Текст книги "В плену (ЛП)"
Автор книги: Сюзанна К. Стоун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ник
Чёрт побери. Один день в женском крыле, и МакКейнн уже влилась в стаю, обрела свою призрачную защиту в толпе таких же, как она, заточённых в красное сукно. На следующее утро мы вошли в столовую первыми, и я занял место спиной к двери, лицом к сектору с девчонками, чтобы наблюдать незаметно, краем глаза, за их появлением. Я увидел лишь половину её лица, когда она проходила мимо, но по резкой, отчётливой походке, по тому, как её плечи оставались развёрнутыми, а подбородок слегка приподнятым, стало ясно – она не смирилась. Не сломалась. В ней по-прежнему тлел огонь, который я почувствовал кожей, когда она выгибалась подо мной.
Уголки моих губ дрогнули в мимолётной, внутренней усмешке. У меня было кое-что, от чего этот её огонь мог бы вспыхнуть с новой, яростной силой, но я тут же задавил эту мысль. Нет, Кёртис. Не лезь. Не усложняй.
Треть девчонок была на кухонной повинности, поэтому у МакКейнн оказалось больше свободы в выборе места, чем вчера. Я наблюдал, как она взяла поднос из люка, её взгляд скользнул по скамьям, и она выбрала место лицом к двери, спиной к стене. Умница – всегда садись так, чтобы видеть вход и выход, если есть выбор. Обычно я поступал так же, но сегодня у меня были другие причины отвернуться.
Причина подняла глаза, когда МакКейнн устроилась, и её взгляд, холодный и оценивающий, пробежался по залу. На мгновение он задержался на мне.
Между нами пробежала искра – не электрическая, а та, что возникает при столкновении двух твёрдых поверхностей, короткая, сухая вспышка трения, после которой остаётся запах гари.
На этот раз я отвёл взгляд первым.
Потому что к чёрту всё это. К чёрту эти игры, эти намёки, этот груз.
Я должен был вернуться к своей обычной, кристальной ясности мысли. Да, МакКейнн выглядела дерзко, когда изображала из себя неприступную стерву, особенно на фоне памяти о том, как она трепетала и сжималась вокруг меня, когда я входил в неё сзади, владея ею безраздельно.
Но это ничего не значило. Она была сама по себе. Я – сам по себе.
Рядом со мной ёрзнул Фредди-Тупица. Я даже не смотрел на него, но кожей чувствовал, как его взгляд, тупой и похотливый, прилип к МакКейнн. Может, он тоже представлял, какой она бывает в постели. Но я был готов поставить всё, что угодно, на то, что он никогда не чувствовал, как её зубы впиваются в твою плоть, заглушая её собственный стон в момент кульминации.
Я провёл большим пальцем по следку от её зубов на тыльной стороне ладони. Вчера в бараке Джез заметил его и начал допытываться. Конечно, заметил – Джез не упускал ничего, даже если от этого зависела целостность его собственной жалкой шеи.
Я не стал ничего объяснять, просто послал его подальше. Но знал – он не отстанет.
Чёрт возьми, я ни за что не стану рассказывать. Ради собственного же спокойствия, потому что некоторые вещи – самые важные – должны оставаться между двумя людьми, запертыми в четырёх стенах пыльной комнаты.
Потому что у МакКейнн и без того проблем выше крыши, чтобы ещё и наказание за незаконную связь получать? – язвительно прошипел голос в голове, вероломный и знакомый.
Нет. Снова – к чёрту. Мне было наплевать на её проблемы.
Но я всегда гордился честностью перед самим собой. Сохранял ясность ума любой ценой. Это было необходимо с отцом. Это было необходимо с Анной…
Хотя в последнем это не особо помогло.
Так что да, думал я, отодвигая тарелку и окончательно разрывая зрительную связь с её силуэтом, возможно, отчасти я молчу и потому, что у неё действительно хватает проблем. Не из-за перевода в женское крыло – чёрт с ним, кроме того, что это ограничило мой доступ к ней как к источнику информации. Было даже забавно представлять, как она вынуждена носить эти уродливые, мешковатые трусы. Но из-за всей этой истории с Уэстоном. МакКейнн была права – девчонкам здесь приходилось сталкиваться с иным, более изощрённым дерьмом. И это было куда серьёзнее, чем просто получить взбучку от патрульного.
Кара
Следующий день начался так, будто я шла по земле, а мои соски задевали нижние края грозовых туч – всё было перекошено, нереально и грозило разрядом.
Канун Рождества. Но было ли у нас, заключённых, хотя бы призрачный шанс украсить комнату отдыха веткой остролиста или гирляндой? Чёрта с два. Всё шло по заведённому порядку – жестокому, бездушному, выверенному до секунды.
Резкий, оглушительный звон колокола вырвал меня из беспокойного сна, и я вскочила с койки, инстинктивно вцепившись в воображаемое оружие, прежде чем сознание нагнало реальность: где я, что этот адский гул означает. Вокруг в темноте заворочались, застонали другие тела. Я ещё не успела полностью стряхнуть с себя сон, когда дверь с грохотом распахнулась и свет, слепящий и безжалостный, залил комнату, выхватывая из темноты испуганные, опухшие от сна лица.
Я моргнула, пытаясь разглядеть фигуру в дверном проёме – женщину, нет, девушку, лишь немногим старше меня, в форме Патруля, с дубинкой в руке и ядовитой, самодовольной ухмылкой на губах. Надзирательница. Она, должно быть, записалась в Патруль, едва ей стукнуло шестнадцать и объявили набор, схватившись за эту «стажировку», как утопающий за соломинку. А это означало лишь одно – передо мной стояла садистская стерва, которая выбрала эту работу именно затем, чтобы иметь законное право мучить тех, кто слабее.
Я не сводила с неё глаз, впитывая каждую деталь, чтобы запомнить. «МАКСВЕЛЛ» – белела надпись на нагрудном кармане. Её тонкие, поджатые губы, прищуренные глазки, пальцы, сжимающие рукоять дубинки, а затем этот быстрый, злобный взмах в сторону девчонки, которая слишком медленно сползала с койки – всё кричало одно: сука. Максвелл попала в мой личный список тех, кого следует избегать любой ценой.
Она простояла в дверях всё время, пока мы, оглушённые светом и её присутствием, потягивались, шли в душ и одевались. Я следила за Конвей и Стивенсон, спавшей на соседней койке, полагая, что если я буду копировать их движения, эта дубинка не найдёт до меня дороги.
В шкафчике у изножья кровати лежали чистые трусы, носки, футболка и запасной комбинезон. Я уже собиралась надеть его, когда Стивенсон пробормотала сквозь сон:
– Меняют только два раза в неделю, следующая выдача через пару дней. Но на вчерашнем у меня пятно от краски, а я не хочу отвечать на вопросы, откуда оно взялось, если я, по её словам, прибыла только вчера. Вечером пронесло, но сегодня…
Я лишь пожала плечами в ответ на её взгляд и надела чистую форму. Лучше рискнуть позже, чем попасть под подозрение сейчас.
Затем нас погнали на утреннюю зарядку – какой-то новый вид ада под названием «берпи во дворе в кромешной тьме и декабрьском морозе». Рядом, на другом клочке промёрзшей земли, то же самое проделывали пацаны, их фигуры сливались с предрассветной мглой в единое, страдающее целое.
Потом – столовая. Завтрак. Я почти благодарна была правилу молчания – пока никто не задаёт вопросов, мне можно не врать. Не думать о том, что мой собственный отец, полковник, сидит где-то здесь же, в этом здании, и, возможно, наблюдает.
Мы заканчивали с пресной овсянкой, когда дверь в коридор с грохотом распахнулась, и в зал вошёл он. За ним, подобострастно семеня, следовал Уэстон, чьё лицо в этот ранний час казалось ещё более протухшим и злобным, чем обычно.
Я машинально оторвала взгляд от тарелки на звук и тут же опустила его, узнав фигуры. Но за долю секунды я успела заметить, что Кёртис, сидевший на этот раз лицом ко мне, тоже поднял глаза. Ни привычной наглой усмешки, ни обычной каменной маски – на его лице было нечто среднее, нечитаемое, напряжённое.
Мы все, как один, вскочили по стойке «смирно» (я отметила, что Кёртис сделал это на секунду позже всех), уставившись в пространство перед нашим Великим Лидером. Полковник постучал металлической дубинкой по столу, словно отбивал такт на чьём-то черепе, хотя в зале и так стояла гробовая тишина – никто не смел и пикнуть.
Уэстон подал ему планшет. Полковник начал зачитывать монотонным, лишённым всяких эмоций голосом, тем самым, которым он когда-то перечислял мамины ежедневные промахи по дому.
Распределение работ на день. Для меня, новичка, эти названия и номера мало что значили, но я впитывала каждое слово – любая информация могла стать козырем.
– Третье женское общежитие… – моё.
– Уборка женского крыла… – ладно, будь что будет.
Но полковник не закончил.
– За исключением 5296 МакКейнн.
Дисциплина в этой дыре была выточена до блеска, и никто из моих соседок по скамье или сокамерниц даже не дрогнул, не издал звука, но я почувствовала это – волну немого, леденящего шока, прокатившуюся по их рядам. Я быстро метнула взгляд на Конвей. Её глаза, обычно насмешливые, теперь были холодны и острей стали.
Дерьмо.
Что, чёрт возьми, задумал полковник? Зачем выделять меня? Я, конечно, не горела желанием драить полы весь день, но и привлекать к себе такое внимание мне тоже не улыбалось —
Развязка наступила через несколько секунд.
– И, наконец, рабочие на базе. 4576 Кёртис, 4932 Парсонс…
Дальше мелькнули чужие номера и имена.
А затем —
– И 5296 МакКейнн.
Ник
Итак, теперь, когда МакКейнн перевели в женское крыло, она стала ещё более «особенной».
Но, чёрт возьми, ей следовало бы поработать над контролем выражения лица. Шок читался на ней, как крупный шрифт, в те несколько секунд после того, как полковник – её отец – объявил, что она будет работать на базе.
Она была единственной девчонкой в этом списке. Единственной, кому сегодня разрешили выйти за пределы женского крыла.
Её подружкам по несчастью тоже не мешало бы взять уроки актёрского мастерства, потому что их шок – и злость – накатывали видимыми, тяжёлыми волнами. Но они, в отличие от неё, вероятно, даже не пытались скрыть свои чувства, не пытались оградить МакКейнн от осознания простого факта: они жаждали знать, что, чёрт возьми, происходит.
Одна из них, та самая, что сидела через два места от МакКейнн, с короткими взъерошенными кудряшками и взглядом настоящего бойца (что, признаться, было чертовски притягательно), явно пылала яростью.
– Вольно! – рявкнул Уэстон, важничая. Теперь, когда я знал, на что он способен по отношению к МакКейнн, мои кулаки чесались всадить ему в его слащавое лицо с удвоенной силой.
Нет, мне на неё плевать, и нет, она не Анна.
Но это не имело значения в общей схеме вещей. С девчонками так не поступают. Просто не поступают.
Обе стороны зала – мужская и женская – в редком, гробовом единодушии отодвинули табуреты и начали уборку после завтрака: собирали подносы, вытирали столы, относили посуду. Мне выпало последнее, поэтому я получил хороший вид на МакКейнн, проходя мимо женских столов к кухонному люку. Я нёс по четыре пустых кувшина в каждой руке. Она стояла, сгорбившись, и протирала стол тряпкой с такой яростью, будто пыталась стереть с него саму память об этом месте. Одна из девчонок нарочно толкнула её плечом.
Так что я не удивился, когда через несколько минут МакКейнн начала отчаянно пытаться поймать мой взгляд, подавая мне немые, но отчётливые сигналы: Мне нужно поговорить. Срочно.
Мы снова оказались в здании для собраний, в актовом зале. Все двенадцать здоровенных пацанов и одна-единственная Кара МакКейнн, а также Уэстон, наблюдавший за процессом с видом помещика, и его дочурка, которая возилась с чем-то в облаке дешёвых духов и розовых ленточек.
Уэстон снова достал свой драгоценный планшет и, зачитывая с него, разделил нас на две группы. Одна должна была подключать новый, огромный экран, другая – развешивать гирлянды, протянув их, судя по всему, на три мили вдоль края сцены, по проходу и везде, где Уэстону взбредёт в голову.
Я попал во вторую группу. Вместе с МакКейнн. И с Джезом. И с Карлом Парсонсом.
Я наблюдал, как тот, убедившись, что стоит вплотную к МакКейнн, полез в одну из картонных коробок на сцене. Он стоял слишком близко, нарочито близко, вытаскивая длинную гирлянду и начиная её распутывать. Его рука, якобы случайно, задела её плечо. Лишь слегка, но он знал, что ей это неприятно…
Гирлянды разлетелись в стороны, когда я втиснулся между ними и грубо отпихнул Парсонса.
– Чёрт, прости, мужик, – буркнул я без всякого раскаяния. – Нужно было достать коробку сзади.
МакКейнн смотрела прямо на меня. В её глазах горел отчаянный, требовательный сигнал: Мне нужно с тобой поговорить.
Я пожал плечами и отвернулся. Просто так. Не потому, что мне нравилось, как она трепещет подо мной. Я смирился с тем, что она не охотилась за мной в ту ночь в промзоне – хотя мне всё ещё безумно хотелось узнать, что, чёрт возьми, задумали те две стервы, Фентон и Чемберс. Но со стороны МакКейнн это было чертовски глупо, и ей следовало бы это понимать. Фентон и Чемберс – типичные марионетки из окружения Марси Уэстон: вечно ноют, лезут не в своё дело и обожают выставлять других дураками. Я раскусил их в первую же секунду; МакКейнн была дурой, если не заметила того же.
###
Я сдался примерно через час, когда Уэстон наконец перестал сверлить нас взглядом и куда-то отлучился. Я только что закончил с гирляндами в проходе и, швырнув инструменты, запрыгнул на сцену как раз в тот момент, когда МакКейнн поднималась по ступенькам с другой стороны.
Она вздрогнула, почувствовав чьё-то присутствие, и снова дёрнулась, увидев, что это я.
– Кёртис, – выдохнула она почти беззвучно. – Мне надо…
– Поговорить, да, я в курсе, – парировал я, роясь в одной из коробок, стараясь не смотреть на неё и не приближаться. – Так вышло, что мне тоже нужно кое-что от тебя.
Почему она снова вздрогнула? Едва заметно, но я уловил это движение —
Не время анализировать. Я вытащил из коробки несколько фонариков.
– Я выдерну тебя, когда будет возможность, – сказал я (и почему, чёрт возьми, при этих словах мой член напрягся и подался вперёд?). – Будь готова.
Она кивнула, коротко, резко.
Но лишь ближе к вечеру у меня наконец выдался шанс схватить её.
Уэстон и его кукла Барби вышли из зала – якобы проверить что-то с проводкой. Я ждал этого момента весь день и точно знал, что делать. Через пару секунд я оказался рядом с МакКейнн и, не говоря ни слова, увлёк её со сцены вниз, на пустой паркет танцпола. Краем глаза заметил, как Парсонс, копошившийся в середине прохода, тоже это увидел, но реагировать было некогда – можно было только надеяться, что он не полезет следом.
– Сюда. Двигайся.
Я откинул крошечную, почти незаметную дверцу в панели под сценой и втолкнул МакКейнн в узкое, пыльное пространство за ней. У неё перехватило дыхание. Я проигнорировал её дрожь, протолкнул дальше. Времени у нас было в обрез.
Она это понимала, потому что мы заговорили одновременно.
– Расскажи мне об этой группе повстанцев…
– Кёртис, я…
– Нет, – рявкнул я, перебивая. – Сначала я. Расскажи о группе. Ты должна была что-то слышать.
Она уже качала головой. Я рыкнул, сдерживая ярость.
– Подумай, МакКейнн. Ради всего святого.
Она встретила мой взгляд в полумраке, её глаза блестели в полоске света из зала.
– Так это твой план, да? – выдохнула она. – Выбраться и найти их.
Да, это был мой чёртов план. По крайней мере, первая его часть, потому что у меня были планы и на после. Планы, включавшие месть. Молодец, МакКейнн. Но мне нужно было понять, реален ли шанс найти эту группу, или стоит придумывать что-то ещё.
Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, пытаясь сравняться со мной даже здесь, в этой тесной норе.
– Нет, – сказала она твёрдо.
– Что?
– Нет, – повторила она. – Если тебе нужна информация от меня, ты берёшь меня с собой. Мне нужно отсюда вырваться, и больше никто мне не поможет.
Я готов был взорваться, заставить её, придушить, потому что какого чёрта? МакКейнн не имела права здесь торговаться. Но как раз в этот момент снаружи донёсся тихий, предупреждающий свист.
Я выдернул нас обоих из-под сцены за секунду до того, как Уэстон и Марси, болтая и хихикая, вернулись в зал и прошли по проходу, даже не взглянув в нашу сторону.
Хорошо.
Но то, что МакКейнн меня обманывает, играет в свои игры…
Это было плохо. Очень плохо.
Кара
Вечером в общежитии витал дух призрачного, вымученного веселья – завтра было Рождество, и нам объявили, что занятий не будет. Девчонки смеялись и болтали, принимая душ и переодеваясь под присмотром одной из старост, которая и сама, казалось, была не прочь расслабиться и не особо рьяно заставляла нас приглушить гам.
Никогда бы не подумала, что скажу такое, но я была рада присутствию начальства.
Потому что я чувствовала опасность, исходившую в основном от Конвей, Стивенсон и ещё одной девчонки с худым, колючим лицом и вечно настороженным взглядом. Пока никто не успел устроить мне допрос о том, почему я сегодня была единственной, кто работал на базе с парнями, но этот момент неизбежно приближался.
Оказалось, я ошибалась насчёт сроков, потому что Конвей уже всё для себя решила.
Она набросилась на меня в ту же секунду, как староста щёлкнула выключателем и вышла, оставив нас в темноте, прорезаемой лишь лучами прожекторов со двора.
Она спрыгнула со своей койки и навалилась на мою с такой силой, что у меня вырвался хриплый выдох. Её глаза блестели в отражённом свете, когда она склонилась надо мной, её лицо оказалось в сантиметрах от моего.
Она прошипела, и её дыхание пахло дешёвой зубной пастой и злобой:
– Нам тут шпионы не нужны.
Я резко попыталась приподняться.
Шпионы? Что за бред?
Конвей грубо швырнула меня обратно на матрац. Её пальцы впились в мои запястья, прижимая их к постели.
– Ты меня слышишь, чёрт возьми? Ты здесь уже почти неделю, на базе, и чертовски близко сошлась с Уэстоном. Максвелл мне всё раньше рассказала…
Во мне что-то надломилось. Может, из-за упоминания Уэстона и того, что они считали нас «близкими». Может, из-за того, что это уже который человек хватает меня и давит. Может, из-за того, что моя новая внутренняя установка «пошёл ты» требовала действовать иначе. Именно это взбесило Ника Кёртиса, когда я сказала ему «нет»…
А может, просто потому, что я лежала на этой грёбаной койке, а эта стерва стояла над ней.
Было уже не важно.
К чёрту всё.
Я рванулась, вырывая руки из её хватки.
– Отстань от меня! – выплюнула я сквозь стиснутые зубы.
Она снова схватила меня, сильнее.
– Ну что? – рыкнула она. – Будешь отрицать, что нагло нам соврала? Что пришла только вчера?
Из темноты вокруг стали появляться силуэты. Казалось, половина общежития собралась поглазеть на это представление.
Меня сейчас здесь и убьют.
Нет. Чёрта с два.
Я шлёпнула её по рукам, пытаясь сбросить.
– Я сказала, отстань! Тебя не ебёт, когда я попала сюда…
Её глаза вспыхнули в полумраке.
– Это если ты не грёбаная стукачка…
И тогда она совершила ошибку. Она наклонилась ещё ближе, почти прижалась лицом к моему.
А это была ошибка.
Я с первого взгляда поняла, что Конвей – драчун. Но не поэтому я секунду назад решила не связываться. А потому, что она явно была здесь главной сукой, и злить её было стратегически глупо.
Но теперь?
Ставки взлетели до небес.
И Конвей не знала, что я тоже умею драться.
Наклоняться так близко – было ошибкой. Потому что через долю секунды я собрала все силы и со всей дури ударила её лбом.
Прямо в лицо.
Грёбаный ирландский поцелуй, в самом его классическом виде.
Раздался глухой, влажный хруст. Из её носа хлынула кровь, и она взвизгнула, как подстреленная свинья, отлетая от кровати и падая навзничь. Но она не отпустила меня до конца, и я оказалась рядом с ней, уже на полу. Я всадила ей апперкот прямо под подбородок, заставив зубы щёлкнуть, и занесла правую руку для хука в висок, но в этот момент на меня свалились другие тела – руки, ноги, чьи-то кулаки били по рёбрам, по спине. Конвей поднялась, её босая ступня со всей силы прилетела мне в лицо. В носу что-то хрустнуло, и в рот хлынула тёплая, солёная кровь. Меня сейчас и вправду прикончат…
Нет!
Я изловчилась, схватила Конвей за лодыжку и дёрнула на себя, опрокидывая её. Всё лицо залито кровью, она залепляет глаза, но я сквозь красную пелену вижу её контуры на полу и снова набрасываюсь, нанося яростные, слепые удары куда попало – по рёбрам, по груди, по плечам.
Она кричала, когда дверь с грохотом распахнулась, ворвался свет, и к нам бросились несколько фигур в униформе. Меня оторвали от Конвей и подняли в воздух, мои ноги судорожно дрыгались, всё ещё пытаясь достать её. Чей-то кулак врезался мне в живот, вышибая весь воздух, и я рухнула на пол, задыхаясь, захлёбываясь собственной кровью.
– ХВАТИТ!
Я вся дрожала от адреналина, но этот голос заморозил кровь в жилах.
Полковник.
Он схватил меня за воротник ночнушки и рывком поднял на ноги. Я вытерла рукавом кровь с лица, чтобы разглядеть его. Он выглядел не просто злым – он был на грани бешенства, его обычно каменное лицо исказила какая-то первобытная ярость. Максвелл и ещё одна надзирательница поднимали Конвей. Даже сквозь гул в ушах и боль во всём теле я с диким, тёмным удовлетворением отметила, что ей пришлось ещё хуже: нос явно был сломан, всё лицо превратилось в один синяк.
Хорошо. Чёртовски хорошо…
Полковник тряс меня, как тряпичную куклу, и комната заплясала перед глазами, в висках застучало. Я боролась с надвигающейся темнотой, но, должно быть, вырубилась на несколько секунд, потому что следующее, что я увидела и услышала, было то, как Максвелл и её напарница волокут вырывающуюся и кричащую Конвей из комнаты.
Как чертову истеричку.
Стивенсон – эта дура – решила вставить свои пять копеек.
– Но, сэр, это несправедливо! Вы не можете посадить Ронду в карцер и не посадить МакКейнн!
Я сидела на корточках на полу, и полковник отпустил мой воротник. Поэтому я не видела его лица, когда он заговорил снова. Но я услышала, как всё общежитие замерло в одном, леденящем душу, коллективном вдохе.
– Я могу делать всё, что захочу, девушка, – выплюнул он ледяным тоном, не оставляющим сомнений. – А МакКейнн? Она не отправится в карцер. Потому что я так хочу.
Он сделал паузу, и тишина стала звонкой, как тонкое стекло перед ударом.
– Потому что она моя дочь.
