Текст книги "В плену (ЛП)"

Автор книги: Сюзанна К. Стоун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Она – золотая девочка, образец для подражания, папина маленькая принцесса. Почему ее бросили на произвол судьбы вместе с нами, одичавшими, опасными подростками?

Причину я узнаю позже. И она окажется еще более отвратительной, чем я могла предположить.

Но сейчас все мои мысли заняты лишь одним: не попадаться на глаза Нику Кертису.

Он оказывается одним из четырех заключенных, которым поручили украсить наружными гирляндами это скопление домов – взбираться по лестницам, обматывать гирляндами деревья, крыши, фонарные столбы, чтобы превратить эту веселую маленькую тюрьму в подобие праздничной зимней сказки.

Меня назначают его «помощником».

Раньше я бы взорвалась от ярости из-за такого – моя «хрупкая девичья сущность» обречена держать лестницу, пока мальчики выполняют «тяжелую мужскую работу». Но сейчас меня это более чем устраивает. Я буду стараться не высовываться, буду соблюдать их идиотские правила. И в любом случае, я ни за что не полезу на эту хлипкую лестницу, если где-то рядом будет находиться Ник Кертис.

Я не понимаю, как это происходит, но внезапно он оказывается прямо рядом со мной. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и запах – дешевое мыло, холодный пот и что-то еще, металлическое и дикое. В одной руке он держит коробку с разноцветными лампочками, в зубах у него зажата отвертка.

Мне не нравится вид этой отвертки. Длинное, острое жало.

Он с силой тычет в меня коробкой с лампочками, заставляя меня сделать шаг назад. Я отступаю.

Он ухмыляется, не вынимая отвертку изо рта. Потом медленно, с явным наслаждением, вынимает ее. Вертит в татуированных пальцах, заставляя свет скользить по металлу.

– Готова, Кара? – говорит он громко, нарочито ласково, чтобы Уэстон, который суетится неподалеку, обязательно услышал. – Можешь передавать мне гирлянды, когда я буду наверху?

Я тупо, беззвучно киваю. И тогда в моей груди вспыхивает крошечная, жалкая искра – искра ярости из-за этого придурка, который заставляет меня чувствовать себя загнанным, беспомощным ребенком.

Дело в том, что я и правда загнан и беспомощен. Я не думаю, что смогу притвориться жесткой, что смогу дать отпор, потому что боюсь – он действительно может убить меня, если представится шанс. Он ненавидит меня. И все, кто его знает, понимают – у него нет никаких границ. Никакого страха.

Я скорее чувствую, чем слышу, как Уэстон отходит, его внимание переключилось на что-то другое. В одно мгновение Кертис сокращает расстояние между нами до дюйма. Его темные, почти черные глаза впиваются в мои, не оставляя возможности отвести взгляд.

– Если ты хоть раз качнешь эту гребаную лестницу, когда я буду наверху, – шипит он так тихо, что слова едва долетают до меня, но каждое из них обжигает, как кислота, – я спущусь и проткну тебя этой отверткой. Поняла?

Я снова молча киваю, чувствуя, как паника, холодная и липкая, сжимает горло.

Затем, то ли от последних остатков храбрости, то ли от полной, ослепляющей глупости, я выпрямляюсь во весь свой невысокий рост и смотрю ему прямо в глаза, в эту бездну ненависти.

– Я бы не стал тратить на тебя время, Кёртис, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, но не дрожит. – Даже чтобы посмотреть, как ты разобьешься.

В его темных глазах мелькает что-то – удивление? Вспышка еще более черного гнева? – а затем он тихо, беззвучно смеется. Звук похож на скрежет камней.

– О, МакКейнн, – бормочет он. Его дыхание, теплое и влажное, касается моего уха, заставляет меня вздрогнуть. – Тебе пора научиться держать язык за зубами. Пока он еще на месте.

Ник

Я не могу поверить, насколько чертовски глупа, насколько слепа эта гребаная Кара МакКейнн.

Если бы у нее был хоть какой-то инстинкт самосохранения, о котором так много говорят, она бы из кожи вон лезла, чтобы делать все, что я скажу, как можно быстрее и как можно тише.

А что она делает вместо этого? Она дерзит. Она смотрит мне в глаза с вызовом.

Это было бы смешно, если бы от одной этой мысли холодная ярость не начинала пульсировать в моих висках, не сжимала бы кулаки до боли в костяшках.

Кара МакКейнн ведет себя так, будто ей плевать. Так, будто она не должна сейчас ползать у моих ног. Умолять о прощении. Сосать мой член, чтобы показать, как глубоко она сожалеет.

Для этого еще будет время. Сейчас – подготовка.

Я засовываю отвертку в глубокий карман комбинезона и начинаю взбираться по лестнице, прислоненной к ближайшему фонарному столбу. Потому что, будь я хоть чертовой Карой МакКейнн, я все равно буду выполнять свою работу как можно лучше. Не для Уэстона. А для себя. Чтобы меня не выкинули из этой рабочей команды. Потому что именно отсюда, из этой «рабочей детали», и родится мой побег. С Рождеством, блядь, идиоты.

Внизу МакКейнн держит коробку с гирляндами, сжимая ее так, будто это и щит, и якорь, и единственное, что удерживает ее на земле.

Я ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз, с высоты в несколько метров.

– Передай мне эти гребаные гирлянды, – рычу я вниз, не скрывая раздражения.

Я наслаждаюсь тем, как она вздрагивает от моего голоса, а потом пытается сделать вид, что ничего не произошло, выпрямляется и подходит. От этого зрелища у меня почти встает. Почти.

Она невозмутимо – или так только кажется – подходит и протягивает мне коробку. Наши пальцы почти соприкасаются. Я вытряхиваю несколько лампочек, подключаю их к длинному проводу, вытряхиваю еще. И так продолжается все утро.

Мы остаемся в своих маленьких группах: я, Джез, какой-то молчаливый парень из другого блока, Фредди-Придурок и Кара, мать ее, МакКейнн. Вверх по лестницам, подключил, вниз. Уэстон наблюдает за основным подключением к электросети.

Когда через несколько часов мы заканчиваем с первым участком, он включает рубильник для проверки.

Гирлянды вспыхивают ярким, праздничным светом, а затем начинают причудливо и хаотично мигать, заливая все вокруг судорожными всполохами. Дочь Уэстона, наблюдавшая за процессом, хлопает в ладоши и смеется, как ребенок. Я ловлю взгляд Джеза и ухмыляюсь ему – сообщение ясно: «видел, что я наделал?». Но Джез смотрит не на меня. Он смотрит на дочь Уэстона так, будто она только что расстегнула перед ним блузку.

Полагаю, она довольно симпатичная, если тебе нравятся такие – кукольные, напыщенные. Мне – нет.

Но я бы ее все равно трахнул. Просто чтобы посмотреть, как слетит эта маска совершенства.

Когда мы заканчиваем с гирляндами, нам разрешают ненадолго зайти внутрь – в тот самый большой дом, который, как я теперь уверен, принадлежит Уэстону. Мы проходим по коридору, обшитому темным деревом, и я незаметно, но жадно оглядываю все вокруг, сканируя каждый квадратный сантиметр, запоминая планировку, двери, окна. Я сомневаюсь, что мой побег будет пролегать прямо через гостиную Уэстона, но любая информация о базе – это патрон в обойме.

За коридором следует кухня – большая, светлая, сверкающая бесполезным блеском. И там, о чудо, Кара МакКейнн нарезает хлеб и помешивает что-то в огромной кастрюле. Оказывается, часть ее «помощи» нам, большим плохим парням, включает в себя готовку и сервировку обеда. Это рассмешило бы меня, если бы я не наблюдал за ней так пристально, запоминая каждое движение, каждый взгляд – все, чтобы потом использовать против нее.

Я скольжу по ней взглядом и позволяю ей это заметить. Она, черт возьми, ничего не смыслит в готовке – я бы справился лучше, даже с моими скудными тюремными навыками, – но, судя по слухам о ее семейной жизни, в этом есть смысл. Ее мама явно не из тех, что проводят дни на кухне, пекут пироги и варят варенье.

Дочь Уэстона появляется на кухне как раз в тот момент, когда МакКейнн заканчивает, и одновременно с этим возвращается остальная часть рабочей группы.

Мы, «плохие парни», рассаживаемся за большим обеденным столом, в то время как МакКейнн пытается донести тяжелую кастрюлю с супом от плиты до стола. Джез – чертов похотливый предатель – вскакивает, чтобы помочь ей.

Дочь Уэстона – Марси – хмурится, увидев это. Я делаю то же самое и пинаю Джеза по ноге под столом, когда он возвращается на место.

Две девочки и Уэстон присоединяются к нам за ланчем. Как, черт возьми, цивилизованно и по-семейному.

Я сижу не прямо напротив МакКейнн, но достаточно близко, чтобы наблюдать за ней, пока пододвигаю к себе тарелку с мутным супом и беру ломоть хлеба. Я не отвожу от нее глаз все это время.

Интересно, почему она здесь. И в доме Уэстона, и на базе. Ее что, посадили, как и нас? Она подруга Марси? Шпионка, внедренная, чтобы доносить?

Скорее всего, да.

Она ест, опустив голову, и каждые несколько секунд поднимает взгляд, чтобы проверить, смотрю ли я на нее. Да, смотрю, ты, коварная маленькая сучка. Смотрю и запоминаю.

Дочь Уэстона замечает этот немой диалог. Я не удивлен: она из тех, кто чует любую драму, любой намек на напряжение за версту. Ее взгляд, как маятник, мечется между мной и МакКейнн, между МакКейнн и мной.

В третий раз, когда она это делает, я намеренно со стуком роняю ложку в почти пустую тарелку и одариваю ее своей самой откровенной, волчьей ухмылкой.

Как и МакКейнн, ей это, похоже, не нравится. Забавно.

###

Мы остаемся работать в тех же группах и после обеда. Я улыбаюсь МакКейнн – медленно, обещающе – когда Уэстон сообщает об этой радостной новости.

Уэстон что-то заметил. Может, он и придурок, но не дурак. Он чувствует напряжение в воздухе, как запах дыма. Думаю, он слышал, как я шипел на нее у лестницы.

Уэстон объявляет, что днем мы направляемся в развлекательный центр базы, чтобы развесить гирлянды вокруг сцены в зрительном зале. Он говорит, что это в паре минут ходьбы, на самом дальнем конце базы.

Я кривлю губы в подобие улыбки.

– Уверен, Кара знает, где это, – говорю я громко, чтобы все слышали. – Я уверен, она сможет нас туда привести. Без проблем.

Я смотрю прямо на нее, когда говорю это, наслаждаясь тем, как алеет ее лицо, как дрожат ее руки, сжимающие ту же коробку с лампочками. Держу пари, она сейчас думает о нас. О том, что мы можем оказаться в таком уединенном месте, как этот развлекательный центр. На самом дальнем конце базы. Где никого нет.

Без свидетелей.

Появляется шанс. Но Уэстон не дает нам покоя всю дорогу, лично ведет нас через базу к низкому, современному зданию с вывеской «Центр отдыха». Зрительный зал внутри довольно просторный, со сценой в дальнем конце. Это все довольно изысканно для тюрьмы, но я не обращаю на убранство особого внимания.

Я слишком занят тем, что иду как можно ближе к МакКейнн, почти наступая ей на пятки, дыша ей в затылок, но не дотрагиваясь до нее. Пока.

Споткнуться о нее можно будет и позже.

###

В тот день мне представляется только один шанс добраться до нее. Но я принимаю его как чертов дар судьбы.

Нас пятеро на сцене – я, Джез, Уилсон, какой-то парень и Фредди-Придурок, а также МакКейнн. Мы устанавливаем зажимы и держатели для гирлянд, пока Уэстон наблюдает за нами с первого ряда, на случай если мы решим начать колотить друг друга молотками по головам.

Его наручный коммуникатор издает резкий, электронный звук входящего вызова. Он хмурится, спрыгивает со сцены по маленькой лестнице и направляется к центральному проходу в зрительном зале, что-то бормоча в передатчик. Думаю, он разговаривает с полковником, судя по внезапно подобострастному тону.

Это значит, что он стоит к нам спиной. И его внимание полностью поглощено разговором.

Я действую мгновенно, не раздумывая.

Я бросаюсь вперед и хватаю МакКейнн за плечи, резко разворачивая ее к себе. Прижимаю ее к холодной, бетонной стене за кулисами. Кладу одну руку ей на горло – не сдавливая, но так, чтобы она почувствовала давление, угрозу. Точно так же, как я поступил с Фентоном… но с ней это в тысячу раз приятнее.

Другой рукой я зажимаю ей рот, прижимая ее голову к стене, лишая возможности крикнуть. Пальцы впиваются в ее кожу.

Я держу ее так, не говоря ни слова. Просто смотрю глубоко в ее глаза, в эти зеленовато-карие глаза, полные сейчас чистого, животного ужаса. Я вкладываю в этот взгляд все – всю свою ненависть, все обещания мести, всю уверенность в том, что я ее уничтожу. У нее темные глаза, почти как у меня, но с зелеными крапинками. Сейчас я этого почти не замечаю. Я просто наслаждаюсь картиной. Наслаждаюсь тем, как она напугана, как паникует, как полностью принадлежит мне в этот момент.

Идеально.

И что это? Проблеск? Искра неповиновения в этом море страха? Она думает о том, чтобы дать отпор? Укусить мою ладонь? Ткнуть меня чем-нибудь?

Ни за что.

– Мне нужно с тобой поговорить, – шепчу я. Мои губы в сантиметре от ее уха. Я чувствую, как шевелятся ее губы под моей ладонью, когда она пытается что-то сказать, протестовать.

Ничего не выходит. И меня это вполне устраивает.

– Тссс! – резкий, предупреждающий шепот доносится от Джеза.

Я отпускаю МакКейнн так же быстро, как и схватил, и через пару секунд уже нахожусь на противоположном конце сцены, делая вид, что проверяю крепление гирлянды. Уэстон неуклюже поднимается обратно на сцену, заканчивая разговор.

Когда я бросаю взгляд на МакКейнн, она присела на корточки, возится со шнурками своих кроссовок, притворяясь, что развязала их, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд, чтобы скрыть дрожь в руках и выровнять дыхание.

Мой мозг работает со скоростью пулеметной очереди. Она бы так не поступила, будь она просто подругой Марси на какой-нибудь дурацкой ночевке. Она бы завопила, закричала, указала на меня пальцем, и Уэстон уже орал бы о том, как большой плохой заключенный напал на его драгоценную гостью.

Но она этого не сделала.

А это значит, что мои первые догадки были верны. Она такая же пленница, как и я. У нее свои причины молчать.

И это делает мою работу по ее уничтожению чертовски, восхитительно легкой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ник

– Так что у тебя с этой панкушкой?

Джез снова крутится вокруг меня, как назойливая, жужжащая муха, от которой нет спасения. Первый рабочий день подходит к концу, и все двенадцать человек из команды стоят в общей душевой. Остальные обитатели нашего крыла Йока уже отбывают свой вечерний отдых, но нас, «рабочую деталь», сочли слишком грязными, слишком пропахшими потом и уличной пылью, чтобы допустить к основному потоку. Поэтому нас загнали сюда – отмыть, переодеть, стереть с кожи следы относительной свободы. Один из семнадцатилетних «префектов» – так их величают солдаты, я же называю их придурками с поблажками – хмуро наблюдает за нами из дальнего угла, его глаза блуждают по голым телам с выражением скучающей власти.

Я расстегиваю пуговицы на синем комбинезоне и позволяю грубой ткани соскользнуть с плеч, упасть на влажный кафельный пол. Затем стягиваю с себя нижнее белье – здесь это не боксеры, а дешевые, серые трусы, сидящие как мешок, – и сбрасываю их в ту же кучу. Я направляюсь к свободной кабинке, чувствуя на спине взгляд Джеза.

– Кертис! – шипит он, следуя за мной. Вода уже хлещет вокруг, заглушая его голос для остальных. – Что у тебя с этой панковской цыпочкой?

– С какой панковской цыпочкой? – бросаю я через плечо, включая ледяную воду. Она бьет по коже, заставляя вздрогнуть, смывая грязь, но не гнев.

Не знаю, зачем я его дразню. Отчасти – чтобы подразнить, увидеть, как он заведется. Но есть в этом и что-то другое, смутное и неосознанное, что я пока не готов обдумать.

Я не хочу о ней говорить. Не могу пока что избить ее до полусмерти, как она того заслуживает – мне светит дополнительный срок, хотя и ясно, что Уэстон ее терпеть не может, и ему, вероятно, все равно. Но это не в моих правилах. Я не мой отец. Я уничтожу ее, но не его методами. Медленнее. Точно.

Но то, что Уэстон ее ненавидит – это факт. Видно по тому, как он на нее смотрит – будто видит что-то гнилое, неприятное. Он знал ее и раньше. Этим можно воспользоваться. Когда-нибудь.

А пока, пока у меня нет четкого плана, я не хочу тратить на нее ни слова, ни мысли. Она должна оставаться призраком в моей голове, мишенью, а не темой для болтовни.

– Та цыпочка с синими кончиками волос! – настаивает Джез, его голос пробивается сквозь шум воды. – В чем дело? Ты ее трахнул, что ли?

– Прекрати болтать! – раздается грубый окрик префекта из глубины помещения.

Мне не приходится самому посылать Джеза, и в этом есть своя ирония. Но из-за этой отсрочки Джез, словно собака, вцепившаяся в кость, возвращается к вопросу о МакКейнн снова и снова.

Правила запрещают разговоры в коридорах, душевых, столовой, на спортивной площадке – везде, кроме комнаты отдыха и бараков. Но Джез умудряется задать свой вопрос раз пять-шесть: пока мы идем из душа в общую спальню, чтобы надеть чистую форму; пока строем идем в столовую за ужином – безвкусной баландой с кусочками чего-то, что должно было быть мясом; пока маршируем на вечернюю прогулку по промерзлому плацу.

Впервые, наверное, со дня прибытия, я свято блюду правила тишины. Потому что я должен остаться в этой рабочей команде. Потому я просто игнорирую его, раз за разом, пока он не начинает сходить с ума от любопытства и досады. Двойной удар, Джез. Заткнись, черт возьми.

Позже, уже в бараке, я слегка смягчаюсь. Совсем чуть-чуть. И только потому, что уши Фредди-Придурка на другом конце зала практически хлопают от напряжения, пытаясь уловить наш шепот. Единственный способ заставить Джеза замолчать – дать ему кроху. Я мог бы прижать его к стене, зажать ему рот, заставить замолчать силой – но, как я уже сказал, я останусь в этой команде, даже если это меня убьет. Я и так собирался это сделать, а теперь, когда я знаю, что МакКейнн здесь… это стало личным делом чести.

Я жду, пока сниму форму, аккуратно сложу ее – армейская привычка, въевшаяся в подкорку, – и положу на полку у изножья койки. Жду, пока возьму зубную щетку и пасту, потому что Фредди-Придурок все еще будет околачиваться в основном зале, и никто не услышит, что я скажу Джезу в тесной, пахнущей плесенью умывальной.

Как и ожидалось, Джез следует за мной по пятам.

– Я никому не скажу, – шепчет он, его лицо в полумраке кажется бледным и жадным.

– Отстань, Джез, – шиплю я, выдавливая полоску пасты на щетину. – Она училась со мной в школе, ясно? Из-за нее и еще пары сучек я здесь и оказался. И она, блядь, об этом пожалеет.

Его глаза загораются азартом, как у ребенка, которому показали запретную игрушку.

– И что ты собираешься сделать?

– Пока не знаю. А теперь, может, уберешься и дашь мне почистить зубы?

– Но что она сделала? Какие еще сучки?

– Не твое дело. Уйди с дороги.

Позже, лежа на жесткой койке в полной темноте, я прокручиваю день в голове. Появление МакКейнн добавило в мой список дел новый, жирный пункт, но это даже к лучшему – я и так собирался отыскать ее снаружи. Итак: разобраться с МакКейнн. Выбраться из Йока. Покинуть базу – угнать джип? Добраться до причала. А дальше? Плыть? Ждать отлива, чтобы попробовать перейти по дамбе?

Ах да. Я упоминал, что мы находимся на гребаном острове?

Кара

– Что у тебя было с тем татуированным бандитом, которого я видела сегодня?

Я не думала, что смогу возненавидеть Марси Уэстон сильнее, чем в те дни, когда она методично травила меня в школе.

Оказалось, те чувства были лишь бледной, детской тенью по сравнению с всепоглощающей, удушающей ненавистью, которую я испытываю к ней сейчас.

Мы в этой розовой, удушающей комнате, полной плюша и фальшивого уюта, и Марси явно не терпится поговорить. Она расхаживает взад-вперед по ковру в своей крошечной шелковой ночнушке, откручивая крышечки бесчисленных баночек и флаконов, нанося на кожу кремы с тошнотворно-сладкими запахами.

Я лежу на своей скрипучей раскладушке в безразмерной ночнушке, стиснув челюсти, сохраняя каменное молчание.

Марси это не нравится. Ей нужна реакция. Ей нужно мое унижение.

– Поговори со мной, МакКейнн, – говорит она своим особым, нарочито-медлительным голосом, который использует, когда хочет быть особенно ядовитой. – Поговори со мной, или я скажу папе, что ты не настроена на сотрудничество…

Я смотрю на нее, на ее фигуру, подсвеченную мягким светом лампы. Она похожа на дорогую, размалеванную куклу. Я думаю о том, чтобы ударить ее: резкий апперкот в подбородок, чтобы запрокинула голову, а затем левый хук в висок. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки под тонким одеялом.

Эта стерва, эта Королева Стерв, была частью моей жалкой жизни с тех пор, как мы были детьми. Я ненавидела ее примерно столько же, сколько и она меня, и каждый раз, когда я ее видела, мне хотелось стереть с ее лица эту самодовольную ухмылку. А видела я ее за эти годы предостаточно.

Поскольку Уэстон и мой отец – «лучшие друзья», наши семьи постоянно сталкивались: бесконечные барбекю, походы, зимние прогулки. На этих мероприятиях Марси всегда шествовала впереди в своей идеально подобранной, дорогой экипировке, а я плелась сзади в рваных джинсах и старых кедах, тихо желая, чтобы ее поглотила земля.

Мне удавалось избегать ее вне этих семейных обязательств, пока нам не исполнилось по одиннадцать – она училась в какой-то частной началке для избранных, а я – в обычной районной. Потом ее отец, должно быть, прислушался к совету моего дорогого папочки «не тратить деньги на образование для девочек», и когда я перешла в местную среднюю школу (такую же отстойную), Марси оказалась там же.

В итоге мы оказались в одном классе. И, по злой иронии судьбы или по прихоти садистки-учительницы, – за одной партой.

Та рассадила нас так, думаю, просто из желания поиздеваться, потому что любой слепой увидел бы, что у нас с Марси нет и не может быть ничего общего. Я – в своей потрепанной, немереной форме из секонд-хенда, она – в сверкающей, новой, с иголочки. От нее даже пахло по-другому – запахом новизны, дорогой кожи ее ранца, ароматом денег и уверенности.

Когда я скользнула на место рядом с ней в первый день, Марси оглядела меня с ног до головы – медленно, презрительно – будто рассматривала что-то неприятное на подошве своего ботинка.

Она сморщила нос.

– Фу, от тебя воняет, – прошептала она так, чтобы слышали соседи. – Ты что, цыганка какая-то?

К концу первого дня весь класс скандировал «Джипо», и это прозвище прилипло ко мне намертво. Вонючая Кара МакКейнн. Цыганка. Бродяжка.

Все отчаянно пытались вписаться, отчаянно боялись стать изгоями, и я стала для них идеальной мишенью, их коллективной жертвой.

Не знаю, знали ли они на самом деле про мою бабушку. Она была наполовину из народа странников, и во мне течет их кровь. Вряд ли – я даже не уверена, рассказывала ли мама об этом моему отцу. Возможно, нет.

Скорее всего, не знали. То, что меня назвали цыганкой, было просто чудовищным, болезненным совпадением.

Я дралась с каждым, кто это произносил. Потом сдалась. Школа превратилась в место, куда я приходила, опустив голову, и где я училась, не произнося ни слова.

Первые несколько месяцев у меня были хорошие оценки. Потом они поползли вниз. Мне стало все равно.

Дело было не только в прозвищах. Я и правда была неряшливой, моя форма никогда не сидела как надо. Марси, как ни крути, была права – я не вписывалась. Но мама была не виновата, что у меня никогда не было формы нужного размера, а та, что была, редко бывала чистой. Жизнь с моим отцом могла вогнать в глубокую депрессию кого угодно. Он был скуп до мозга костей и никогда не давал маме достаточно денег на хозяйство. Ну, а ее пристрастие к бутылке тоже не помогало.

Мой дорогой папочка со своим вечным «а что скажут соседи?» и мама со своим… ничем. Я часто представляла, что он мне не отец. Просто не могла понять, как такая женщина, как мама, могла связать с ним жизнь. К сожалению, сомневаться не приходилось. У меня его глаза. Карие, с этими противными зелеными крапинками. Я их ненавижу.

На мгновение, когда Марси с торжествующей ухмылкой поворачивается ко мне, я ловлю себя на мысли: а где сейчас мама? Но она ушла за полгода до моего побега. И с тех пор я о ней ничего не слышала.

Я виню в этом и Марси. Не во всем, но во многом. Если бы не эта вечная, гложущая злость, если бы я не вымещал на маме всю свою ярость из-за травли, может, она бы не ушла. Может, она бы нашла в себе силы остаться.

– Поговори со мной, МакКейнн, – повторяет она, и в ее голосе появляется стальное терпение хищника.

Она распахивает дверцу своего розового шкафа. Раздается легкий звон стекла, и вот она уже стоит у моей раскладушки, держа в руках бутылку виски «Джек Дэниэлс» и две стопки.

– Расскажи мне, – говорит она, и ее голос звучит почти как дружеский. – Или же…

###

Я не знаю, почему Марси Уэстон вдруг решила поделиться со мной своим «Джеком», и мне, в общем-то, все равно. Я не пил с тех пор, как сбежал, – тогда я стащил бутылку лучшего скотча из коллекции моего дорогого папочки, чтобы отпраздновать начало свободы.

Он приберегал ее для какого-то особого случая, это было какое-то лимитированное издание с острова Айла, и я пил за его нездоровье с каждым глотком.

Марси, как выясняется, не особо любит крепкий алкоголь. Она потягивает свою стопку, слегка морщась при каждом «изящном», девичьем глотке.

А я? Я не изящная. Я не женственная. И я пью. Я опрокидываю свою первую стопку одним махом, чувствуя, как огненная дорожка пролагает путь к желудку. Смотрю на Марси, пока она, слегка удивленно приподняв бровь, наливает мне вторую. Я удивлена, что она это делает, но, опять же, мне плевать. Это «Джек Дэниэлс». Он согревает изнутри, разжигает тусклый огонек в груди.

Я опрокидываю вторую. На этот раз я сама тянусь за бутылкой.

Марси молчит, пока я наливаю себе третью. До краев. К черту все.

– Ну давай же, – подначивает Марси, удобно устроившись на толстом ковре у моих ног. – Что у вас с ним было?

То, что я делаю дальше, – большая ошибка. Одна из самых больших в моей жизни.

Я выпиваю половину третьей стопки, и мир становится чуть мягче, края – размытее. И я думаю: «К черту все это». К черту Ника Кертиса. К черту Уэстона. К черту отца. И какая-то часть меня – мне стыдно в этом признаться даже себе, но это правда – думает: «А не проще ли просто сдаться? Смириться со всем этим? Перестать бороться?»

И я говорю ей. Голос мой звучит хрипло, отчужденно.

Ник

Два месяца назад

Я сворачиваю последнюю сигарету, экономно рассыпая по бумажке скудные остатки табака. Потом протягиваю ее Пэту. Запасы табака на нуле. Нового не достать – мы всего на шаг впереди Патруля, и удача, та капризная сука, может отвернуться от нас в любую секунду.

Но нехватка табака – наименьшая из моих проблем.

К тому же, чертовски холодно. Я натягиваю на себя грязное одеяло, стараясь укутаться плотнее, и решаюсь выглянуть в узкую щель в потертой двери сарая. Снаружи – серый, промозглый свет позднего вечера. Ничего. Тишина. Может, они еще не знают, кого искать. Может, пронесло.

Ага, как же.

Я слышу голоса раньше, чем Пэт. Сначала – смутный гомон, потом – смех. Девчачий, высокий. Подходят все ближе.

Думаю, это могут быть патрульные, но потом слышу тот самый смех – беззаботный, глупый. Значит, нет.

И все же. Никто сюда не ходит. Это убежище я нашел почти случайно, и мы с Пэтом – единственные, кто о нем знает.

Похоже, я ошибался.

Я жестом показываю Пэту, чтобы он затушил сигарету – сейчас, немедленно. Он, широко раскрыв глаза, давит окурок ботинком о земляной пол.

Я подкрадываюсь к двери, прижимаюсь к грубой, холодной стене рядом со щелью. Ладонь сама нащупывает рукоять ножа в кармане куртки. Я вытаскиваю его. Холодная сталь успокаивает.

###

Это девчонки. Как я и думал, их трое. Первых двух трудно разглядеть как следует – они закутаны в шарфы, шапки, объемные пуховики. Но третья одета лишь в джинсы, поношенные ботинки и кожаную байкерскую куртку. И в ее силуэте, в манере держать голову есть что-то до боли знакомое.

Снова смех. Глупый, наигранный.

– Давай, Сандра!

Кусты и пожухлые папоротники трещат и ломаются под их ногами. Блядь. Они оставят следы, которые будет видно с орбиты. После этого нам придется уходить. Придется искать новое место.

Я проклинаю их про себя, каждую по отдельности и всех вместе. Это лучшее убежище, что я находил за все время скитаний, – заброшенный сарай на окраине старой промышленной зоны. А эти маленькие сучки из сериала «Сладкие долины» сейчас все испортят.

Снова смех.

– Я застряла! – визжит та, что впереди, – Сандра.

Они останавливаются, копошатся, пытаясь высвободить ее ногу из цепких веток. В этот момент их догоняет третья. Теперь я вижу всех троих в полный рост и узнаю их. По школе. Сандра Чемберс. Дениз Фентон. И Кара МакКейнн.

Они движутся прямо к сараю. Неотвратимо, как рок. Я тихо чертыхаюсь и отступаю от двери вглубь темноты. Старая древесина скрипит под их руками.

– Ее заклинило!

– Дай-ка я попробую!

Если бы она была одна… я бы рискнул. Выскочил, заткнул ей рот, пригрозил ножом, заставил бы молчать. Но трое – это слишком. Слишком большой шанс, что одна вырвется, закричит.

С громким скрежетом дверь подается и распахивается. Я замираю на месте, сливаясь с тенью, ожидая их. Нож зажат в руке так крепко, что костяшки белеют.

Когда мои глаза привыкают к серому свету, ворвавшемуся внутрь, они входят. Щурятся, вглядываясь в полумрак. Проходит несколько секунд, которые тянутся как часы.

– Здесь кто-то есть!

Пэт, не выдержав напряжения, вскакивает на ноги.

И вот мы, пятеро, стоим и смотрим друг на друга в грязном полумраке заброшенного сарая. Они – испуганные, застигнутые врасплох. Мы – как загнанные звери.

– Это Ник Кертис! – выдыхает Дениз, и в ее голосе смесь страха и странного торжества. – Ты была права, Кара! Мы нашли его!

И тут я совершаю ошибку. Хотя действую быстро. Я делаю рывок вперед и хватаю Дениз Фентон за воротник ее дурацкой розовой парки. Прижимаю ее к стене, к шершавым, холодным доскам. Поднимаю нож так, чтобы она его видела, чтобы холодный свет лезвия блеснул у нее перед глазами.

И она видит. Ее глаза становятся огромными, круглыми от шока и чистого, животного страха.

– Какого хрена ты здесь делаешь? – рычу я ей прямо в лицо. От нее пахнет жвачкой и дешевыми духами.

Дениз Фентон оказалась совершенно бесполезной в экстренной ситуации. Она начинает рыдать еще до того, как пытается что-то сказать. Сквозь всхлипы и лепет я вылавливаю обрывки: они искали место, где можно выпить, чтобы их никто не увидел. Кара сказала, что знает такое место на восточной окраине, куда никто никогда не ходит, кроме нее. Она думала, что Ник Кертис может сейчас прятаться там от копов, и Сандра сказала: «Давай проверим!»… И вот они здесь.

Не отпуская воротник Фентон, я оборачиваюсь и бросаю взгляд на МакКейнн. Она стоит чуть позади, ее лицо в тени, но я вижу, как она смотрит на меня. Не испуганно, а… оценивающе. Значит, это она. Это она привела этот шабаш сюда. Это ее вина.

И тут я замечаю, что Чемберс в сарае больше нет.