Текст книги "В плену (ЛП)"
Автор книги: Сюзанна К. Стоун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ник
Сказать, что я «с нетерпением жду» Рождества, было бы чудовищной ложью, приправленной лицемерным оптимизмом, которого во мне не осталось. Потому что что может быть праздничного в клетке? Но старые зэки, отсидевшие здесь больше года, шепчут, что это лучший день в календаре Йока. Относительно приличный ужин, даже если это будет сушёная, безвкусная курица вместо сочной индейки. Фильмы до и после еды на проекторах в столовой. Отсутствие обязательной маршировки из одного угла ада в другой. Возможность просто сидеть, не двигаясь, дышать, не думая о плане, как выбраться отсюда к чёртовой матери. Мы позавтракаем, как обычно, а потом сможем остаться в столовой или разбрестись по комнатам отдыха. Даже патрульные сегодня не такие ебучие – им тоже хочется спокойно провести день.
Всё это означало одно: сегодня идеальный день, чтобы окончательно отшлифовать план побега.
Идеальный день, чтобы допросить МакКейнн.
На этот раз она скажет мне то, что я хочу услышать, или познает на себе все прелести моей благодарности.
Но эти соображения испаряются из моей головы через две секунды после того, как мы втискиваемся в столовую на завтрак. Девчонки уже там, и МакКейнн сидит на том же месте, что вчера, лицом к двери, спиной к стене.
Чёрт побери.
Она сопротивлялась. Её нос слегка смещён от центра, а под глазом уже наливается гематома, обещая превратиться в фиолетово-жёлтый шедевр.
Я прохожу мимо её стола по пути к кухонному люку за кувшинами с водой, и на губах у меня появляется короткая, одобрительная усмешка. Непослушная, непослушная девочка.
Но помимо кривого носа и будущего фингала я замечаю и другое.
Царапины на её костяшках. Чёткие, свежие, говорящие о том, что она наносила удары, и не один. Она дала сдачи. Я узнаю следы рукопашной за версту – в прошлом у меня самого их было предостаточно. Эти отметины остаются, когда ты не просто защищаешься, а бьёшь, снова и снова, встречая кулак с кулаком. У МакКейнн, судя по всему, был полноценный бой, и я готов поспорить на свой рождественский ужин, что её оппонентке досталось куда сильнее.
И есть ещё кое-что. Дело не в её позе – она сидит выпрямившись, будто у неё в позвоночник вставили стальной прут, хотя это я тоже отмечаю.
Нет, дело в том, где она сидит. На том же месте, да, но теперь по обе стороны от неё – пустота. Девчонки, сидящие ближе всех, через несколько мест, бросают на неё взгляды, от которых мог бы загореться лёд, а она делает вид, что не замечает, уставившись в свою тарелку.
МакКейнн, судя по всему, в полном, беспросветном дерьме.
Кара
Он умён, мой отец-полковник. Умён, расчётлив и знает, где нажимать. Если бы я сама рассказала другим зэкам о нашем родстве, это бы вызвало подозрения. Но если это сделает он, публично, – это станет приговором. Это превратит меня в мишень.
Жажда моей крови уже зрела в их глазах с прошлой ночи, но сегодня утром, когда Максвелл с ядовитой усмешкой объявила, что Конвей проведёт в карцере следующие два дня, эта жажда стала осязаемой, как лезвие у горла. Пропустить Рождество – единственный день в году, когда в этом аду проскальзывает призрак нормальности, – это пытка. А теперь? Мне повезёт, если я доживу до второго дня Рождества.
Прошлой ночью, после того как Полковник и его приспешницы наконец ушли и вырубили свет, я сидела на койке, сжав кулаки, и ждала удара в темноте. Я не спала, борясь с одолевающим истощением, зажимая разбитый нос, когда волны беспамятства угрожали накрыть с головой.
Пока что тихо. Ни прошлой ночью, ни сегодня утром под оглушительный звон, ни в душе, ни когда одевались. Сегодня не было зарядки на морозе, нас сразу повели в столовую, и пока – тихо.
Но это лишь благодаря моим кулакам. Благодаря тому хрусту, который раздался, когда я встретилась лбом с лицом Конвей.
Этого хватит ненадолго. Смелости у них прибавится. Особенно когда они вспомнят, что Конвей гниёт в карцере, как диккенсовский сирота, в то время как все остальные смотрят кино и ждут ужина.
Они наберутся смелости. И тогда… они нанесут удар. Та девчонка с худым, злым лицом, что наблюдала прошлой ночью, уже оценивающе смотрит на меня через зал каждые пару минут. За ней нужно следить.
Мне нужно быть настороже.
Ник
Историю я услышал от Джеза за завтраком. Он вынюхал её у какой-то девчонки из общежития МакКейнн и примчался ко мне, слова путались у него на языке от возбуждения.
Но даже если бы Джез промолчал, слухи расползались по залу со скоростью лесного пожара.
Полковник – отец МакКейнн.
– Ты знал? – спросил Джез, глаза горят от любопытства.
– Я? Чёрта с два.
Что я знаю и от кого – это моё дело, а не чьё-то ещё.
Так что теперь на МакКейнн смотрят не только девчонки. Вся эта грёбаная столовая гудит, как растревоженный улей, а МакКейнн стала популярна, как чума.
С ней теперь легко поговорить.
Если бы меня волновало общественное мнение, я бы сторонился её, как и все остальные.
Но, к счастью, мне плевать на общественное мнение.
Сначала я подумал подойти к ней позже, за ужином, ведь сейчас все могут свободно перемещаться. Конечно, это значит, что голодные до общения парни и девчонки рассаживаются за одни столы, так что я мог бы просто присесть к ней, когда захочу.
Возможно, это всё ещё вариант. Но сейчас…
Мне плевать на зэков, но я беспокоюсь о патрульных. Их сегодня немного, и они не особо следят, но я не вижу смысла давать им лишний повод для внимания. Я легко ловлю взгляд МакКейнн – а она, блять, смотрит на меня глазами затравленного зверя, – и едва заметным движением головы указываю на дверь.
Она понимает.
Встречаемся снаружи. Сейчас.
Я разворачиваюсь и выхожу из столовой. Время я выбрал не случайно. Практически все уже в зале или бегут туда, потому что из динамиков полилась заунывная музыка – начался первый фильм дня.
«Титаник».
Они что, издеваются?
Но пацаны хотят увидеть сиськи Кейт Уинслет, а девчонки – помечтать о Ди Каприо (или, может, тоже о сиськах Уинслет), так что почти все обитатели Йока теперь заняты. Я быстро иду по коридору и резко сворачиваю в сторону, ведущую к мужской комнате отдыха, надеясь, что у МакКейнн хватит соображалки не идти за мной по пятам, а подождать.
Через несколько минут она появляется в коридоре.
– Где ты, блядь, шлялась? – рявкаю я. – Если Уэстон или твой папаша пройдут и увидят, как я тут торчу…
– Неважно… – она запыхалась, лицо раскраснелось, но в её глазах нет и тени покорности.
– Сюда.
Я заметил эту дверь в первый же день в общем бараке. Небольшую, неприметную, спрятанную в уголке Г-образного коридора. Потом, когда девчонок поставили на уборку, я как-то утром заглянул внутрь.
Кладовка для уборочного инвентаря. Тесная, уединённая, и вряд ли кто-то полезет туда сегодня.
Вряд ли она открыта, но это не проблема. МакКейнн, наверное, не заметила, как две заколки выпали из её волос в тот день, когда мамаша Уэстон оскальпировала её; наверное, она машинально сунула их туда, где раньше была причёска.
Я, естественно, их подобрал. И замок – слава богу – не электронный, как на настоящих камерах и выходах, а обычный, простой.
Через минуту я отпираю его, с удовлетворением отмечая, что МакКейнн стоит на стреме, хотя я её об этом не просил.
Я втаскиваю её внутрь, захлопываю дверь и снова поворачиваю ключ.
Кладовка оказывается больше, чем кажется снаружи – повсюду хлам, но на полу есть пространство. Я придвигаю к двери самое тяжёлое, что вижу – канистры с моющим средством, порошок в промышленных упаковках.
МакКейнн молча добавляет ещё пару ящиков.
Думаю, мы в безопасности. По крайней мере, у нас будет предупреждение, если кто-то решит открыть.
Теперь за дело.
Я прислоняюсь к двери и изучаю МакКейнн. Мне нужна информация о группе, и быстро. Но, думаю, у нас есть время – «Титаник» будет тонуть ещё пару часов. Я скрещиваю руки на груди.
– Вижу, тебя снова учили хорошим манерам.
Её глаза вспыхивают.
– Пошёл ты.
Мои глаза сужаются.
– На "пошел ты", МакКейнн. Ты далеко не уедешь, разговаривая со мной в таком тоне…
Она скалится. Я игнорирую это.
– Как я и говорил, мне нужна информация. Расскажи, что ты слышала о тех повстанцах.
Она усмехается.
Усмехается!
– А как я уже говорила, Кёртис… нет. Если тебе нужна информация, ты берёшь меня с собой, когда будешь уходить.
Я мгновенно оказываюсь рядом, разворачиваю её и прижимаю спиной к двери.
– Ты расскажешь, – шиплю я ей в лицо.
– Нет.
– Если не расскажешь, то точно останешься здесь гнить. А теперь все знают, чья ты дочка. Дай тебе месяц, не больше, прежде чем ты «трагически подскользнёшься» в душе или просто свернёшь себе шею на лестнице…
Эта мысль промелькнула на её лице. На секунду. Потом исчезла. МакКейнн становится лучше в сокрытии эмоций.
– И твой отец это остановит? – продолжаю я. – Вмешается, когда тебе начнут ломать кости? Сомневаюсь. Он бросил тебя волкам.
Я прижимаю её сильнее, всем телом, чувствуя, как её рёбра уступают под моим весом.
– Разве нет? – шепчу я. Теперь я так близко, что вижу каждую прожилку в её фиолетовом фингале, засохшую кровь в брови, которую она, видимо, не смыла в душе.
Она выглядит одновременно жёстко и разбито, и именно такое выражение, я думаю, было у неё на лице, когда я трахал её.
Мой член напрягается.
О, Кара МакКейнн.
Я приближаюсь ещё. Наши губы почти соприкасаются. И когда я шепчу снова, она чувствует слова на своей коже.
– Говори.
Кара
Может, дело в том, что меня и вправду скоро могут прикончить. Может, в памяти о том диком, неистовом трахе двумя днями назад, от которого тело всё ещё ноет.
Но от прикосновения Ника Кёртиса мои нервы вспыхивают, как сухая трава.
Я не рассказала ему ничего ценного, а теперь он прижимает меня к двери своими мускулистыми, испещрёнными татуировками руками. Его лицо – в сантиметре от моего.
От него пахнет мылом, кремом для бритья и… табаком, он, наверное, умудрился где-то стрельнуть сигарету. Когда он говорит, его губы касаются моих. Щетина царапает кожу.
– Говори.
Я качаю головой.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела его глаза – чёрные, бездонные.
– Чёрт возьми, говори, МакКейнн.
– Нет…
Он смотрит на меня, я бросаю ему вызов взглядом, тело готовится к борьбе.
Он шепчет мне прямо в ухо, губы касаются мочки:
– Скажи, и я тебя трахну.
У меня перехватывает дыхание.
Чёртов наглец! Будто я этого хочу! Будто трахнуть его – какая-то награда!
Но почему-то я не посылаю его к чёрту.
Почему-то я молчу.
А потом его губы снова на моих, и его язык проникает в мой рот.
Я пытаюсь отстраниться, но он прижимает сильнее, его губы давят, язык скользит по моим, властный, жадный, опытный. Не так, как целовали меня раньше…
Он прикусывает мою нижнюю губу – предупреждение.
Закрепление права.
– Ты, блять, этого хочешь, – рычит он.
– Нет…
Он смеётся. Я чувствую вибрацию на своих губах, слышу следующие слова:
– Нет? Тогда скажи, чтобы я остановился.
И, чёрт возьми, я не могу.
Я просто смотрю на него.
Между нами проскакивает искра – не гневная, а плотская, жгучая.
И его взгляд дичает. Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то нечитаемое, тёмное.
Его следующий поцелуй – это захват, следующее движение – быстрое и уверенное.
Прежде чем я осознаю, что он делает, он расстёгивает мой комбинезон и стягивает его с плеч до бёдер. Одной рукой прижимает меня к двери, другой срывает с меня футболку. Комбинезон падает к моим ногам.
Я не думаю о том, что это значит, пока не стягиваю кроссовки и носки, отталкиваясь от него, чтобы сбросить комбинезон с ног. Думать – потом. Сейчас – трахаться.
Он снова прижимает меня, задирает мой лифчик и снимает его через голову.
На его лице мелькает что-то вроде одобрения, когда моя грудь освобождается. Затем возвращается волчья, хищная ухмылка – он цепляется большими пальцами за края моих трусов и одним резким движением срывает их вниз, заставляя меня ахнуть.
У меня был секс. Много. Но меня никогда не раздевали так. Я никогда не чувствовала, как ткань срывают с меня в обстановке, от которой кружится голова и сжимается живот. И я определённо чувствую, как подкашиваются ноги, когда стягиваю трусы с лодыжек. Впервые.
Кёртис смотрит на меня секунду – оценивающе, будто осматривает трофей.
Затем подходит.
Его губы касаются моих. Скользят по шее, плечу, груди.
Его руки – о боже, его руки – скользят по моей обнажённой коже, касаются сосков, ласкают бёдра, сжимают ягодицы.
Я не могу его остановить.
Не хочу останавливать.
Он грубо просовывает руку между моих бёдер, раздвигая их для себя.
Его губы задерживаются на моём теле, и я чувствую его улыбку.
– Кажется, ты готова для меня, МакКейнн, – выдыхает он. – Грязная девчонка…
И тут я, чёрт возьми, теряю остатки рассудка.
Он начинает лихорадочно раздеваться. И вот он передо мной – голый, мускулы играют под кожей в тусклом свете кладовки, татуировки мерцают, кожа уже блестит от возбуждения.
Я впервые вижу его полностью, и, чёрт возьми, он великолепен.
И он это знает.
Он усмехается, снова приближаясь.
Он осыпает моё лицо и шею лёгкими, дразнящими поцелуями. Он пытается меня мучить. Должно быть, потому что Ник Кёртис не умеет быть нежным.
Но и я тоже.
И я не жду.
Я притягиваю его к себе и прижимаюсь губами к его губам, впиваясь в него. Его мужественность, его запах, его сила – я, блять, хочу всего этого.
Он отстраняется, возвращается к моему телу, целует уже без намёка на нежность, покусывая кожу. Он берёт в рот мой сосок. Я громко стону, когда он начинает жадно сосать, и это ощущение пронзает меня до самых кончиков пальцев. Мои руки впиваются в его спину, пытаясь приподнять его, чтобы наши губы снова встретились…
Шансов нет.
Он прикусывает мою грудь зубами, а его рука возвращается между моих ног, без труда находит клитор и проводит по нему большим пальцем. Я уже достаточно мокрая, полностью готовая, и он опускает палец ниже, к входу, собирает влагу и снова поднимается, смазывая мой клитор моим же соком, делая его скользким от моего собственного желания.
– Кёртис…
Он выпрямляется, его глаза, почти чёрные, похожи на ночное море. Другой рукой он зажимает мне рот.
– Не разговаривай, МакКейнн, – отчеканивает он, как грёбаный надзиратель, но это не злит, а, наоборот, завораживает – эти глаза, это лицо, это выражение, пока его большой палец продолжает ласкать меня, описывая медленные, ленивые круги, которые я почти вижу, искрящиеся у меня перед глазами. Я ошеломлена, меня накрывает предчувствие оргазма. Я изо всех сил стараюсь удержаться на ногах и не врезать Нику, блять, Кёртису по его наглой роже, не превратиться в животное.
Он усмехается, читая мои мысли, пока я растекаюсь лужицей у него на ладони.
– Давай я тебе помогу, – шепчет он – и как ему удаётся вложить в шёпот столько сарказма?
Но мои мысли улетучиваются. Его руки убираются с моего клитора и рта, пальцы впиваются в мои бёдра. Он поднимает меня, прижимает к двери, вдавливая в неё всем весом.
– Обхвати ногами…
Но я уже делаю это.
И он тоже. Я плотно обвиваю его талию ногами. Его пальцы впиваются в мою плоть.
Его вес придавливает меня, его член находит цель. Он слегка смещается, а затем входит.
Я вскрикиваю, уткнувшись лицом в его плечо. Он и раньше был большим, но в таком положении, под таким углом… он проникает в каждую, чёрт возьми, клеточку.
Чёрт.
Но Ник Кёртис дразнит меня, и на его губах играет лёгкая улыбка.
Он выходит почти полностью, а затем снова входит, медленно, мучительно. Входит и выходит, входит и выходит, его тело покрывается испариной, пока он держит меня и заполняет снова и снова. Оргазм снова накатывает, и я стону в его плечо, мне нужно больше, нужно его. Его хватка расширяет меня ещё, и теперь я полностью открыта, он заполняет каждый дюйм, но этого мало…
Я кусаю его. Он, блять, убивает меня, мучает…
– МакКейнн, – бормочет он почти рассеянно.
– Что? – я задыхаюсь.
Он раздвигает мои бёдра ещё шире, погружаясь до упора.
– Где группа?
– Какого чёрта? – я хриплю, но он только сильнее толкается, вдавливая меня в дверь.
– Ты меня слышала…
Вдох-выдох, вдох-выдох…
– Расскажи, что знаешь.
Может, потому что он дразнит. Может, потому что адреналин бурлит во мне, как кипяток. А может, просто потому что, чёрт возьми, этот парень умеет трахать. Я отвечаю. С трудом выдыхаю слова, пока он входит и выходит.
– Они… недалеко от Лондона. Думаю. Где-то на востоке. В Эссексе.
– Сколько их?
– Не так много…
Его бёдра двигаются, член погружается глубже.
– Где в Эссексе?
– Не знаю…
– Подумай, – рычит он.
Но теперь он толкает сильнее, и я теряю дар речи, мыслей. Он обхватывает меня и трахает, наши тела скользят, и он прекращает допрос, просто беря меня, жёстко, полностью, забирая всё.
Волна, нарастающая внутри, – живое существо, моя киска пульсирует вокруг него. В мире нет ничего, кроме его члена, владеющего мной, теперь он входит жёстче, грубее, быстрее, и волна взрывается, заливая белым светом всё сознание. Я выкрикиваю его имя, когда кончаю, моё «я» рассыпается на части, наш пот смешивается, а я цепляюсь за него, как утопающая.
Я всё ещё в конвульсиях, когда кончает он. Он выходит из меня, прижимаясь членом к моему животу, будто хочет вдавить его внутрь. Его горячее семя выплёскивается на мою кожу, словно клеймо.
Словно метка.
Словно право собственности.
Ник
Я никогда не думал, что буду лежать в обнимку после секса с Ником, мать его, Кёртисом.
Но вот мы здесь. Голые. На холодном полу тюремной кладовки, наши тела липкие, дыхание прерывистое.
И это чертовски… хорошо.
Кёртис приподнимается, усаживая меня к себе на колени. Его большой палец касается следов от укуса на моём плече.
– Ты выглядишь довольно потрёпанно, МакКейнн, – говорит он мне в волосы.
Я тоже меняю положение, устраиваясь поудобнее на нём. Это означает, что его член прижимается к моей заднице, и почему-то мне это нравится. Это же Ник Кёртис – Ник, блять, Кёртис, – так что через пару минут он снова наденет свою каменную маску и будет вести себя так, будто ничего не было.
Ладно.
И он придурок, так что мне всё равно.
Тоже нормально.
Но пока? Мне не противно быть здесь. Приятно чувствовать эти руки вокруг, эти сильные руки, которые держат тебя так крепко…
– Так с кем ты дралась? – спрашивает Кёртис, и я рассказываю. О прошлой ночи. О том, как я встретилась лбом с лицом Конвей и сломала ей нос (он фыркает). О том, как ворвался Полковник, оттащил меня, а Конвей упекли в карцер.
О том, как Полковник объявил всему общежитию, что он мой отец.
Кёртис не издаёт ни звука, но – сам того не желая – я чувствую, как его руки слегка сжимаются вокруг меня.
Наконец он говорит.
– Перед всем общежитием? «Я её отец»? – произносит он. – Да, МакКейнн. Ты в глубокой жопе.
Ник
Я приберегал это на потом, но к чёрту.
Я перекладываю МакКейнн поудобнее (ей, кажется, нравится, хотя я никогда этого не покажу) и тянусь к своему комбинезону, валяющемуся на полу.
Неуклюжее движение, тихое ругательство, треск ткани – и вуаля. Плоская, почти как ладонь, полбутылки виски.
Она ёрзает у меня на коленях – чёрт, мой член уже готов ко второму раунду – и поворачивается, глаза расширяются.
– Откуда?
– Как будто я скажу…
В кои-то веки она не огрызается. Вместо этого смеётся.
– Я стырила односолодовый у отца, когда уходила. Его лучшую бутылку, грамм на двести…
И она рассказывает. Много рассказывает. Виски, секс, эйфория после – и, наверное, то, что я позволяю ей говорить, не перебивая, – развязывают ей язык. И ладно. Я не болтлив, да и вообще, я уже давно не делал этого – не пил после секса с голой девчонкой на коленях. С девушкой, которой только что овладел…
У меня нет желания «овладевать» снова. Не так, как тогда, когда я владел каждой её клеткой, включая, на мгновение, её сердцем. Такого больше не будет. Я буду владеть телами, трахать их жёстко, и они будут распадаться подо мной. И если я когда-нибудь снова захочу чьего-то сердца, это точно будет не сердце Кары МакКейнн. Дочки полковника. Сучки, которая – пусть и невольно – привела Патруль прямо ко мне.
Но пока? Лежать голым после хорошего траха… приятно. Даже таким ублюдкам, как я, иногда нужно отключаться.
Я откручиваю крышку бутылки, которую стырил из буфета Уэстонов, и делаю большой глоток. Чёрт, как же хорошо. Вкус дерева и костра, запретного времени, беззакония и ночей в бегах под звёздами. Вкус свободы.
МакКейнн выхватывает бутылку у меня и тоже пьёт, запрокинув голову, будто это живая вода.
– Эй, алкоголичка, – рычу я, забирая обратно. – Оставь и мне…
Она вытирает рот, глаза блестят.
– Я не собиралась снова пить после того раза… – говорит она, лёгкий смешок срывается с губ. – Но, чёрт, сегодня же Рождество, да?
Я пью, передаю ей, забираю.
– В тот раз? От папочкиного вискаря за двести фунтов словила бодун, да?
– Нет, я про другую но…
Она обрывается. «Другую ночь». Значит, она была. Значит, у Уэстонов…
Ярость поднимается во мне, горячая и тёмная, но я давлю её. Она не Анна, не Анна, не Анна.
МакКейнн явно не хочет говорить про ту ночь, и я не давил – думаю, это как-то связано с Уэстоном и тем, что он пытался сделать. Даже такие ублюдки, как я, не тычут носом в подобные раны.
Я не какой-то там Харви Вайнштейн.
Я меняю тему.
– Что ещё можешь сказать?
Похоже, она хорошо реагирует на хороший трах, потому что теперь, когда я требую информации, она так сосредоточенно морщит лоб, что я едва сдерживаю ухмылку.
– Не так много, – наконец говорит она. – Возможно, из сада Уэстонов есть выход – он уходит далеко назад, на самый край базы. И ещё… если бы раздобыть один из тех браслетов, что у патрульных, – они работают как пропуска для дверей…
Да, это уже в моих планах. Понятия не имею, как раздобыть браслет. Теперь МакКейнн живёт под крышей Уэстонов, так что, может, шанс есть. Мне просто нужно выбраться из Йока, с базы, добраться до воды…
Она читает мои мысли.
– Как ты собираешься с острова? Если не по дамбе и не вплавь в отлив – нужна лодка. Ты умеешь плавать?
Я фыркаю.
– Конечно, ни хрена не умею. И на лыжах ни хрена не умею, родители никогда не возили на юг Франции…
Она смотрит на меня.
– Я умею плавать, – говорит она.
###
– Почему ты был в бегах? – спрашиваю я.
– А ты почему? – парирую я.
Мы оба расслабились. МакКейнн пьёт не меньше меня – может держать алкоголь, не закатывая истерик и не рыдая из-за пустяков.
Но мы оба давно не пили. Она – с той ночи с виски, но, уверена, под присмотром какого-нибудь уэстоновского ублюдка, а не так, как должно. Я – с тех пор, как попал сюда. Мы оба ещё на подъёме после жёсткого секса.
Так что алкоголь развязывает языки, хотя от полбутылки такого калибра я бы раньше и не качнулся.
Мой язык не развязывается до конца – даже в стельку я не болтаю лишнего. И об Анне я не говорю никогда. Эти детали – только для меня.
Но я приоткрываюсь.
Теперь мы одеты. Ну, в наше шикарное тюремное бельё. В кладовке холодно, поэтому я всё ещё держу МакКейнн на коленях. По другим причинам тоже.
– Я подрался, – говорю я. – Кто-то причинил боль… другому человеку. Моему другу. Хорошему другу. Я причинил боль тому, кто причинил боль ему.
Она хмурится.
– И за это Патруль выдал ордер?
– Нет, – говорю я. – Я отправил того ублюдка в больницу. Сжёг его дом дотла. И он был связан с копами.
– Этого хватило бы…
Она сообразительная, МакКейнн, понимает, что я сменил тему. Но мне всё равно.
– Ты сказала, твоя мать ушла. Где она сейчас?
