Текст книги "В плену (ЛП)"
Автор книги: Сюзанна К. Стоун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Кара
Голова плывёт, шатаясь, я возвращаюсь в столовую, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в висках. Я знаю, как выгляжу – точно так же, как я себя чувствую: только что трахнутая, использованная, с разбитым лицом. От меня пахнет сексом, потом и дешёвым виски, будто я провела ночь в самом вонючем пабе на окраине.
Я останавливаюсь у женского туалета в коридоре рядом со столовой. Зеркала нет, но я опускаю руки под ледяную струю крана и приглаживаю то, что осталось от моих волос. Набираю воду в рот, сплёвываю, снова набираю. Если от меня учуют спиртное – я, блять, труп. Решат, что я общалась с Дорогим Папочкой и другими патрульными. А если кто-то подойдёт достаточно близко, чтобы почувствовать запах секса – я точно, наверняка, окончательно покойница.
Несколько колючих, враждебных взглядов впиваются в меня, когда я возвращаюсь и нахожу свободное место на скамье. Но почти все рассеяны и поглощены следующим фильмом – «Челюсти», какого чёрта? – слишком увлечены, чтобы портить себе день стычкой с сокамерницей. Даже если она дочь полковника.
Чёрт, должно быть, на моей стороне, потому что в этот день случается ещё кое-что.
Впервые – когда тощая задохлица из моего общежития толкает меня в очереди за ужином. Я разворачиваюсь к ней с таким выражением лица, что она мгновенно бледнеет. Чёртовски хорошо. Я не смогу так справиться со всем общежитием, если они решат напасть позже, но то, что я вырубила Конвей, должно добавить мне очков в репутации.
Второй раз мне везёт после ужина, и это вызывает переполох.
Полковник входит как раз, когда мы заканчиваем, за ним, как тень, семенит Уэстон. Внутри всё сжимается в ледяной ком, и мой рождественский ужин грозит вернуться на свет божий. Может, он пришёл, чтобы рассказать всем, как я послала его к чёрту в двенадцать лет, или как нассала на ковёр в его кабинете в три.
Но нет. Он делает объявление, будто это нечто грандиозное.
То самое событие, ради которого наша рабочая группа вешала мириады гирлянд? Это визит премьер-министра. Первый визит в этот Йок, да и в любой другой по стране. Наш славный лидер прибывает на следующий день, в день подарков. Завтра – очевидно, дорогой папочка не доверяет нам, мятежному отребью, больше подробностей.
Внутри всё переворачивается, но уже от другого чувства – острого, хищного возбуждения. Мне, конечно, плевать на премьер-министра, этого гламурного консервативного ублюдка, подписавшего бумаги на открытие этого ада, чья политика и сокращения сначала сделали нас нищими, а потом и дикими. Но официальный визит – это слом рутины. День, отличный от других, день новых возможностей.
День, когда двух заключённых могут недосчитаться.
День, когда двое могут сорваться с цепи.
###
Я так возбуждена – и от секса, и от мысли о побеге – что едва могу усидеть на месте. Приходится глубоко, медленно дышать, чтобы успокоить бешеную скачку мыслей и не выдать всего лицом. И выдыхать не слишком сильно, чтобы не окутать соседей аурой дешёвого виски.
Моё настроение «да, чёрт возьми» держится в общей сложности полтора часа.
После ужина – ещё один фильм. «Приключение «Посейдона»».
Патруль действительно издевается, или это больное чувство юмора моего отца, но мне всё равно. Мне нужно, чтобы в зале было темно, пока идёт фильм, чтобы я могла расслабиться и думать о нашем побеге. Мы с Кёртисом толком не обсуждали тактику…
Когда свет включают, я ищу его глазами. Он сидел в мужской секции, пройдя мимо меня в зале с небрежным видом. Сидел ко мне спиной, плечи напряжённо расправлены, пока Карл Парсонс что-то язвил ему в спину. Но теперь он встаёт и идёт к раздаче, проходит мимо…
Он игнорирует меня.
И чёрт с ним.
Нашу связь надо держать в тайне, это очевидно. И я не собираюсь вскакивать на стул и объявлять на весь зал, что трахалась с Ником Кёртисом. Но люди общаются, разговаривают, это нормально – если двух заключённых видят вместе…
Не думая, я отодвигаю стул. Все смотрят, как я спешу к раздаче, пока Кёртис не ушёл.
Он наливает воду из диспенсера. Я беру стакан.
Теперь эта его привычка говорить вполголоса и правда напоминает фильм про тюрьму. «Большой побег».
– Кёртис, – шиплю я.
Делаю шаг ближе.
– Кёртис. Ты слышал, что полковник сказал про завтра? Про визит премьера. Тогда мы сможем сорваться, я уверена…
Он уже отворачивается.
– Кёртис!
Он не смотрит на меня, когда говорит. Его голос плоский, как лезвие.
– Нас нет, МакКейнн. Я никогда не говорил, что ты пойдёшь со мной.
Ник
– Я видел тебя.
Я игнорирую этого чёртова Карла Парсонса, но он, как прилипчивая муха, продолжает блеять и скулить, этакая бледная пародия на энергичного урода.
– Я видел, – повторяет он. – Ты выходил со столовой с той, МакКейнн. Вы оба вернулись только через час…
Я чищу зубы, пока он бормочет, и сплёвываю в раковину, прежде чем развернуться к нему. Проигнорировал бы, но в последние пару дней он стал слишком самоуверенным; нужно напомнить, кто здесь главный.
– И что?
Он ожидает, что я буду всё отрицать, и моё равнодушие его сбивает. Он начинает горячиться.
– Что вы делали? Трахались, да?
– Не твоё собачье дело…
Выражение его лица меняется с «попался» на «козырную карту».
– И от тебя пахло выпивкой, когда вернулся. Где ты её взял? У МакКейнн? Она это у папочки стырила? К ней особое отношение, как к гребаной маленькой стукачке…
Я быстрым взглядом проверяю, нет ли поблизости патрульных, и мой локоть врезается в Парсонса прежде, чем он успевает понять, что происходит. Бью точно, разбивая нос за полсекунды. Всегда был одним из моих самых эффективных приёмов.
Парсонс отлетает к стене с детским воплем. Снаружи доносятся торопливые шаги – патрульный спешит посмотреть, что случилось. Ещё через полсекунды я поднимаю Парсонса за шиворот у раковины и разворачиваю его спиной к двери.
– Ещё один звук, и я прибью тебя, клянусь всеми чёртовыми богами…
Патрульный врывается в уборную. Я оглядываюсь с невинным видом, приклеив к лицу пустую улыбку. Ничего не происходит, не на что смотреть, твой главный нарушитель спокойствия просто мирно чистит зубы…
Парсонс – мудро – молчит, пока патрульный не уходит.
Затем – неразумно – снова открывает рот.
– Я тебе за это отплачу, Кёртис, – фыркает он, кровь сочится из носа. – Тебе и твоей шлюшке.
Кара
К вечеру я почти протрезвела.
Это, наверное, и спасло меня от смерти.
И, наверное, спасло Ника Кёртиса от того, чтобы я вырвала ему глаза, когда он выложил свою чёртову бомбу у раздачи.
Он не смотрит на меня, когда говорит, что я не пойду с ним. Не смотрит и после. Просто уходит, легко возвращаясь к своему столу, а я остаюсь стоять у раздачи, разинув рот.
Какого чёрта?
Какого, блять, чёрта?
Нет, он не говорил, что возьмёт меня. Но, чёрт побери, мы же только что лежали обнявшись после того, как он меня трахнул! Он обнял меня – я не цеплялась за него!
Мы пили виски. Делились мыслями. И по какой-то причине последний глоток дался труднее всего.
Взгляды уже устремлены в мою сторону, поэтому я наполняю стакан водой и возвращаюсь на место. На экране начинается последний фильм дня («Челюсти-2»), как раз вовремя, чтобы приглушить свет и скрыть моё искажённое лицо. Я смотрю на экран невидящим взглядом, мозг лихорадочно крутится, как крыса в колесе.
Когда начинаются титры, я понимаю две вещи.
Первое: я выберусь отсюда. С Ником Кёртисом или без. Даже если придётся кого-то убить – в моём нынешнем состоянии это кажется не такой уж плохой идеей.
Мозг замирает на втором осознании, но лишь на мгновение.
Ник Кёртис отсюда не уйдёт. Какими бы ни были его планы, я их уничтожу.
###
Я не планировала снова лезть в смертельную драку.
Эта тощая стерва – Фаулер – не оставляет в покое тему Конвей. Может, у них что-то было, а может, Фаулер просто сука, но я у неё на первом месте в чёрном списке.
Она отступила на весь вечер после моей демонстрации в столовой, но к тому времени, как нас наконец загнали в общежитие, она снова обрела храбрость.
Сначала ничего. Как и прошлой ночью, за нами присматривает староста, пока мы готовимся ко сну. Как и прошлой ночью, я сижу на койке после того, как свет гаснет.
Кулаки сжаты. Я готова драться насмерть.
Но я не спала прошлой ночью.
А днём выпила изрядное количество виски…
Удар по лицу вырывает меня из полудрёмы.
Перед глазами взрываются звёзды. На какую-то безумную секунду мне кажется, что я снова в Вест-Энде; патруль пришёл арестовывать меня…
Грубая ткань простыни на бёдрах возвращает к реальности.
В тюрьме. В комнате общежития, где меня могут прикончить.
Я вскакиваю с койки в ту же секунду. Сегодня я проявила мудрость – не надела длинную ночнушку, а легла в бюстгальтере и трусиках, чтобы ничто не сковывало движений, если понадобится. И понадобилось. Я бросаюсь на фигуру в темноте. Вижу, что это Фаулер, ещё до того, как она заносит кулак для второго удара.
Я набрасываюсь на неё первой.
Сейчас не время для правильных ударов, уклонов, комбинаций. Как и прошлой ночью – время дикой, грязной борьбы.
Если бы мы дрались по правилам, мы были бы в одной весовой категории, но Фаулер выше, и мне трудно дотянуться до её лица, не подставляя рёбра. Я прижимаю локти к телу и бью ниже – два быстрых удара в живот, почти в печень, добавляю хук справа в грудь.
Она ахает, но молчит, и я тоже, когда её кулак снова встречается с моим лицом.
Ни одна из нас не хочет шуметь.
Ни одна не хочет, чтобы нас прервали.
Мы обе хотим закончить это – так или иначе.
И остальные в общежитии тоже. Даже когда я всаживаю Фаулер апперкот в подбородок – раз, два – я вижу, как в кроватях приподнимаются силуэты, смутные тени в полосе света от прожектора снаружи.
Но никто не вскакивает. Никто не издаёт звука, чтобы не привлечь патруль.
Так я понимаю, что дело пахнет жареным.
И ещё – блеск в полумраке.
Блеск стали.
Я умею драться, но это значит конец, если у противника в руке нож.
Я уворачиваюсь от удара Фаулер, но ей достаточно одного верного движения. А я не могу выбить нож, не подставившись, не дав ей схватить и повалить.
Она бросается. Я отскакиваю тенью. Она набрасывается. Я заношу левую для хука…
И кто-то сзади хватает меня за запястье.
Кто-то встал с койки и вмешался. Может, это было подстроено, а может, спонтанно, но, чёрт возьми, какая разница, потому что в следующую секунду я получаю удар сзади – каблуком по икре – и падаю, а чьи-то руки сковывают мои запястья. Я бьюсь, вырываюсь, но не могу подняться, а потом чувствую тёплую, режущую боль в животе и влажность растекающейся крови.
Ник
Праздник окончен. День подарков, и всё грёбаное начальство на работе.
Сегодня двадцать шестое декабря. День визита премьер-министра.
Я ещё не отточил план до блеска, но знаю – сегодня что-то произойдёт. К лучшему или к худшему, к жизни или к смерти. Мне бы не помешал кто-то, с кем можно обсудить эти банальности.
В этот «праздничный» день не было зарядки в шесть утра – слава богу за мелкие милости, – поэтому нас рано загнали в столовую на завтрак и инструктаж перед приездом Великого Человека. Потом несколько часов уборки, снова проверка этих чёртовых гирлянд, снова уборка… затем нас построили по общежитиям и повели на базу, на большую плац-площадь.
Сейчас ещё только день, но естественного света – дерьмо, он уже несколько недель как дерьмо, поэтому, когда Уэстон включает гирлянды на площади (делая драматическую паузу, будто член королевской семьи зажигает ёлку), это немного сбивает. Тысячи огней оплетают ограду, мерцая празднично и жутко, будто мы на концерте. На концерте в тюрьме. Тюремный рок.
Я замечаю всё, как всегда. Вот сцена, освещённая ярче, чем главная арена «Уэмбли». Уже установлены телекамеры, вокруг снуёт съёмочная группа. Уэстон суетится у подиума, постукивает по микрофону, важно откашливается. Рядом с ним – начальница женского крыла, капитан Парр, и какая-то девчонка из Патруля лет восемнадцати, которая смотрит на нас так, будто умирает от желания врезать дубинкой по нашим преступным головам. Мамаша Уэстон тоже на сцене, в костюме матери невесты – на ней даже есть эта грёбаная шляпа, – и кукла Барби Уэстон, щебечущая в платье, которое сочли бы слишком коротким, если бы его надела любая из здешних девчонок.
В голове всплывает образ Кары МакКейнн в коротком платье…
За сценой, кажется, выстроились все патрульные ублюдки, какие есть. Они стоят вдоль забора, перед сценой и в глубине площади.
Место охраняется лучше, чем монастырь; выбраться сегодня будет адски сложно.
А ещё есть мы. Все триста или около того обитателей этой первой в стране тюрьмы для несовершеннолетних – флагманского подросткового лагеря – выстроены, как скот на бойне. Разделены по возрасту: от тринадцати до семнадцати.
Пацаны занимают две трети площади, сливаясь в синее море, а девчонки, выстроенные тонкими красными линиями справа, выглядят меньше и уязвимее.
Я не ищу МакКейнн.
Я видел её за завтраком, всего на секунду, прежде чем отвернуться. Она стояла неподвижно, синяки от драки в канун Рождества, наверное, уже проступили во всей красе. Я не встречался с ней глазами, но чувствовал её взгляд, прожигающий меня насквозь через весь зал. К чёрту её. Я никогда не говорил, что возьму с собой. Я ничего не обещал. Она умеет плавать, но, чёрт возьми, управлять лодкой не так уж сложно, и ещё есть вариант с джипом…
Впервые я задумываюсь, как прибудет премьер-министр. И думаю: «Чёрт, если он приплывёт на лодке – мне конец, причал будет кишеть охраной…»
Среди заключённых поднимается ропот, переходящий в гул. Что-то происходит.
Патрульные выпрямляются, готовые к действию. Должно быть, это оно, премьер прибыл…
Но я смотрю не на сцену, потому что справа начинается движение.
Четверо патрульных направляются к женской части площади, и все вокруг замирают, потому что, чёрт возьми, кто не запаникует, когда на тебя идут четверо вооружённых солдат. На секунду я ничего не вижу, затем скопление красных точек расступается, и я понимаю, что происходит.
Это МакКейнн. Четверо патрульных уводят её.
Она идёт – вроде как – тихо, и, чёрт побери, Конвей, должно быть, хорошо её отделал. В той драке МакКейнн сильно досталось по рёбрам, потому что она едва поспевает за патрульными, хотя двое из них схватили её за локти и почти волокут. Они оттаскивают её к боковым воротам и скрываются из виду.
Волна – паники? страха? беспокойства? – прокатывается по толпе на плацу. Потому что это жутко – видеть такое. Зловеще и пугающе, как в «Голодных играх». МакКейнн выбрали наугад, чтобы принести в жертву ради Великого блага Йока.
И в каком-то смысле это оказывается правдой.
Кара
Никто не узнает, что меня пырнули ножом.
Никто, кроме стерв из моего общежития, конечно. И Фаулер, и та сука Стивенсон, что держала мои запястья, – и от них не будет никакого толку, когда они увидят всю эту кровь.
Фаулер бросает нож после того, как режет меня, лезвие со звоном падает на пол, когда они со Стивенсоном отскакивают обратно на свои койки. А я? Я довольно долго лежу на полу, задыхаясь. Когда наконец поднимаюсь и, шатаясь, иду в уборную, вижу, что из трёхдюймовой раны на животе хлещет кровь, стекая по ногам, как при самой ужасной в мире менструации.
Я срываю с себя бюстгальтер и прижимаю его к ране, пытаясь остановить кровь. В темноте не видно, нужно ли накладывать швы, но даже если нужно – я не стану включать сирену, чтобы патрульные повели меня к медику Йока.
Я не позволю запереть себя в карцере за драку, только не сейчас. Мне нужно выбраться. К этому времени завтрашнего дня…
Даже если мне придётся прорубать себе путь ножом.
Фаулер – тупая стерва, раз оставила нож на полу.
###
К тому времени, как нас вывели на плац и построили, кровотечение, кажется, замедлилось. Я старалась не напрягаться всё утро, пристраиваясь к раковине для мытья посуды, когда в нашем общежитии объявили кухонный наряд. Так я могла держаться в стороне и прислоняться к чему-нибудь, если нужно. Старалась не попадаться на глаза капитану Парр, но, раз уж пришлось просить свежие простыни из-за крови, у меня было оправдание – обильные месячные – чтобы скрывать любые гримасы или бледность.
Этот визит важной шишки – полный провал. Площадь, на которой мы стоим, – это мини-тюрьма: со всех сторон заборы с колючей проволокой. Я ищу глазами полковника, но, думаю, он встречает премьер-министра, и они вот-вот появятся на сцене под аплодисменты.
Патрульных – повсюду, и все вооружены.
Атмосфера накалена, в воздухе висит напряжение и страх.
Я не замечаю четверых солдат, пока они не оказываются прямо передо мной.
Не реагирую, пока они не хватают меня.
Тогда я начинаю реагировать – как гребаная олимпийская чемпионка. Пытаюсь сопротивляться, но шансов нет, вокруг кружат фигуры в форме, они хватают меня, и – чёрт – по животу снова течёт кровь. Унизительно, когда тебя уводят, унизительно перед Фаулер, Стивенсон и всеми остальными. И Ник Кёртис тоже смотрит…
Унизительно?
Это цветочки по сравнению с тем, что будет дальше.
Солдаты утаскивают меня с площади за кулисы.
Двое крепко держат за руки – и мы ждём. Чего – не знаю.
Пытаюсь вырваться, но они дёргают так сильно, что я сдаюсь, боясь снова разбередить рану.
Ждём.
Дрожу от холода и боли.
Затем с площади доносится дикий рёв аплодисментов и улюлюканья.
Звук похож на рок-концерт, когда зажигается новая гирлянда, сияющая и мигающая вокруг сцены.
И это что, грёбаный саундтрек?
Да. Аплодисменты и улюлюканья с площади звучат как запись разъярённой толпы. А я-то думала, большие колонки только для микрофона на подиуме…
Я лишь мельком вижу сцену со своего места за кулисами. Вижу, как мой отец – полковник – выходит на неё, сияя, за ним – кучка вооружённой охраны, а затем и премьер-министр.
Звуковая дорожка обрывается.
Я не слушаю речи и последующие похлопывания по плечу. Я и так знаю, что он скажет. Для меня большая честь принимать премьер-министра. Надеюсь, вам понравится. Могу ли я воспользоваться моментом, чтобы, бла-бла-бла…
Я не жду, что вы запомните моё имя. Но я жду.
Я, блять, слушаю.
И солдаты толкают меня к сцене.
Ник
МакКейнн похожа на кролика, попавшего в свет фар на целой автостраде, пока двое солдат тащат её на сцену.
Я, чёрт возьми, её не виню. Возбуждённый гул заключённых, что был пять минут назад, теперь сменился ропотом гнева, пробежавшим по синим и красным шеренгам, как рябь по воде. Среди нас поднимается бормотание– патрульные на площади даже не пытаются его заглушить.
Я говорю «нас». Я не имею в виду себя.
Тюремная политика никогда не была моим стилем.
А это именно она, в чистом виде.
Полковник подходит к МакКейнн, кивает солдатам, те ослабляют хватку. Он обнимает дочь за плечи и подводит к трибуне. Подходит к микрофону.
– Как я уже говорил, премьер-министр, – гремит он, – мы не делаем исключений для тех, кого сюда помещаем. Подростки, которые не могут находиться в обществе – это привилегия, а не право! – содержатся в центрах для несовершеннолетних правонарушителей. Никаких «если», никаких «но»…
Премьер-министр многозначительно кивает.
Полковник подводит МакКейнн ещё ближе.
– Включая мою собственную дочь. Мы не проявляем фаворитизма…
Чёрт. Я вчера сказал МакКейнн, что её отец бросил её. Но это? Это буквально.
Ропот на плацу становится громче, когда премьер-министр лучезарно улыбается МакКейнн и пожимает ей руку. Она напряжена, не идёт на контакт… пока Полковник не наклоняется и не шепчет что-то ей на ухо.
И она замирает, будто её ударили током.
Кара
Однажды я прочитала строчку в каком-то рассказе: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелилась прямо сейчас».
Эта фраза крутится у меня в голове, как оса в банке, пока Полковник – мой чёртов отец – наклоняется ко мне.
– Будь мила, Кара, – шепчет он, и его голос – это яд, просачивающийся прямо в мозг. – Или я избавлюсь от тебя, как избавился от твоей матери.
Мозг отключается. Тело замирает, вот так просто.
И я просто стою на сцене, пока премьер-министр пожимает мне руку и улыбается, его слова доносятся сквозь толщу воды. Он говорит о блестящем примере, о лидерских качествах и, возможно, о будущей кандидатке в Патруль, не так ли, полковник?
И тут начинается шипение.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Ник
Когда нас наконец отпускают в столовую на обед, МакКейнн среди нас нет. Менее циничный человек мог бы решить, что её держат подальше, чтобы оградить от гневной толпы, но я не менее циничен, и я думаю, что её заставили обедать с её отцом и премьер-министром.
И толпа действительно гневна. Как и вчера, сегодня нам разрешено говорить в столовой.
И все разговоры – только о предательнице Каре МакКейнн.
Я навострил уши и держу рот на замке, вылавливая каждую крупицу информации. МакКейнн получит по заслугам. Её убьют. Её уже пырнули ножом прошлой ночью – слухи разносятся со скоростью лесного пожара.
К чёрту всё это дерьмо. Людям нужно кого-то ненавидеть, и сегодня эта ненависть сфокусировалась на дочери полковника.
Меня это не касается.
Пока я не замечаю Парсонса и Джеза, сгрудившихся у кухонного люка и быстро переговаривающихся. На лице Парсонса – мерзкое, самодовольное выражение, от которого у меня сжимаются кулаки.
Я остаюсь на месте и жду. Я знаю Джеза – он не удержится.
Конечно, не проходит и пары минут, как он пристраивается на сиденье рядом со мной. Его глаза горят, рот не закрывается.
Парсонс планирует «разобраться с МакКейнн». Разобраться «по-мужски». Так, как ей, шлюхе, наверняка понравится…
В деле уже четверо парней. Они собираются напасть сегодня днём. Нам разрешено свободно перемещаться по столовой и комнате отдыха, как вчера, но после обеда нас выпустят во двор – чтобы полковник мог показать начальству, какой у него здесь «здоровый режим».
Будь то столовая, комната отдыха или двор – у Парсонса есть банда, готовая к атаке.
Они будут ждать, пока МакКейнн не уйдёт в туалет. Фаулер и Стивенсон проследят за ней, обезвредят, а потом впустят пацанов…
– Ты с нами? – спрашивает Джез, и в его голосе слышно и возбуждение, и страх.
Я сжимаю челюсти, не позволяя ни единой эмоции просочиться на каменную маску лица.
Но этой атаки не будет.
МакКейнн – не Анна. Но я не позволю этому случиться у меня на глазах. Не снова.
У меня есть примерный план побега, и я думаю, он может сработать. Но сейчас? Я заберу МакКейнн с собой.
Чёрт.
Чёртова Кара МакКейнн.
Я говорю Джезу, что согласен. Я в деле.
Кара
Это самая роскошная еда, которую я видела за последние месяцы. Но я не могу проглотить ни куска.
Я сижу в кабинете полковника, прислонившись к краю его обеденного стола, пока он, Уэстоны и Марси воркуют вокруг премьер-министра, как гоблины вокруг Саурона. Стол ломится: жирная индейка, три вида картофеля, четыре вида овощей и подливки столько, что в ней можно утопить линкор.
Всё это освещено дрожащим светом свечей, которые Уэстон с горделивой важностью зажигал своей зажигалкой, хотя за окном – день. Я ковыряюсь в еде, пока премьер-министр задаёт вопросы, а я пытаюсь отвечать, пытаюсь казаться сговорчивой. Но он хочет услышать о двух месяцах, что я провела в бегах. С кем общалась, кто ещё был в Вест-Энде, всё, что я могу ему сообщить для их операций.
Моя ложь застревает в горле вместе с куском индейки; я знаю, что отец видит её насквозь. И что будет со мной, когда премьер-министр уедет? Когда на острове останутся только заключённые и солдаты? Когда я сегодня вечером вернусь в общежитие, а Конвей выйдет из карцера? И даже если Конвей и Фаулер не прикончат меня, кто сказал, что этого не сделает мой отец? Ему это сойдёт с рук. Здесь меня никто не будет оплакивать.
Вероятно, полковник раздражён моими односложными ответами, потому что после обеда он отпускает меня. Он, премьер и Уэстоны перемещаются на диваны с кофе.
Поднимается лёгкий шум, когда я неловко опрокидываю свечу на обеденном столе, но меня уже выпроваживают за дверь к капитану Парр, которая ведёт меня обратно в столовую.
– Мне нужно в туалет, – говорю я, голос звучит приглушённо.
Парр хочет отказать мне просто из вредности, но у меня, предположительно, месячные – она не может. Она ведёт меня к ближайшему женскому туалету и заходит следом. Я бросаюсь в ближайшую кабинку и на её глазах достаю из лотка у раковины гигиеническую прокладку – чистую, к счастью.
На этот раз я не проверяю рану. У меня есть только секунды.
Я прячу зажигалку Уэстона в чашку лифчика.
###
Вернувшись в зал, я понимаю – происходит что-то плохое.
И это что-то плохое – я.
Со всех сторон на меня сыплются грязные, ненавидящие взгляды. Я держу голову высоко, плечи расправлены, и бросаю ответные взгляды, полные такого же ледяного презрения. Они не тронут меня без боя. Не убьют, пока я стою на коленях…
Не ища его специально – потому что он мне не нужен, – я нахожу глазами Кёртиса.
Он смотрит прямо на меня. Впервые на его лице нет ни привычной усмешки, ни волчьего оскала. Он выглядит… озабоченным? Напряжённым?
Игра света.
Но его глаза всё равно пытаются что-то мне передать.
Я игнорирую его.
Пошёл ты, Ник Кёртис. Пошёл ты со своими грёбаными планами побега в одиночку…
Проходит около часа, прежде чем он подходит ко мне. Он направляется прямо к моему столику, за которым я сижу одна, как дура, без друзей. Садится напротив, и все взгляды вмиг прилипают к нам.
– Отвали, Кёртис, – рычу я. – Мне нечего тебе сказать…
Я никогда раньше не слышал такого его голоса. Ни насмешки, ни цинизма, ни ленивого сарказма. Его голос тихий, плоский, неумолимый.
– МакКейнн, послушай меня. Заткнись на хрен и слушай.
Я кривлю губы, смотря на него. Но я не собираюсь устраивать сцену в столовой, поэтому жду, какую очередную гадость он выдаст.
Он говорит быстро, отрывисто.
– Ничего не говори. Не реагируй. Но слушай. У меня есть план, как выбраться отсюда сегодня. Сейчас. И ты пойдёшь со мной.
– Ты, блять, издеваешься? – выплёскиваю я.
– Кара, пожалуйста…
Ник Кёртис, который говорит «пожалуйста» таким тихим, настойчивым, лишённым язвительности тоном, что я замираю на месте. Только позже я замечаю, что он назвал меня Карой.
Сердце начинает бешено колотиться, ударяя в рёбра.
Здесь происходит что-то важное. Что-то большее, чем просто побег.
Но то, что Кёртис говорит дальше, – последнее, чего я ожидаю.
– Не ходи в туалет.
Я широко раскрываю глаза. Какого хрена?
Но я молчу. Позволяю ему продолжить.
– Не ходи в туалет одна. Не ходи туда, где тебя не видят патрульные. Как только нас выпустят после обеда – сразу во двор. Жди моего сигнала…
Значит, мы уходим. Сейчас. Кёртис берёт меня с собой?
Я колеблюсь. С одной стороны – побег. Подальше от неминуемой, почти гарантированной гибели.
С другой – Ник, мать его, Кёртис.
Я думала, что после вчерашнего, после виски, мы были на одной стороне. Я думала, мы выберемся вместе. Но после того, как он проигнорировал меня у раздачи, я поняла, насколько он безжалостен.
Я думала, что мне плевать. Но это не так.
Потому что ясно – Кёртис всё ещё ненавидит меня. Он всё ещё жаждет мести, он должен её получить.
И хотя я в опасности здесь, в тюрьме, по крайней мере, есть свидетели; меня не могут просто ранить или убить без отчёта и, возможно, хоть какого-то возмездия потом. Но если мы уберёмся с острова? Кёртис сможет делать со мной всё что угодно, и никто никогда не узнает…
Мысли скачут, как бешеная белка в колесе. Я могу остаться с ним, выйти с ним… а потом сбежать от него.
Раздобуду оружие. Сделаю заточку. Что угодно. Как только мы уберёмся с этого острова, я больше никогда не увижу Ника Кёртиса.
А если он будет возражать? Что ж, у меня будет оружие или заточка…
Он смотрит мне в лицо. Прямо в глаза, будто читает мои мысли.
– Решай сама, – говорит он. – Но поверь мне, тебе нужно с этого острова.
Мой рот говорит раньше мозга.
– Хорошо, – выдыхаю я. – Я пойду.
На его лице мелькает что-то. Было ли это облегчением?
Нет. К нему вернулось привычное выражение – то, которое он носит, когда не нуждается в маске. То, что было у него в первый день, когда он с холодной важностью вошёл в нашу школу. Наглое. Высокомерное. Властное. Даже с синяками от последней драки, ещё не сошедшими с лица.
Будто он правит этим местом и всеми в нём. Будто ему никогда не говорили «нет».
Он усмехается.
– Хороший выбор, – говорит он. – Но план мой, значит, я главный. Во всём. Ты делаешь то, что я скажу, когда скажу, иначе я тебя брошу. Мне плевать, что мы посреди чёртова моря – если выкинешь что-нибудь или перечишь, брошу…
– Отлично! – огрызаюсь я.
Его тёмные глаза сверлят меня, как лучи прожекторов. Верит ли он мне? Видит ли вспышку ненависти в моём взгляде?
Если и видит, то не показывает. Его лицо снова становится бесстрастным, как каменная стена Йока.
– Тогда жди сигнала. Сегодня днём.
Он встаёт, но я останавливаю его шепотом, подражая его же тихой, настойчивой манере.
– У меня есть нож. И зажигалка.
