Текст книги "Насколько мы близки"
Автор книги: Сьюзен Келли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Я прижимала ее к себе, гладила, что-то шептала, и постепенно рыдания стихли до редких судорожных всхлипов. Дыхание Рут становилось ровнее, спокойнее, пока она снова не задремала – разбитая, измученная, опустошенная. Свободная. От горя. От ребенка, который у нее мог быть.
Я разожгла камин, достала из ящика комода ключи от машины, осторожно прикрыла дверь спальни и вышла в ледяную черноту ночи, чтобы найти круглосуточный магазин. Рут открыла глаза, когда я вернулась. Устлав пол вокруг камина покрывалами, одеялами, подушками, я безмолвно поманила ее к себе. И мы устроились в мягком гнездышке, в рубиновом мерцании поленьев, в обнимку друг с другом, чтобы сообща противостоять зловещей ночи, зловещей правде. Мы жадно черпали ложками из простых стаканов банановые ломтики в сладком молоке, как будто, отгородившись от мира одеялами и запихиваясь ребячьими лакомствами, могли вернуться в свое безгрешное детство.
Утром Рут была на ногах раньше меня, полностью одетая, за исключением стареньких замшевых полусапожек, которые крутила в руках.
– Взгляни. – Она подняла обувь на вытянутой руке. Я присмотрелась. Во всю длину каждой подошвы белели полоски лейкопластыря с черными печатными буквами: РУТ КЭМПБЕЛЛ. Рут провела пальцем по полоскам, с грустным удивлением качая головой. – В клинике прилепили, – пробормотала она. – Вчера. Точно я могла забыть собственное имя. Похоже на те бирочки, что цепляли нашим малышам в роддоме: ДЕВОЧКА КЭМПБЕЛЛ. Я сохранила обе. – Она сморщилась, сильно побледнев.
Я спрыгнула с кровати и забрала сапожки из ее стиснутых пальцев.
– Не надо, Рут. Скажи, как ты себя чувствуешь? Боль? Кровотечение?
Она качнула головой:
– Нет. – И приложила ладонь к груди: – Только вот здесь.
Машину вела я. Рут опустила спинку сиденья и молча смотрела в обтянутый мягкой кожей потолок салона. Она заговорила лишь на подъезде к Гринсборо.
– Помнишь, как во время походов кто-нибудь из нас отпускал шутку и мы буквально катались по земле от смеха? Помнишь? – упавшим голосом спросила она. – Больше такого не будет.
– Неправда!
Она щелкнула ручкой, вернув спинку на место, и обратила взгляд на меня:
– Правда. Не будет больше наших девчоночьих каникул. Этот… эта поездка всегда будет напоминать о себе, уничтожая радость. Как шрам от глубокой раны. Это моя вина. Я обокрала нас обеих, Прил. Лишила чего-то ценного в жизни. И нашу невинность я тоже убила.
– Ну что ты, Рут! – возразила я. – Невинными мы никогда не были.
– Были, Прил.
На дорожке у дома Кэмпбеллов я заглушила мотор. День только-только перевалил за середину; дети еще не вернулись из школы, мужья – с работы.
– Спасибо, – сказала Рут. – Спасибо за то, что не бросила меня, когда обман раскрылся; за то, что привезла домой, за то, что вынесла это… очищение души. – Она мимолетно улыбнулась. – А я чуть было не купила твоего Стегнера – в качестве материального «спасибо», но название… – Она запнулась. – Прости… не смогла.
Мы расстались не сразу, надолго застыв в молчании, которое и сближало, и тяготило. Когда февральская промозглость выстудила салон машины, я наконец отстегнула ремень безопасности и протянула Рут ключи. Ее пальцы сомкнулись вокруг моих ледяным кольцом отчаяния.
– Обещай, Прил. Поклянись. Никогда. Никогда, Прил.
Я заглянула в ее глаза, где плескалась скорбь.
Веки припухли и покраснели, но белки были странно, пугающе ярки.
– Никогда, Рут.
– Миссис Хендерсон, известна ли вам какая-либо причина, какое-либо обстоятельство или, возможно, ситуация, которые могли бы подтолкнуть миссис Кэмпбелл к ее шагу? – В ожидании ответа прокурор возвел взор к потолку, как сделала и я два года назад. – Какой-нибудь мотив для ее поступка?
Мотив. Память зацепилась за это слово.
– Придумывать факты, события – проще простого, – сказала я. – Куда сложнее подвести под поступки людей движущие ими мотивы.
– Без разумной причины никак, Прил? – спросила Рут.
– Миссис Хендерсон?
Подняв глаза, я посмотрела на Рут. Ее ответный взгляд не умолял, в нем не было ни страха перед разоблачением, ни надежды на сострадание. Малыш скоро отметил бы второй день рождения. Он уже ходил бы. И говорил.
– Никогда, – сказала я.
– Никогда? – озадаченный, переспросил прокурор.
Судебный репортер выжидающе вскинул голову.
– Не известны, – исправилась я. – Такие причины мне не известны.
Глава девятая
Через неделю после нашего с Рут возвращения из горного отеля Берк тоже вернулся в белый особняк на нашем холме. Он прибыл без предупреждения и без фанфар. Если бы не его джип на подъездной дорожке, мы бы остались в неведении – настолько погружены были в себя воссоединившиеся супруги. Мне несложно представить, как он униженно вымаливал прощение, с какой робкой надеждой во взоре просил принять его в лоно родного дома и семьи. Или в лоно жены. Еще проще мне представить, как таяла Рослин, пока Берк лживыми уговорами и лестью прокладывал обратную дорожку в ее сердце и в ее постель.
Берк проявил себя неплохим актером, весьма талантливо сыграв роль раскаявшегося блудного мужа. Болтал, должно быть, о проблемах переезда, о нудных, но необходимых процедурах, с ним связанных: отказ от съемного жилья, отключение телефона, объединение счетов. Они строили планы на будущее, клялись друг другу измениться, делились надеждами. Утром седьмого дня Рослин проводила его на работу, помахав на прощанье с крыльца, – сияющая, блаженно удовлетворенная вновь обретенной опорой, пресыщенная сексом. На традиционной прогулке тем днем мы с Рут увидели Рослин первый раз за неделю. Она притормозила возле нас и выглянула в окошко машины, не в силах сдержать улыбку во весь рот.
– Берк вернулся! – сообщила она.
– Мы заметили, – ответила Рут.
– Рада за тебя, – сказала я. – Ты счастлива? (Рослин кивнула, залившись краской.) Пройдешься с нами? Мы обойдем квартал, а ты присоединишься у своего дома.
– Спасибо, сегодня никак не могу. Записалась к гинекологу.
– Что случилось? – спросила Рут.
Рослин хихикнула, как девчонка, и помотала головой:
– Ничего страшного. Банальный цистит. «Болезнь новобрачных», как говорится.
Рут украдкой наступила мне на пятку. Какими бы интимными подробностями ни делились мы с Рут между собой, от застенчивых откровений Рослин мы обе неизменно ежились в душе.
А Берк больше не появился. Он провел с женой ровно неделю. Семь дней, всего семь. Вполне достаточно.
– Не надо, – советовала Рут. – Не ищи работу. Не показывай, что способна прокормить себя.
– Не надо, – говорила я. – Не уступай ему.
– Не надо, – предупреждали мы хором. – Ничего не подписывай.
– Не надо отчаиваться. Не надо прощать. Не надо тешиться надеждами.
Не надо. Не надо. Не надо. Не надо распахивать перед ним двери дома. Смени замки.
Ни в коем случае не спи с ним – вот что должны были мы посоветовать Рослин. Но мы были столь же наивны, как и она; мы не догадывались о подлом спектакле Берка; мы вместе с ней пребывали в безрассудном неведении о том, что ночевка в одном доме с изменившим супругом рассматривается судом как акт прощения. Негодяю достаточно провести ночь на диване в соседней комнате, чтобы закон отмел все обвинения в измене и отказал пострадавшей стороне в компенсации. А Берку удалось куда больше. Он задержался не на одну ночь и провел их не на диване за стенкой. Под звуки его вероломных заверений в любви и искренности хрупкая броня обиды Рослин слетела с нее вместе с одеждой.
Способность Берка к разрушению не знала границ, как не знало границ доверие Рослин.
Три дня спустя прибыли новые документы: официальные бумаги по разделу имущества, с установленными датами оценки совместно приобретенных вещей – мебели, столового серебра, даже сервизов и декоративных настенных блюд. «Разномастную кухонную посуду» Берк оценил в сорок долларов и еще в двадцать пять – «карнавальные костюмы детей, хранящиеся в стенном шкафу гостиной». Следуя инструкциям своего адвоката, Берк заснял на видео содержимое дома – всех до единого шкафов, ящиков, кладовки, буфета и полок – как противовес и компенсацию его оклада, сбережений, пенсионных накоплений, всех доходов до последнего цента, чтобы судья счел разномастную кухонную посуду и карнавальные костюмы детей существенным подспорьем для Рослин, на которое она могла безбедно существовать, не посягая на честно заработанные деньги Берка. Как будто ей пришло бы в голову посягать на его капиталы. Дом предписывалось оценить и продать немедленно, расходы возлагались на обе стороны поровну. Не прошло и сорока восьми часов, как столбик с металлической табличкой «Продается» был вбит в мерзлую землю лужайки перед домом. Как последняя точка в акте предательства. Конец всему. Полное разделение имущества, судеб, жизней.
Мы слышим о «повреждении рассудка» в результате страшных физических травм -несчастных случаев, падений, побоев и электрошока, но рассудок Рослин, ее слабая психика пострадали не меньше. Она пребывала за пределами понимания или гнева, где-то в мрачных подземельях драмы и несчастья, застилавших, затуманивавших трусливое, выверенное зверство Берка. В ступоре своего горя она безмолвным зомби недвижно пережидала, пока банковские служащие и агенты по недвижимости в сопровождении странных парочек дергали ручки окон, заглядывали в туалеты, измеряли кладовки и уточняли возраст посудомоечной машины. Нашего общества Рослин не искала. Невинная жертва с потухшим взглядом, она пряталась в доме и в себе. Я видела ее лишь однажды, но узнала эти пустые, отстраненные глаза, потому что видела такие же, но помоложе, три десятилетия назад, на лице Бедной Полли в «Киавасси». Я должна была проникнуться их беспросветной болью – и действовать немедленно. Мы должны были встать по обе стороны от Рослин. Рут и я. «У него был шанс стать героем», – как-то пошутила Рослин, когда охотничья когорта Берка отменила запланированный на выходные отстрел животных. Берк все равно уехал – один, -хотя мог провести два дня дома с женой. И стать ее героем.
Какая-то дьявольская предопределенность виделась мне в похоронной процессии дорогих автомобилей, которые полные оптимизма агенты все слали и слали к дому Лоуренсов.
– Надеюсь, каким-нибудь стариканам не продадут. Здесь их и так хватает, – заметила Бет, вместе со мной наблюдая за очередным сверкающим «мерседесом», медленно подкатывавшим к воротам белого особняка.
Я оставила грубость без внимания, понимая, что в дочери говорит злость на обстоятельства, неподвластные даже прежде всесильным родителям. Неизбежная продажа дома детей расстроила: зваными или незваными гостями, они переступали порог владений Лоуренсов гораздо чаще, чем мы, взрослые. Здесь они играли в прятки, хоронясь в благоухающих кедром темных уголках шкафов, а по субботам угощались на кухне щедрыми французскими тостами. Они утопали в кожаных креслах в кабинете и в восхищении замирали перед застекленным шкафчиком с ружьями Берка, любуясь блеском полированных прикладов и металлических деталей. Но в настоящий восторг их приводила стеклянная спальня-веранда на верхнем этаже, причудливый архитектурный шедевр с тремя стенами сплошь из окон – тридцать шесть штук, как однажды гордо сообщила Слоун. Стеклянная веранда ломилась от увлекательнейших игрушек, из которых выросли мальчики Лоуренсов. Здесь нашли приют комплекты «Юного шпиона», электрический «Футбол», по обшарпанному жестяному полю которого скрипели неуклюжие пластмассовые игроки, стопки журналов «География планеты» и старый матрац – прислоненный к стене, он нисколько не уступал горке на детской площадке. Полная комната таких ненужных, таких чудесных вещей.
Во вторник Джей как раз и отправился к Рослин за теми самыми журналами, в надежде их красочными фотографиями компенсировать недостаток собственного усердия в подготовке доклада по географии. Эпизод десятилетней давности, когда Рослин нашла Джея болтающимся у нее во дворе без присмотра, оказался печальным пророчеством. На этот раз Джей нашел Рослин.
Закрыв глаза, она лежала на кушетке, на стеклянной веранде, и, как в случае с птичкой десять лет назад, Джей решил, что она спит. Но как и та птичка, Рослин не спала; из-под ее головы, просачиваясь сквозь матрац, мерно капала кровь, скапливаясь густой, блестящей лужицей на полу. Нет, Рослин не спала. Она была убита единственной, смертоносной пулей, точно направленной собственной рукой из ружья мужа, благо в ее распоряжении имелся целый арсенал.
– Рослин безобидна, – когда-то сказала Рут.
Несчастная, обманутая Рослин. Она оказалась безобидна для всех, кроме самой себя.
Вопросы полиции и врача сыпались плотной картечью, чью убойную силу не смягчал сочувствующий шепоток адвокатов. Мне казалось, я наблюдаю со стороны за прогоном на театральной сцене пьесы, которую сама написала: мы с Рут, обе в джинсах и растянутых водолазках, воротники которых давно пали жертвами бесчисленных стирок, напротив нас – люди в униформе, облеченные властью, но не способные помочь Рослин. Мы собрались в сверкающей кухне Рослин, мечте американской хозяйки.
Я отвечала механически, односложно, не имея ни сил, ни желания втиснуть события последних шести месяцев в одну строчку на типовом полицейском бланке. Рут была немногим лучше, разве что агрессивнее.
– Вы знали о том, что это может произойти, мэм?
– Нет, – ответила я.
– А вы как думаете? – отрезала Рут.
– Это стандартная процедура, мэм, – кротко объяснил офицер полиции. – Вы нашли какую-нибудь записку или письмо?
– Нет.
– Вы виделись с ней недавно?
– Нет, – сказала я.
– Что подразумевается под «недавно»? – спросила Рут.
– Имелись ли какие-либо симптомы, какие-либо указания на то, что она может причинить себе вред? Наложить на себя руки?
– Какие именно? – спросила Рут.
– Э-э-э… – Офицер замялся. – Суицидальные настроения?
– Ни в коей мере, – сказала Рут. – Рослин – местный Крысолов и Супержена, ради других прошибавшая стеклянную крышу.
– Прошу прощения? – переспросил офицер.
Рут едва взглянула на него.
– За подробностями – будьте добры, к ее мужу.
Наложить на себя руки. Я молчала, внезапно привлеченная архаичной мягкостью, уклончивостью оборота, свойственного поколению наших родителей. И вновь вырисовывались, обретали четкие контуры детали. Детали, которым наверняка не найдется места ни на одной анкетной строчке.
Зубы Рослин. Ее неестественно, сказочно ровные зубы, безукоризненностью которых я когда-то вслух восхитилась. «Ну да, ну да, – кивнула она. – Уж эти мне резаки. Я скриплю ими во сне. Безотчетно. Годам к шестидесяти сотру до десен».
Ногти Рослин. Я вспомнила, как она сорвала заусенец, продолжая что-то говорить, не обратив внимания на боль и кровь, полумесяцем проступившую вдоль основания ногтя.
Мой взгляд остановился на листочке, который Рослин прикрепила задорной магнитной фигуркой к дверце холодильника: «Амариллис в кладовке, 29 нояб.». Памятка, чтобы в точно высчитанный день вынести отборный клубень из темноты чулана в светлый, теплый уголок, где цветок блистательно и гордо раскроется раструбом, вдали от гибельного холода. «Вот! – хотелось мне сказать. – Вот вам искомый симптом. Или суицидальное настроение». Легко ли жить с такой тягой к деталям? Рут жестко ответила за нас обеих.
Наложить на себя руки. Фраза не из тех, что можно было найти на измочаленных страницах библиотечных книг, которые позже приносила мне Рут. Как это похоже на Рут – собирать факты, выискивать смысл бессмысленного в графиках, схемах, столбцах статистических отчетов. Неоспоримые факты, иллюстрирующие, как к восьмидесятым годам «мирные» и «пассивные» способы самоубийства среди женщин – таблетки, угарный газ, прочие отравы – уступили место огнестрельному оружию «в качестве предпочтительного способа». «В особенности на территории американского Юга», -вслух читала Рут. Недоставало лишь описания внешности Рослин; все остальное, все возможные причины были дотошно перечислены в подробном научном тексте. «Женщины, которые лишают себя жизни после ухода мужа, решаются на самоубийство из-за невозможности исполнять роль жены и матери. Наибольшее число самоубийств отмечается среди женщин, которые полностью посвящают себя семье». Факты, данные, исследования венчались безжалостным, тривиальным выводом: «Мужчин на самоубийство чаще всего толкает финансовый или душевный кризис. Женщины убивают себя из-за мужчин».
Погиб ли человек в катастрофе, по собственной воле или от старости – его смерть требует процедур, схожих и налаженных, как заводской конвейер. Столкнувшись с обстоятельствами, к жестокости которых жизнь их не подготовила, Уильям, Трей и Дэвид в оцепенении, но стоически выдержали неизменные ритуалы: получение тела, соболезнования, прощание. Скотти и Рид мерили шагами крыльцо Лоуренсов, с трудом подыскивали нужные слова, нервно звенели мелочью в карманах брюк и перебрасывались приглушенными, неловкими фразами с незнакомыми людьми. Мы с Рут на протяжении двух суток были частью антуража смерти, занимая посты то у входных дверей, то на кухне. Меня потрясло количество женщин, которые несли в дом Лоуренсов беспомощные знаки сочувствия – пироги и запеканки. Я не знала этих женщин ни в лицо, ни по именам. Принимая дары, подавая их на блюдах, пристраивая в морозилку, я ежилась от стыда за свою, пусть невольную, самонадеянность. Я столько лет пребывала в убеждении, что мы с Рут были дружны с Рослин, а на деле числились среди целого сонма таких же сравнительно близких приятельниц.
С горьким чувством вины оставшегося в живых я убеждала себя, что мы с Рут вовсе не стремились исключить Рослин из своего круга. Просто она всегда была выше нас, выше нашего уровня жизни с конструкторами «Лего», мелкими долгами, вечным ремонтом и эскимосскими иглу из рафинада в качестве иллюстраций к школьным докладам. У Рослин было больше денег, больше детей, больше свободного времени.
Это правда. Но правда и то, что Рослин Лоуренс была в высшей степени женственной и смиренной – и мы с Рут сознательно отгораживались от нее, чтобы не иметь ничего общего с этими качествами и не заразиться ими. Если бы мы чуть раньше протянули руку дружбы, если бы приложили усилия, если хотя бы приоткрыли перед Рослин занавес над нашими удивительными отношениями – возможно, мне не пришлось бы терзаться догадками, могла ли я предотвратить трагедию Рослин и оградить своего сына от страшной находки. Я опоздала. Не спасла Рослин, не защитила сына.
Берк на похоронах не появился. Последние штрихи и детали легли на наши с Рут плечи. После ухода священников, скорбящих родственников и друзей разбирать осколки сломанной жизни остаются женщины. И в прежние времена, и в грядущие, и всегда. Никто не заметил ржавых потеков крови, что просочились с веранды и изуродовали белоснежные стены и потолок кухни. Мы с Рут заметили. В четыре руки мы сняли со шкафчика пыльные декоративные корзинки с «разномастной посудой стоимостью в сорок долларов» и отдраили стены. Мы скатали тонкий матрац и унесли в мусорный контейнер за много миль от дома. Мы избавились от старых журналов, настольных игр, сломанного утюга, рваных шелковых абажуров. Мы отдали на благотворительную распродажу книги и одежду, карнавальную бижутерию и целый короб туфель для подружек невесты.
Мы не искали записку – и не нашли.
– Нет-нет, – сказала Рут. – Девяносто процентов самоубийц о записках не думают. Пишут только те, кто надеется, что в последний момент их остановят.
Мы вернули на место перевернутые, сваленные за лестницей стулья, вычистили ковровую дорожку и, затащив пылесос на веранду, отыскали розетку. Пылесос послушно загудел, собирая грязь и наполняя наши легкие воздухом с ощутимым ароматом елки -по-весеннему свежим, по-зимнему лесным. Обе жены, матери, хозяйки, мы поняли, что вдыхаем запах елочных иголок, высохших, задержавшихся в недрах пылесоса и источающих благоухание, которое в любых других обстоятельствах навевало бы праздничные образы. Аромат иголок рождественской елки, от которых Рослин, послушная долгу, не так давно очистила веранду.
Глава десятая
Когда вы в последний раз видели ответчицу?
– Во второй половине дня накануне ее отъезда на лыжный курорт.
– И как бы вы определили эту поездку? Можно ли сказать, что решение было принято в последний момент, экспромтом, – или обдумано тщательно, заранее?
– Не знаю.
И до сих пор не знаю.
Изученная со всех сторон, разложенная по полочкам памяти, каждая секунда тех двадцати четырех часов казалась мне исполненной знамений, отягощенной предвестиями беды. Каждый жест, слово, фраза, улыбка, прикосновение. Самый обычный день. Наш последний день.
Я стояла на пороге сарая Кэмпбеллов, и в моем вопросе была лишь доля шутки.
– Как ты смеешь бросать меня, одинокую и беззащитную, на целых десять дней? – спросила я.
Рут шурудила в дальнем углу, среди колышков для подвязки помидоров, бейсбольных бит и велосипедных насосов.
День был праздничный – Страстная пятница, – освободивший детей от бремени гособучения. На следующее утро Рут вместе с Грейсоном и Слоун отправлялась в горы кататься на лыжах – на все весенние каникулы. Лыжный курорт материализовался в разговорах вскоре после похорон Рослин. Рут везла детей куда-то на запад, отвергнув все знаменитые курорты – Аспен, Вейл, Джексон-Хоул, Теллюрайд. Точного места назначения я не знала, да и не особенно стремилась выяснить. Я знала главное: Рут уезжает и мне будет очень ее не хватать.
– Тебе останется Рид, – глухо донесся до меня голос Рут из-за рядов глиняных цветочных горшков и груд мешков для листьев. – Если, конечно, удастся выковырять его из кресла перед телевизором.
Рид с семьей не ехал: поездка оказалась слишком поспешной для отмены его деловых встреч.
Пасха в том году была ранней, как и весна в целом. Баскетбольные матчи плей-офф неотвратимо приближали чемпионство и церемонии награждения, которые ежегодно парализуют жизнь в Северной Каролине. Завтраки и обеды, вечера перед телевизором, рабочие встречи – все подчинялось расписанию игр университетских команд высшей лиги, течение повседневной жизни замедлялось, зато поднимался уровень адреналина в крови спортсменов-любителей, к числу которых я никогда не принадлежала. Пока Рут копалась в сарае, я призывала на помощь воображение, чтобы представить падающие с неба хлопья, ровную гладь катков, заснеженные пейзажи. Тщетно.
– Ты уверена, что снег в горах еще не сошел, Рут?
– Весна там приходит минимум на месяц позже. Все дело в широте.
– В долготе, – поправила я. – И все равно. Я остаюсь при своем мнении: либо тебе неведом страх, либо отказали мозги. Одна, с двумя детьми, на жутких склонах Скалистых гор?…
В недрах сарая что-то зловеще громыхнуло.
– Есть! – Рут победоносно вынырнула из угла с пластмассовой бутылью фунгицида в руке. – Так и знала, что он где-то здесь. – Во второй руке белел бумажный пакет. Она сжала пакет и брезгливо сморщилась: – Нашла под клубнями нарциссов, которые собиралась прорастить. Сгнили. Фу, гадость.
В ее взгляде как в зеркале отразилась моя собственная мысль. Амариллис в кладовке, 29 нояб. Со дня смерти Рослин прошло три недели.
– Как Джей? – негромко спросила Рут.
– Не знаю. Честно, не знаю. Молчит. Замкнулся в себе. Погружен в мысли. Я пытаюсь вызвать его на разговор. Мне кажется, он не столько напуган, сколько опечален, и это естественно.
– Дети обладают силой и стойкостью, о которых взрослые и не подозревают. Ты и представить себе не можешь, насколько гибкая у них психика. Нам стоит больше доверять их способности противостоять бедам. Войнам, голоду. Самоубийству.
– Надеюсь, ты права.
– Я знаю, что права. – Рут осторожно обогнула большой решетчатый гриль, который Рид собственноручно сварил для нашего «устричного» пикника. – Держи. – Она протянула мне бутыль. – Гляди не потеряй. Твой сарай смахивает на Черную Дыру Калькутты [33]33
Тюрьма в индийском форте Вильяме.
[Закрыть].
Защитный экран гриля скрывал сумбур металлических подпорок, плоских кругов, припаянных к трем вертикальным зубцам. Рут приподняла все это рывком и нырнула в сторону двери, ловко перепрыгнув через сеялку.
Бок о бок мы пересекли ее двор и остановились у задней его границы. С нижних веток кизила в соседнем дворе свисали пасхальные яйца на ниточках. Кивнув на них, я сказала:
– Сделай милость, объясни суть этой традиции.
Рут рассмеялась.
Под соседским деревцем юные серебристые листики жонкилии были приподняты и тщательно подвязаны к стеблям.
– Ты только посмотри на этих бедняжек, – продолжала я. – Изувечены, будто ступни китаянки. – Я перевела взгляд на живой бордюр двора Рут, где вечнозеленые кустарники соседствовали с лиственными, чьи жизненные соки уже заструились по веточкам, робко обещая цветение.
Рут печально качнула головой:
– Жаль, ни у тебя, ни у меня не нашлось ничего подходящего для могилы Рослин.
Я кивнула. Мы побывали на кладбище в Великий четверг, по пути на вечернюю службу. Рут удивила меня, пригласив пойти с ней в церковь.
– Я не религиозна, – всегда утверждала она. – Но ради детей приходится ходить, иначе против чего они станут бунтовать?
Таинства, литургии и впитанные в семье традиции веры накрепко привязали меня к церкви. Службы я посещала неизменно – скорее по привычке, нежели из искреннего желания. Однако, несмотря на все ее бунтарство, Рут знала о религии и теологии -трактовки, история, противоречия верований – больше, чем кто-либо иной из моих знакомых. Чтобы разобраться с туманными библейскими ссылками, мне достаточно было обратиться к Рут. Она могла разъяснить отличия синоптических евангелий, многообразие значений слова «любовь» в древнегреческом, родословные Сары, Ребекки и массы иных женщин, даже имен которых я никогда не слышала, – и при этом она упорно держалась в стороне от церкви. Мы со Скотти сцепились как-то вечером по поводу ее демонстративного отказа посещать службы: возможно ли исповедовать искреннюю веру в одиночестве, или же без поддержки прихожан не обойтись? Скотти отражал любые мои доводы и оправдания, а я жалела, что Рут нет рядом. Вот уж кто расплющил бы его оборону с легкостью парового катка.
Вполне живая, купленная в цветочном магазине пасхальная лилия все равно выглядела бессмысленно и невыносимо фальшиво на фоне простой мраморной плиты в изголовье могилы Рослин. Рут избавилась от обертки из фольги, но пластмассовый горшок вряд ли выиграл от этого. Пока я крутила горшок, вжимая его в еще не осевшую красную глину, остроконечные симметричные листья цветка подрагивали вверх-вниз над лаконичной надписью могильной плиты – имя, фамилия, даты рождения и смерти – и в конце концов хором свесились влево, будто под хмельком.
– Господи, – сказала я. – Эта наша лилия какая-то… ну, не знаю. Банальная.
– Согласна, – ответила Рут. – Но ведь важно внимание. Мотив поступка – вот что имеет значение. Ничего, – быстро добавила она, – все равно украдут, еще до воскресенья.
– Как это?! – Подобное кощунство мне в голову не приходило.
– Так уж повелось. Разве что кладбищенские обычаи существенно изменились с тех пор, как мы с матерью носили цветы на могилу отцу. Кто-нибудь да пристроит цветочек на могилу своего родного и любимого. – Она коротко хохотнула. – Как будто Богу сверху не видно!
Мы еще постояли в густеющих сумерках, убивая время до начала вечерни.
– В Рождество мама делает три венка, – сказала Рут. – По одному на каждую половину двойных входных дверей и третий папе на могилу. Целый день трудится. Рид всегда восхищался этим трогательным жестом. Однажды я предупредила, чтобы не вздумал умирать – в надежде, что я стану мастерить венки на его могилу. – Переждав мой смех, она спросила: – А ты стала бы -для Скотти?
– Нет, – заверила я в ответ.
– Ты когда-нибудь думаешь… – Рут запнулась.
– О чем?
– Когда мы с Ридом ссоримся, он, бывает, спрашивает: «Ты вообще-то любишь меня, Рут?» И знаешь, вопрос-то, оказывается, не так прост. Страшный, в сущности, вопрос. Один из тех, что призывают срочно осенить себя крестным знамением, как будто слова, произнесенные вслух, могут сбыться. Но по правде говоря, я иногда смотрю на него и задаюсь тем же вопросом. Люблю ли я Рида? И меня это пугает.
– Вопрос? Или ответ?
– И то и другое. – Если Рут и хотела услышать мои признания, то дожидаться их не стала. – Пора, – сказала, глянув на часы.
А я ответила бы – да. Я тоже иногда спрашиваю себя, люблю ли я Скотти.
Я забыла, когда последний раз присутствовала на вечерне. Служба показалась мне приглушенной, чуточку смазанной, как краски оконных витражей, которым не хватает дневного света. Я не единожды слышала библейские отрывки, молитвы, псалмы, но в тот вечер, без воскресно-утреннего нытья детей, без ерзанья любителей гольфа, мечтающих поскорее слиться со своими клюшками, слова обретали более глубокий, благоговейный смысл, напряжение, значимость. С последним аккордом гимна я потянулась за сумочкой, но Рут остановила меня, прижав мою ладонь своей к скамье. Два священника в сопровождении служек плавно, бесшумно, степенно обошли ризницу и алтарь. Не обращая внимания на трех других, каждый исполнял возложенную на него задачу: вынимал свечи, сворачивал белоснежные накидки, сдвигал подушечки для преклонения колен в одну сторону, закрывал врата. С медного креста над алтарем и деревянного распятия под аналоем были так же неспешно, торжественно сняты и убраны прозрачные пурпурные великопостные покровы. Наконец, святые отцы и их юные помощники сняли собственные одеяния – богато расшитые у священников, чисто белые у мальчиков. Алтарь и его служители смиренно освободились от всех внешних атрибутов. Каждый жест совершался в глубочайшей, мертвой тишине, и с последним коленопреклонением участников действа верхнее освещение погасло. Алтарь погрузился в неожиданную, театрально-эффектную темноту. Безмолвная торжественность и символизм разоблачения алтаря обожгли слезами мои глаза. На лице недвижно следившей за сценой Рут были написаны покой и безмятежное ожидание.
Сейчас, за несколько часов до вылета, Рут в своем саду перебирала в пальцах листочки низенького куста дейции, мягкие, как гагачий пух. Будущий цвет дейции, белоснежное изобилие, пышно-нежное, будто фата невесты, пока прятался в тугих зеленых коконах бутонов.
– Жалко, не увижу, – вздохнула Рут.
– Увидишь. Дейция цвести не спешит. К твоему возвращению, глядишь, и спирея ее догонит.
Мне не удалось скрыть опасения, что, убаюканные обманчивым теплом, тоненькие побеги раньше времени вспыхнут цветочками. Я боялась, что доверчивость приведет их к гибели от мстительных атак зимнего холода. Несмотря на легендарную мягкость нашего климата, снежные бураны в конце зимы у нас далеко не редкость.
– Никогда не смогла бы работать на земле как профессионал. Пройдет гроза – растения погублены, а мое сердце разбито. Слишком велика вероятность беды, тебе неподвластной.
