клянусь, именно тогда, хотя тогда ей было лет двенадцать, не больше, осанка ее начала делаться какой-то старческой. Я листала журнал, кажется, «Космополитен». И вдруг увидела фотографию женщины с дочерью. Они перебегали парижскую улицу. Мать придерживала шляпку, а дочка размахивала крохотной лакированной сумочкой. Обе улыбались, а сидевшие в кафе мужчины весьма одобрительно смотрели им вслед. Вот тогда-то я и осознала, что хочу стать одной из таких. И когда-нибудь стану. Я понимаю, Расс, это может показаться верхом тщеславия, но – еще будучи совсем девчонкой, рассматривая добротный, тяжелый журнал, вдыхая аромат его гладкой бумаги, видя перед собой красивых женщин и красивые рекламные объявления, я почувствовала: вот к какому миру принадлежу я. Уже тогда я была в этом уверена. И никаких тебе – шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Помню, как горько плакала я тогда, что нахожусь далеко от Парижа. И сейчас, Расс, плачу. Но сейчас плачу, когда думаю, какой паршивой соплячкой я уродилась. И когда думаю об Элис. Как можно было с ней сделать подобное? Она же... так невинна, Расс!.. Я выписала ее к себе, чтобы попытаться начать все сначала, стать ей сестрой, которой я никогда не была. А получается, выписала, чтобы ее убили.

– И что же ты собиралась делать с ней?

– Любить ее! Хорошо обходиться с ней. Заботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась. Начать все заново! Боже правый, Рассел, неужели это так трудно понять?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю