Текст книги "В плену (ЛП)"

Автор книги: Сюзанна К. Стоун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Значит, – говорю я, поворачиваясь к ней, – ты действительно у меня в долгу. По самую макушку.

Я вижу на ее лице смену эмоций: ярость, отчаяние, и наконец – поражение. Она понимает, в каком положении оказалась.

Во второй раз с тех пор, как мы оказались в этой комнате, мой член предательски дергается, отзываясь на ее беспомощность, на мою власть.

– Чего ты хочешь, черт возьми, Кертис? – рявкает Кара, но в ее голосе уже нет прежней силы, только усталая злость. – Я же сказала, я не виновата, что тебя поймали. Я не знала, что Сандра и Дениз решат тебя искать!

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля.

Она отступает, как я и ожидал. Спиной упирается в стену.

Я следую за ней.

Я снова прижимаю ее к штукатурке, хватаю за запястья и сжимаю так сильно, что на ее бледной коже сразу проступают красные отпечатки моих пальцев.

– Я ухожу отсюда, – шепчу я ей прямо в ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. – И ты мне поможешь. Или я позабочусь о том, чтобы Уэстон перевел тебя в основной корпус Йока к концу недели. Думаю, к Рождеству ты уже освоишься в общей камере.

Я могу это сделать. Сделаю. И она, черт возьми, это знает. Может, не знает, как именно, я и сам пока не знаю, но найду способ. Ее жизнь здесь, на этой базе, ее хрупкое перемирие с системой – теперь зависят от меня.

Она замирает, колеблется несколько долгих секунд. Что для нее хуже? Помогать большому, плохому Нику Кертису? Или отправиться в женскую тюрьму, где ее ждет настоящий ад, как раз к праздникам?

Она медленно, почти незаметно, кивает. Глаза опущены.

– Хорошо, – выдыхает она. – Но тогда ты оставишь меня в покое. Навсегда.

Я не удостаиваю последнюю фразу ответом. Обещания, данные под принуждением, ничего не стоят.

###

Патрульный придурок поднимается по лестнице через несколько минут, хмуро приказывая нам закругляться и идти на обед. Я держусь рядом с МакКейнн, пока мы выходим из дома и направляемся в соседний дом Уэстона, на его сияющую, пахнущую дорогими продуктами кухню.

Там я вижу женщину, которую раньше не встречал. И не хотел бы. С первого взгляда ясно – она типичная йоговская жена. Та, что цепляется за жемчуг и закатывает глаза на званых ужинах, рассуждая об «одичавшей молодежи». На ней, черт возьми, твидовый костюм – жакет и юбка в тон, – и даже мои неискушенные глаза видят, что это не с местного рынка. Тонна макияжа. Изумительно маленькие сережки. Прическа, будто ее залили лаком. И – ха! – изящное жемчужное ожерелье.

– Мам! Ты вернулась!

Дочь Уэстона, эта пустышка, вплывает в кухню, окутанная облаком сладких духов и самодовольства. Они с женщиной обнимаются и – серьезно, что за дерьмо? – целуются в воздухе. Мва, мва. Милая, дорогая.

Так это мать Марси. Жена Уэстона.

А это значит, что теперь МакКейнн будет под ее каблуком. Под каблуком еще одной Уэстон.

Я сажусь за стол и наблюдаю за женой Уэстона. Впитываю каждую деталь во время обеда. Мои нервы натянуты, чувства обострены. Я не знаю, как это связано с моим побегом, но что-то подсказывает – возвращение этой женщины что-то значит. Меняет расклад.

Я начинаю строить планы. Новые, более сложные.

###

МакКейнн возвращается после обеденного перерыва, проведенного где-то на территории, в состоянии шока. И… подстриженная.

Кто-то – наверняка жена Уэстона – срезала ее синие пряди. Срезала начисто, да еще и остальные волосы беспощадно укоротила, оставив нелепые, неровные прядки.

Без этих синих крыльев, обрамлявших лицо, МакКейнн выглядит суровой, обнаженной, уязвимой. И униженной. Это чувствуется в каждом ее движении.

Меня это забавляет.

– Милое личико, – говорю я, когда она входит в главную спальню. – Кто так улучшил твою внешность?

Она игнорирует меня, яростно размешивает краску, а затем поворачивается к стене, которую начала красить утром.

Она наклоняется за малярным валиком. Ее аппетитная, даже в этом уродливом комбинезоне, задница оказывается прямо передо мной. Она бы смотрелась куда лучше в обтягивающих кожаных штанах…

Я отгоняю эту мысль.

– Оставь это, – приказываю я.

И, черт возьми, она подчиняется. Покорно кладет валик обратно в лоток. Поворачивается ко мне, скрестив руки на груди, и смотрит на меня хмурым, ненавидящим взглядом.

– Я ухожу отсюда, – повторяю я, чтобы не оставалось сомнений.

– Ты уже говорил.

Я игнорирую ее.

– Расскажи мне все, что знаешь об этом месте. О базе. О Йоке. Обо всем.

###

Это не так много, как я надеялся. Не думаю, что МакКейнн что-то утаивает. Думаю, она бы выложила всю имеющуюся информацию и даже больше, только чтобы я исчез с ее горизонта и растворился в закате где-нибудь далеко-далеко.

Но у нее все равно гораздо больше, чем у меня.

Я начинаю с требований.

– Чертежи. Мне нужны планы.

Она хмурится.

– Чего? Базы или Йока?

Я обдумываю. Конечно, нужно и то, и другое. Нужно понять, где все выходы, как лучше добраться до причала, как выбраться с этого чертова причала, когда доберешься. Там есть дамба, по которой нас привезли, но, может, есть лодки.

Но если расставлять приоритеты…

– Сначала база. Но в идеале – и то, и другое.

Если она сможет раздобыть только планы базы, а не основной тюрьмы, мне придется сбегать до того, как закончится работа и меня вернут в главный корпус. Рисковать раньше.

Я нервно барабаню пальцами по бедрам. По своим голым бедрам – я снова разделся. Замечаю, как ее взгляд на секунду скользит по моей коже, прежде чем она отводит глаза.

– Эй, МакКейнн, смотри сюда, – говорю я, чтобы позлить ее, вывести из равновесия.

Она вздергивает подбородок, и ее глаза, теперь лишенные обрамлявших их прядей, сверлят меня с новой силой. Я отвечаю ей широкой, фальшивой ухмылкой.

– Когда закончишь пялиться, мне понадобится больше информации, – говорю я. – Расскажи про дом Уэстона. Что там есть полезного? Это его жена была за обедом?

Я засыпаю ее вопросами, выжимаю все, что могу. Она отвечает монотонно, механически; кажется, ее мысли где-то далеко. Я пару раз щелкаю пальцами у нее перед лицом, заставляя сосредоточиться.

Дом Уэстона такой же, как этот, насколько она понимает. Три спальни, две ванные, четыре комнаты на первом этаже, палисадник и задний дворик. Никаких очевидных потайных ходов.

Она почти не видела остальную часть базы, но знает, что с трех сторон она окружена ограждением. С четвертой стороны – та самая лесистая полоса, по которой мы ходим каждое утро в Йок и обратно.

Она никогда не была в основном корпусе Йока, но кое-что подслушала от отца (своего отца, полковника!), когда тот общался с Уэстоном после пары стаканов виски. Она старалась слушать, когда могла – информация сила.

Тот корпус, где сижу я, занимает большую часть Йока – общежития, классы, комнаты отдыха, спортплощадки для парней и девушек, общая столовая. Но в крыле с одиночками (я слишком хорошо их знаю) есть подземный коридор. Он ведет прямо в кабинет полковника.

Оттуда, из кабинета, коридор разветвляется в другие крылья.

Она думает, что один из этих подземных ходов выходит прямо к главным воротам, недалеко от причала.

Я запоминаю это. Может пригодиться, а может и нет. Все зависит от того, смогу ли я попасть в тот коридор и найти способ открыть двери. Но мозг уже лихорадочно перебирает варианты.

Впервые за два месяца во мне вспыхивает искра чего-то, отдаленно похожего на надежду.

Она рассказывает мне кое-что еще, более интересное. Она подслушала разговор отца и Уэстона за несколько дней до того, как ее мама ушла. Уэстоны пришли к ним на ужин. После десерта женщины удалились в гостиную, а «мужчины» остались в столовой – пить виски, курить сигары и меряться членами.

МакКейнн подслушала, когда ее послали долить им напитки. Она оставила дверь приоткрытой, а они, захмелев, даже не заметили.

– Где-то там прячется группа, – сказал той ночью полковник. – Предотвратили «акты терроризма». Намеренные попытки саботировать правительство, добиться закрытия Йока. Группа борцов за свободу. Альянс повстанцев.

– Кто за этим стоит? – требую я, и во мне что-то оживает. – Сколько их?

Она не знает. Но это ценная информация. Очень ценная.

###

– Хорошо, – наконец говорю я.

Мы красим и разговариваем, красим быстро, чтобы было видно, что мы работали. Но если отбросить видимость, я не тороплюсь заканчивать. Нам наверняка придется вернуться сюда завтра. И если я все правильно рассчитаю, мы сможем провести здесь весь день.

Уже смеркается, скоро прозвучит команда закругляться. Так что…

– Последние пару вопросов, – говорю я.

Она бросает на меня яростный взгляд. Подозреваю, обычно она смотрела так из-под своей челки, но челки у нее больше нет.

– Вопрос первый, – говорю я, наслаждаясь моментом. – Что, черт возьми, случилось с твоими волосами? Выглядит, будто их резали ножницами для бекона.

Я не жду ответа и не получаю его. Поэтому перехожу ко второму вопросу – просто чтобы увидеть, как ее острое личико заливается краской.

– МакКейнн. Скажи мне. Ты хорошая девочка? Или плохая?

Кара

Я никогда не думала, что скажу такое, но пройдет совсем немного времени, и Ник Кертис станет наименьшей из моих проблем.

Второй рабочий день преподносит две новые, огромные порции дерьма.

Первая накрывает меня, когда я заходим на кухню Уэстонов на обед. Я иду впереди Кертиса, который жмется так близко, что дышит мне в затылок.

Я резко останавливаюсь на пороге, и он врезается в меня. Я почти не замечаю этого.

Потому что на кухне – миссис Уэстон. Дома после какого-то адского «небольшого отпуска». Она цокает каблуками по кафельному полу, как леди Макбет, оценивающая свои владения, и это не сулит ничего хорошего.

Я ненавижу миссис Уэстон почти так же сильно, как Уэстона и Марси, а это о многом говорит. Она смотрит на тебя так, будто ты что-то неприятное, застрявшее у нее под ногтем. Считает меня неотесанной, неженственной. Никогда не упускала возможности отпустить колкость в адрес моей мамы при папочке. Уверена, это она как-то приложила руку к отмене моего абонемента в бокс. Кто-то же надоумил отца, что бокс – не для девочек.

Она постоянно язвила в адрес мамы. Так что я виню ее в том, что мама ушла, почти так же, как и Марси.

Она оборачивается от плиты, услышав наши шаги.

– Кара… – ее голос звучит приторно-сладко, как сироп. Как и у Марси, в нем слышится злорадство от того, что я здесь, в таком положении.

Я здесь, чтобы быть у них на побегушках. И я ничего не могу с этим поделать.

На секунду я серьезно задумываюсь о том, чтобы меня перевели в женский корпус Йока.

Да, это тюрьма. Но по крайней мере, мне не придется каждый день видеть этих троих.

И я могла бы повеселиться, добиваясь перевода. Пришлось бы сделать что-то серьезное. Сунуть пирог с заварным кремом миссис Уэстон в лицо? Дать пинка под зад Уэстону? Состричь эти золотые локоны Марси, пока она спит?

От последней мысли меня передергивает. Потому что миссис Уэстон заставляет меня остаться после обеда, чтобы «привести в порядок эти ужасные волосы». Щелкая языком, она грубо расчесывает их, берет кухонные ножницы и отрезает оставшуюся синюю прядь у лица.

Она наклоняет голову, рассматривая результат.

– Они все еще в ужасном состоянии, Кара, – воркует она. – Думаю, нам стоит их основательно подстричь и начать все заново…

«Нам»? Я тут ни при чем.

И «подстричь»? Она не знает значения этого слова.

Она срезает половину моих волос: все передние пряди, оставшиеся после синих, большую часть челки и укорачивает общую длину наполовину. Я становлюсь похожей на плохо остриженного пуделя. В плохой день.

Она улыбается, но улыбка не достигает ее холодных глаз. Мне хочется ткнуть в эти глаза теми же кухонными ножницами.

– Убери посуду после обеда, – приказывает она и выходит из кухни, четко отбивая каблуками.

Но через пару минут я уже забываю о волосах.

Я стою у раковины, счищаю остатки еды с тарелок. Чувствую, как кто-то подходит сзади. Оборачиваюсь, и тарелка выскальзывает из моих мокрых рук, с грохотом падая на стол.

Это Уэстон. Он ухмыляется. Его улыбка широка, неестественна, полна зубов. Он похож на хищную рыбу.

– Добрый день, Кара, – мурлычет он. – Видела миссис Уэстон, да? Мы с женой обязательно займемся твоим… перевоспитанием. Ради твоего отца.

Он делает шаг вперед. Между нами расстояние всего в один шаг. И он его преодолевает.

Я отступаю, упираясь спиной в холодный металл раковины.

Он наклоняется. Его лицо теперь в дюйме от моего. Я чувствую запах его дыхания – кофе, что-то мясное, власть.

– Мы быстро исправим твое отношение, – шепчет он.

Я отворачиваюсь, но он резко хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы впиваются в кожу.

– Тсс-тсс, – шипит он.

И затем он наваливается на меня всем телом.

Продолжая сжимать мое лицо одной рукой, он прижимает меня к раковине так сильно, что ребра упираются в холодный край. Мне некуда деться. Ни на сантиметр.

Он трется о меня тазом. Я чувствую твердость его члена сквозь ткань брюк, упирающуюся в мое бедро.

Его свободная рука находит мою грудь. Не ласкает, не щупает. Его пальцы впиваются в ткань комбинезона и в тело под ней с такой силой, что я знаю – завтра будут синяки.

Он отпускает мое лицо, и его губы прижимаются к моим. Влажные, мясистые, они пытаются раздвинуть мои губы, найти мой язык, завладеть мной.

Его рука скользит вниз, к моей промежности. Впервые я благодарна за этот уродливый цельный комбинезон – на нем нет ширинки, которую он мог бы расстегнуть.

Но ткань тонкая. И вот он уже хватает меня там, грубо, по-хамски, как будто щупает товар на рынке.

Я задыхаюсь. Пытаюсь оттолкнуть его, но за мной только раковина.

Его руки на моей груди и между ног, и это невыносимо, я сейчас закричу…

Он видит этот крик в моих глазах. Может, он не настолько тупой.

Он убирает руку с груди и резко, грубо зажимает мне рот ладонью.

Мои глаза расширяются от шока. Наверное, это его заводит. Его рука все еще у меня между ног. Последним резким, почти болезненным движением он убирает и ее.

– Думаешь, я стал бы что-то делать с тобой, пока моя жена дома? – шипит он в мое ухо.

И в тот же миг, будто только что сам себе задав этот вопрос, он отстраняется на шаг.

Я не двигаюсь. Прижата к раковине, дрожу. Наши взгляды встречаются.

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой добычей. Такой грязной.

Он ухмыляется.

– Нам нужно научить тебя хорошим манерам. Но у нас… много времени.

###

Второй Уэстон выходит из кухни, и я убегаю.

Я хочу бежать. Бежать как можно дальше и быстрее с этой проклятой базы, с этого острова, от всего этого.

Но мне некуда идти.

Придется выждать. Стерпеть.

Но мне страшно. Потому что я в шутку думала о том, чтобы ткнуть миссис Уэстон кухонными ножницами. Но если Уэстон попытается повторить это… я, возможно, не смогу сдержаться.

На меня уже нападали. Я не позволю этому повториться.

Моя жизнь здесь кончена.

Не зная, куда деться, я бреду обратно в соседний дом, на стройку, к покраске.

Обратно к Нику Кертису, на которого мне сейчас плевать. Он не может сделать со мной ничего хуже, чем то, что только что сделал Уэстон.

Я на минуту задерживаюсь в коридоре, делаю глубокие, дрожащие вдохи, пытаясь взять себя в руки. Наношу несколько слепых ударов по воздуху, отрабатываю связки из кикбоксинга. Это не помогает, но нужно двигаться. Нужно действовать, чтобы составить план. Чтобы выбраться.

Я поднимаюсь по лестнице.

Я почти рада, что Кертис явно настроен на побег. Это отвлекает. Он задает вопросы, и я отвечаю, потому что какая разница? Пусть сбежит. Это отвлечет Уэстона и папочку. Избавит меня от него.

Но я не в настроении для стебов или дерзостей. Поэтому даже не удостаиваю ответом его идиотский вопрос про то, хорошая я девочка или плохая.

Но он заставляет меня задуматься. Значит, он хочет играть по таким правилам?

Я начинаю сомневаться… а не могу ли я этим воспользоваться?

Оказывается, он сомневается в том же самом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ник

То, что МакКейнн поделилась со мной информацией, оказалось не единственным сюрпризом этого проклятого дня.

Весь второй день на работе прошел в каком-то напряженном ожидании. Следующий сюрприз поджидал уже по возвращении нашей разношерстной команды в Йок, в стены главного корпуса.

И снова вопросы о МакКейнн. Но сегодня вокруг меня вьется не Джез в поисках пикантных подробностей. Нет, сегодня это Фредди-Придурок, он же Карл Парсонс.

Потому что он хитрее Джеза – что, впрочем, не так уж сложно. Он ждет. Ждет, пока погаснет свет после ужина, после вечерней прогулки, после того, как уйдет дежурный префект, этот законченный придурок, и мы, заключенные, останемся одни в общем бараке, погруженном в звенящую темноту.

– Кертис.

Он может шептать, потому что его койка стоит рядом с моей. А я сегодня не валюсь с ног, как обычно после дня, полного муштры, наказаний и солдатского произвола. Мои глаза широко открыты в темноте. Мозг лихорадочно работает, прокручивая, сортируя, планируя, как использовать информацию от МакКейнн, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

И в этой каше мыслей снова всплывает ее лицо. Я не могу понять, почему. Не то окаменевшее от ненависти «отвали», которое я видел в своих мыслях каждую ночь с момента ареста и которое заставляло меня давать клятвы мести. Нет. То лицо, которое я видел сегодня, с этими полуобритыми волосами и чем-то еще в глазах…

Пораженность. Вот подходящее слово. Она выглядела пораженной. Как будто с ней что-то случилось.

Хорошо. Так ей и надо, что бы это ни было…

Поэтому я изначально игнорирую Парсонса. Но затем он быстро привлекает мое внимание самым прямым образом.

– Я трахнул ее, – шепчет он в темноту, и в его голосе слышно похабное самодовольство.

– Какого хрена? – отзываюсь я, хотя мне плевать.

– Та девчонка, что была с нами в рабочей команде. Не дочь этого вояки, а другая. Та, с кем ты в паре.

Меня это по-прежнему не волнует.

– Отвали, Парсонс, – огрызаюсь я.

Но он не отваливает.

– Я ее трахнул, – повторяет он настойчивым шепотом. – Она подцепила меня в баре, увела куда-то на восток, в заброшенное поместье. Я даже не знал, что такое есть. Это типа ее личная… секс-хата.

Поместье? Типа промзоны? Хата? Типа сарая?

Теперь я слушаю. Внимательно.

– Она похотливая маленькая сучка, – выдыхает он, и его дыхание слышно даже через промежуток между койками. – Жаждет члена. Не может насытиться…

Я устал. Мне нужно думать о важном. И это Фредди-Придурок. И я в тюрьме.

– Ну и что? – огрызаюсь я. – Расскажи кому-нибудь, кому не все равно.

– Тебе будет не все равно, когда ты услышишь, о чем я думаю…

– Я и не знал, что ты вообще умеешь думать, Парсонс, – фыркаю я. – А теперь отвали и дай поспать…

На секунду воцаряется тишина. Потом из темноты доносится его голос, уже без шепота, громче, наглее:

– Ты хочешь ее трахнуть? Я могу это устроить. Мы могли бы попробовать ее вместе…

Я чувствую, как Джез на соседней койке оживляется, словно собака, уловившая команду «гулять».

– Кого трахаем? – весело вставляет он.

Теперь все в бараке слушают. Я скорее чувствую, чем вижу, как Парсонс раздувается от гордости в своей темноте.

– Ту синеволосую сучку, что работает в паре с Кертисом, – объявляет он. – Она еще та шлюха. Думаю, мы все могли бы ее трахнуть. Хочет она того или нет. В конце концов, кому она пожалуется?..

Я не помню, как вскочил с койки. Помню только оглушительный шум крови в ушах. Грохот, когда я стаскиваю Парсонса с его постели на бетонный пол. Тусклый свет ночника, выхватывающий его перекошенное от удивления и страха лицо. Тупой звук моих кулаков, встречающихся с его плотью. Его кровь, теплая и липкая, на моих костяшках.

Потом – крики, топот, руки, хватающие меня сзади, срывающие с Парсонса. Троим патрульным пришлось оттаскивать меня от него.

А потом – вкус моей собственной крови, металлический и густой, когда они избивают меня в ответ, и я сплевываю алую слюну на пол одиночной камеры.

Кара

На следующее утро Кертиса не было на работе. Слава богу. По крайней мере, одна проблема временно решена.

Я встала, приняла ледяной душ, надела уродливую униформу, приготовила и подала завтрак так быстро, как только могла. Потом выскочила из дома – черт возьми, Уэстону точно не представится другого шанса напасть на меня в этих стенах сегодня.

Рабочая группа еще не прибыла, но я жду снаружи, притоптывая ногами по промерзшей траве, пытаясь разогнать кровь и прогнать дрожь. Я все еще не оправилась от вчерашнего, но загоняю все мысли об этом глубоко внутрь, в самый дальний угол сознания. Запри эту дверь. Выбрось ключ. С тобой такого больше не случится.

Я сразу замечаю отсутствие Кертиса, когда группа наконец появляется в сером утреннем свете.

На секунду мне интересно, почему, но затем становится все равно. Его отсутствие – благо для меня. Некому будет меня допекать. И, если повезет, он уже что-то натворил и теперь лежит избитый в одиночке.

Потом я замечаю взгляды остальных парней. Более пристальные, чем раньше. А раньше они смотрели довольно настойчиво, учитывая, что они заперты без доступа к женщинам.

Карл Парсонс – хуже всех. Он ухмыляется, как дурак. Ладно, Парсонс, мы с тобой однажды переспали. Это не значит, что я тебе чем-то обязана.

Может, они пялятся на мои волосы. Признаю, есть в них что-то от жертвы неудачной стрижки. Или, может, они надеются, что теперь, когда моего «партнера» нет, у них появится шанс познакомиться с девушкой поближе.

Но им не повезло. Возможно, из-за отсутствия Кертиса меня снова загоняют на кухню Уэстонов – на этот раз готовить обед, а потом и ужин под присмотром очаровательной матери Марси. Хотя я и не наедине с Уэстоном – пока что – это все равно кошмар. Она ожидает, что я разбираюсь в кулинарии, словно это знание передается по вагинальному осмосу, и злится, когда я не справляюсь. Отвари картофель, протуши мясо, мелко нарежь чертов лук.

Она не говорит «черт». Это все я.

День тянется долго, мрачно, уныло. Единственный лучик света, не считая отсутствия Уэстона, появляется ближе к вечеру, когда я убираю со стола после обеда.

Миссис Уэстон открывает заднюю дверь кухни и коротко приказывает вынести мусор. Я почти не обращаю внимания на ее пренебрежительный тон. Я смотрю на то, что за дверью.

Задний двор. Длинный, узкий сад тянется так далеко, как я могу видеть, и упирается в высокий забор. Забор, через который можно перелезть.

Интересно, что за ним. Интересно, как до него добраться.

Я совсем не думаю о Кертисе и о том, чтобы рассказать ему об этом.

###

МОЯ УДАЧА – если это можно так назвать – продлится только до вечера.

Я надеялась, что то, что сделал Уэстон на кухне вчера, было разовой выходкой, попыткой поставить меня на место, показать, кто здесь хозяин. Я надеялась, он не планирует повторения. Я ведь дочь его лучшего друга. Он знает меня с детства. Даже если я для него ничего не значу, разве он захочет причинить боль моему отцу?

И, конечно, мой отец не хотел бы, чтобы Уэстон причинил мне боль?

Еще несколько дней назад я бы ответила «да». Что даже если я не нравлюсь отцу – а это чувство чертовски взаимно – он бы не хотел, чтобы мне причиняли вред. Не такой вред.

Теперь? Я уже не так уверена. В конце концов, это же дорогой папочка отправил меня сюда. Это он приказал доставить меня на базу, а не домой, когда меня нашел Патруль. Какое ему дело до того, что его лучший друг набросится на меня?

Наверное, он думает, что это пойдет мне на пользу…

Я размышляю об этом весь день, за обедом, за ужином. Мы сидим за столом – я, Уэстон, миссис Уэстон и Марси, – и мой мир медленно, но верно рушится.

Я съеживаюсь в конце стола, стараясь как можно незаметнее отправлять в себя еду, а Уэстон наблюдает за мной с другого конца. Его взгляд тяжелый, липкий, как патока.

Марси и миссис Уэстон, кажется, ничего не замечают. Марси лепечет что-то о сухой коже, жирных волосах, неровных ногтях или какой-то другой ерунде, а ее мама воркует в ответ.

Когда я слышу слово «спа», я почти не обращаю внимания – очевидно, это не имеет ко мне никакого отношения.

Но я ошибаюсь.

– Ты ведь как-нибудь развлечешь себя, пока мы с Марси будем в спа? – говорит миссис Уэстон своему драгоценному мужу.

– Сегодня вечером? – переспрашивает Уэстон, и у меня в животе все сжимается в ледяной комок. – Да, думаю, справлюсь.

Оказывается, на базе есть оздоровительный клуб, который работает до десяти, чтобы солдаты и их семьи могли «расслабиться и восстановить силы» перед очередным тяжелым днем заточения подростков. И Марси с мамой собираются туда.

Сегодня вечером. Сейчас.

– Вообще-то, – говорит Уэстон, и его взгляд прилипает ко мне. – Думаю, Каре пора отчитаться о первых днях пребывания здесь. Кара? Загляни ко мне в кабинет, как только уберешь со стола.

Я хочу отказаться, но мое горло словно пережато. Воздух с трудом пробивается сквозь него, когда я хрипло выдавливаю «да». Во рту пересохло, будто набито ватой.

Воздух в комнате словно наэлектризован опасностью. Как миссис Уэстон может этого не чувствовать? Она что, не знает, какой у нее муж?

А может, знает. Может, этот поход в спа – способ убрать их с дороги. Но я не могу поверить, что даже она…

Я тяну время у раковины, как только могу. Но если я не приду, он сам найдет меня.

И вот я иду по коридору к его кабинету, как на эшафот.

Дверь приоткрыта, когда я подхожу. Уэстон подходит к ней. Закрывает. Тихий, но окончательный щелчок замка звучит как приговор.

Он кладет ключ в карман.

Я сглатываю. Пытаюсь собраться. Делаю пару глубоких вдохов, как перед выходом на ринг.

Подхожу к его массивному столу в центре комнаты, стараясь держаться с показным безразличием.

Он приближается. Садится на край стола прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Стол освещен двумя лампами на кожаных подставках. Справа, чуть за кругом света, в пределах досягаемости, я замечаю что-то. Небольшой, изящный предмет.

Нож для вскрытия писем. С тонким, острым лезвием.

Он тоже в пределах моей досягаемости.

– Кара, – говорит Уэстон.

Он ухмыляется.

Но игры кончены. Его атака стремительна, без прелюдий, без попыток меня уболтать. Он просто бросается вперед.

Через мгновение он уже на мне, его руки сжимают меня, прижимают к себе. Толстые пальцы впиваются в мое лицо. Его влажные, мясистые губы находят мои, его язык, грубый и требовательный, пытается проникнуть в мой рот.

Я не думаю. Я просто реагирую.

Резко, со всей силой, я отшатываюсь, заставая его врасплох. Делаю бросок к столу. Моя рука нащупывает холодную металлическую ручку ножа для бумаг.

Все происходит как в замедленной съемке. Пальцы сжимаются вокруг рукояти. Я срываю его со стола.

Вижу движение – свое собственное? – с невероятной четкостью. Вижу, как свет лампы скользит по лезвию, когда я заношу руку.

Какой-то звук – может, это я? – гул в голове.

Я кричу.

Уэстон кричит – резко, неожиданно, больше от шока, чем от боли.

Нож для писем торчит у него в плече.

Ник

За последние два месяца я провел в одиночной камере так много времени, что, наверное, мог бы пробежать марафонскую дистанцию, просто расхаживая взад-вперед по этому крошечному пространству. Взад-вперед, взад-вперед. Все быстрее. Отжимания. Приседания. Отжимания от края унитаза. Ходьба, снова ходьба, снова отжимания, прыжки, бег на месте, пока не начинает тошнить.

Мне нужно быть в форме, чтобы выбраться отсюда.

Мне также нужно сохранять хладнокровие. Не могу поверить, что поддался в бараке. О чем я думал? Это же Фредди-Придурок. Он просто выводит меня из себя. Но все равно это было глупо. Чертовски глупо. Я не протяну здесь долго, если не научусь держать все под контролем. Не протяну, потому что либо нападу на полковника, либо сделаю что-то еще, после чего просто исчезну. Мне нужно убираться отсюда, пока это не случилось.

Я никогда не признаюсь в этом вслух, но одиночка меня никогда особо не пугала. Не считая, конечно, сопутствующих пинков от патрульных или самого полковника. Это время подумать. Побыть наедине с собой, вдали от постоянного шума, напряжения, необходимости следить за каждым своим шагом, каждым взглядом. Время накачать мышцы и мозг.

На этот раз я отделался сравнительно легко – насколько это вообще возможно при полковнике. Наверное, потому что он сказал патрульным не заморачиваться из-за драк между заключенными. Наказывать, конечно, будут, но, готов поспорить, это для галочки. Губа снова разбита, нос распух, но я переживу. Возможность сбежать от Фредди-Придурка, Джеза и всех остальных, кто ко мне липнет, стоит нескольких синяков.

Но я в ярости и отчаянии от того, что меня, скорее всего, отстранят от работы. Теперь, когда у меня есть рычаг давления на МакКейнн, я мог бы выжать из нее столько полезного… Сначала, конечно, она бы попыталась нести чушь, но я бы быстро положил этому конец. Она бы достала мне чертежи, или я бы узнал причину, почему…

Значит, нужно исходить из худшего. Что меня отстранили. Возможно, я все еще смогу добраться до нее, выбить информацию, но сейчас это кажется маловероятным.

Придется полагаться только на себя.

Я расхаживаю по камере и думаю. Побег. Как? Где?

Это должно быть связано с базой. С одной стороны острова – скалы, вряд ли этот вариант, если только я не научусь летать. Причал – на противоположной, обращенной к материку.

Итак: выбраться из Йока через главный вход (как?), пройти через лес к причалу… и…? Наверное, лучше всего будет угнать джип, добраться до дамбы и по ней на материк, пока меня не поймали.

Если поймают… думаю, могут убить.

Люди здесь исчезали. Может, это слухи, может, правда. Но те, кто сидит с самого начала, говорят, что двух-трех заключенных просто… не стало на следующий день. Официально – перевод. Но никто не верит.

Стоит ли все равно пытаться?

Мозгу требуется миллисекунда, чтобы ответить: «Да». Черт возьми, да. Я выберусь отсюда или умру, пытаясь это сделать.

И кажется, у меня начинает складываться план.

Кара

Я отступаю от Уэстона, глаза выпучены, дыхание прерывистое, сердце колотится где-то в горле. Он тоже смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его дыхание хриплое, прерывистое. Его пальцы тянутся к рукояти ножа, торчащей из его плеча.

Я ударила его.

Я ударила его ножом.

Он умрет?

Нет, не от такой раны. Не может…

Но крови много. Темная, алая, она быстро пропитывает ткань его рубашки цвета хаки, стекает по руке, капает на дорогой ковер.

Я отступаю к двери. Если бы не шок, парализовавший меня, это был бы мой шанс. Пока миссис Уэстон и Марси нет, а Уэстон ранен.

Но я в шоке. И у Уэстона есть ключ.

Он движется ко мне, и я отскакиваю в сторону. Но я сейчас не в его приоритетах. Он, пошатываясь, подходит к двери, левой рукой роется в кармане. Ключ в его окровавленных пальцах, когда он вставляет его в замок, поворачивает и распахивает дверь.

Я вижу все это в той же замедленной съемке, все еще не в силах пошевелиться.