Текст книги "Чернокнижник (СИ)"

Автор книги: Светлана Метелева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Черный полиэтилен, внутри – глянец журнального листа; достал, схватился рвать; глянул ненароком. Вдруг успокоился; вернулся в комнату, разгладил картинку, рассмотрел внимательно. Смешно. Обхохочешься. Носатый черт с глазами; в нелепом каком-то берете, лицо худое, гладко выбритое. Со мной – ничего общего. Разве что скулы. Тоже выделяются. А так – ничего.

Сделал себе кофе, закурил. Отправил сообщение Комментатору – давно уже рассмотрел, ничего общего. Так что, друг, пить надо меньше. Пожалуй, не пойду в химчистку. Завтра. Или – через выходные. Лучше приму душ – и к Ольге. Давненько не был. Свожу даму в кабак – порадуется. А потом можно в казино.

Врубил ящик; сделал громче. Достал чистое полотенце, пошел в ванную. Давно не мытое зеркало над раковиной ухватило кусок физиономии, подтолкнуло: на-ка, смотри. Я замер. Отложил полотенце, медленно поднял глаза – глянул еще раз. Показалось? Конечно, показалось, все нормально. Не похож. Но ведь – на мгновение, на долю секунды, каким-то ракурсом …

Нет, ерунда. В конце концов, знаю, что делать! Купить такой же берет, как у этого чудика, надеть и тогда уже сравнить. И сразу видно будет и понятно. Пожалуй, добегу до рынка.

Несколько рядов пришлось обойти, прежде чем наткнулся на береты и кепки. Это еще хорошо, что сезон, а вот, допустим, в июле мог бы и вообще ничего не найти. Черный, из какой-то мягкой ткани – бархат, что ли? Ладно, неважно. Женский? Да понял я, что женский; не смотри так, тетка, я, может, для жены покупаю. Ну, или, там, для дочери. Может ведь у меня быть дочь? Вполне.

…К следственному эксперименту подготовился я по полной: зеркало прислонил к спинке дивана, портрет из журнала прикрепил рядом, к стене. Нахлобучил обновку – нет, чуть-чуть набок. Если бы кто увидел, точно подумал бы, что голубь. Во, вроде так. Посмотрел внимательно на себя. Потом на него. Не похож. Или – да? А может, в профиль? Встал на колено на диван, прикрыл ладонью половину картинки… Да нет, – ничего. И нос другой… Подбородок? Ну, допустим. И что? Мало ли у кого подбородки одинаковые… Убрал руку. А вот так – вообще ничего. Разные, абсолютно разные лица. В рожу плюнуть Комментатору…

Портрет покачнулся – лицо ожило, изменило выражение, стало другим. Подмигнул? Смеялся он надо мной – сжатыми губами, глубиной глаз – смеялся. Я слышал. Даже включенный телевизор не мог заглушить этот дребезжащий смех.

Сорвал портрет, смял, выбросил. Хватит! Сколько можно – как баба на ромашке: любит – не любит, похож – не похож! Да пропади оно все! Смех звенел в ушах – бог свидетель, я его понимал, этого веселого черта. Я бы и сам над собой посмеялся – надо же было дойти, доползти, дожить до такого… Умора! Ага, так и есть: у-Мора… Хватит.

…В казино я в тот вечер остался при своих: сначала просадил почти все – не шла карта; потом плюнул, поставил последнее – и поймал с раздачи каре на тузах. Сперва обрадовался – а потом призадумался: вот тебе и четвертый туз – уж не дом ли казенный мне замаячил? Четыре туза – к четвертой ходке… Или – совпадение?

* * *

…Еще несколько раз на следующей неделе натягивал я на голову траурную черную панамку: смотрел, сравнивал; портрет достал из мусорки, разгладил… То казалось мне – никакого сходства, обман зрения; а то вдруг – вроде почти мое лицо; глаза только чужие.

Внешняя жизнь точно замерла – никаких происшествий: отвозил книжки – получал деньги; про «Утопию» Климов пока не заговаривал – я тоже молчал. Комментатор наотрез отказался от совместного бизнеса в виде прямой продажи дорогостоящего Мора – так что не стоило пока ничего затевать.

В начале мая меня поймал охранник – тот самый рязанский Васек, у которого я получил ключи от четырех отделов хранилища.

– Слышь, Борь, проблемы у нас по ходу, – озабоченно сообщил он. – Какого-то нового напарника мне дали…

– И что?

– Да нет, так вроде ниче… Только шустрый больно. Нос сует везде. Интересуется много. Вчера захотел со мной подежурить – ну, не придурок? Че ему – своих дней мало?

Да, некстати. На всякий случай спросил:

– А кто он? Что за человек?

– Да не поймешь, – с досадой отозвался Васек. – Интеллигентик какой-то. Худенький, длинноногий… Заморыш…

…Заморыш… За – Морыш… Дурацкое совпадение – созвучие… Но стало как-то не по себе. За-Морыш… Тоже за Мором охотится… Конкурент… И что за чушь в голову лезет?

– Борь, ты че? Ты где вообще?

Я очнулся – Васек теребил меня за рукав.

– Все в порядке, друг. Хорошо, что предупредил. Теперь давай так: если вдруг что – сразу мне скидывай сообщение – мол, напарник со мной. Чтобы я знал, ехать мне или нет – в смысле, ночью.

Я прошел к себе. На столе лежала записка – большими буквами на белом листе: «Боря, как придешь, зайди ко мне». Киприадис. Что ему, интересно, вдруг понадобилось? В последнее время он очень странно посматривал на меня, точно знал что-то, а может, догадывался. Вопрос только – о чем? По пути в его кабинет я наткнулся на лысого Борова – того, что тогда, осенью, презрительно щурился, на меня глядя. Я с тех пор несколько раз видел его с Киприадисом; какие-то дела у них были. Боров важно прошагал мимо, якобы не заметив меня; а я толкнул тяжелую дверь, кивнул секретарше, вошел. Киприадис стоял у окна; повернулся, увидел, разулыбался, точно я – его горячо любимый родственник. И пошел вещать; я слушал, кивал, потом сел записывать. В принципе, ничего интересного – опять какое-то благотворительное сборище в пользу русскоязычных соотечественников; надо поднять побольше денег – само собой; обзвони, Боря, тех, кто с нами уже сотрудничал… Съезди, Боря, к некоторым, особо важным… Может, из твоих знакомых кто-нибудь… Словом, все как обычно. Только вот глаза… Не нравились мне его глаза – слишком пристально он наблюдал за мной; что-то знал – наверняка, точно. Что? Краем уха я слушал его разглагольствования; просчитывал внутри – о чем проведал, хитроумная сволочь? Вдруг донеслось:

– …Разумеется, все понимают, что это – утопия, но…

…Утопия. «Утопия». Опять. Случайно он это сказал? Или намекает? Знает что-то? Или нет?..

– Боря, ты меня слушаешь? – раздраженно прервал поток своих рассуждений Киприадис.

– Конечно, конечно, – с готовностью отозвался я. – Про «Утопию» что-то говорили…

– Боря, я про утопию минут пять назад говорил, – он досадливо махнул рукой. – Конечно, помощь абсолютно всем – это утопия, и мы это понимаем – вот что ты должен донести до наших спонсоров. Но сама возможность оказать содействие хотя бы сотне человек должна вызвать адекватную реакцию тех, к кому мы обращаемся. Понял?

Ага, понял. Нечистая совесть – вот что это было. Какая «Утопия»? Ему надо деньжат срубить. А как же книжки? Я, кстати, часто этим вопросом задавался. Что же – Киприадис не знает о том, что прямо под носом осталось еще много тысяч долларов – только возьми? Или знает, но боится дальше тащить? Или, что наиболее вероятно, снял сливки в виде первых изданий, а мелочевка его не интересует? Да, похоже, так. Я еще послушал его, покивал, взял список телефонов нужных товарищей – пардон, господ, – и пошел звонить. Но первая же попытка полностью выбила из рабочего настроя. На том конце трубку сняла девушка и хорошо поставленным голосом сообщила:

– Акционерное общество «МОР», добрый день…

Я молча повесил трубку. Он преследовал меня – это было очевидно, не нуждалось в доказательствах. По пятам шел за мной Томас Мор, автор «Утопии»; нагонял; со всех сторон тянулся ко мне; везде находил. Рекламными плакатами про отдых на Средиземном море; листовками сектантов на Арбате – про церковь мормонов; газетной статьей про сицилийскую Каморру – только он и был вокруг, нагло играя своим именем; прятал остальное, тыкал меня, как щенка, носом: вот он, смотри – вот он, вот же – видишь? Хотелось заткнуть уши, закрыть глаза; но в центре спинного мозга тяжело пульсировало: не выйдет! Бесполезно! Как будто чего-то ждал он от меня, требовал – и хотелось мне понять, чего именно – чтобы ни в коем случае этого не делать. Если я был Мором в какой-то жизни – параллельной, прошлой, не важно – стоит ли соотносить с этим фактом жизнь нынешнюю? А – если я, хоть убей, не верю во множественные миры – что-нибудь изменится?

Я открыл окно, закурил. Стало легче. В конце концов, что я теряю? Ничего, если подумать. Достану Климову эту лувенскую «Утопию», получу свои деньги – немалые, между прочим, если поторговаться, как следует. Даже – вдруг мелькнуло надеждой – может, и наваждения пройдут, если я своими руками возьму это первое издание, которое – не исключено – и сам Мор держал в руках.

Он мешал – этот непонятный Мор. Мешал дышать, думать; жить мешал. Видения – про лондонский мост, про монастырь и монаха – точно сорняки, разрослись в мозгу; я ведь до сих пор их помнил – наизусть, до пауз…

Комментатор – умница, но и он не разобрался, потому и приплел эту муть голубую про переселение душ и параллельные миры. А я бывал во всех этих «мирах» не раз – ветеран винта и глюка. Так чего же боюсь?

Понимание пришло внезапно: сумасшествие – вот что было страшно. Стать не сознающей себя диковиной, Томасом Мором или крокодилом Данди.

Резкий порыв ветра зацепил штору; она вырвалась из окна, прикинулась флагом. Где-то грохотнуло – гроза. Из учебника – в начале мая… Я выбросил сигарету, закрыл окно. Решил.

Я достану для Кинг-Конга первое издание «Утопии». Заодно проверю мистическую версию Комментатора. Если Томас Мор – это я, значит, я должен узнать эту книгу. Именно эту – Лувен, тысяча пятьсот шестнадцатый год.

Только сначала я, пожалуй, попробую эту «Утопию» почитать. Она, между прочим, была у нас в списке обязательной литературы – по-моему, курсе на втором. Но тогда социалисты-утописты прошли как-то мимо. Или нет? Я никак не мог вспомнить – читал ли я Мора в институте? Интересно, почему?

* * *

…Проснулся весь в холодном поту, с адской болью в затылке. Лежал – минуту, другую – восстанавливал приснившийся кошмар. Так… Была какая-то крупа – рис? Нет, мелкая… Манка – точно! В мешке… Да. Много манной крупы в сером мешке. Я заглядываю туда – и чувствую (или – вижу?): внутри полно жучков. Начинаю пересыпать манку из стороны в сторону, трясу мешок – а их нет. Тогда я сажусь и просто смотрю. И через какое-то время манка начинает шевелиться. Жучки! Они внутри. Черная копошащаяся масса, тьма, бездна…

…Дурной, бездарный совершенно день. Специально отгул взял, пять магазинов обежал в поисках Мора – нашел, наконец. Улегся на диван, начал читать. После первых двух страниц уснул; потом проснулся, заставил себя просмотреть до конца, изредка вникая в содержание. Ничего. Сюжета нет, героев нет, один марксизм-ленинизм.

И что – эту лабуду я написал?

Запомнились из «Утопии» только золотые унитазы. Нехитрая мысль – унизить золото – наверное, казалась свежей когда-то – веке в шестнадцатом. А остальное? Подумал вдруг: а кем я мог бы стать в этой утопии, в этом идеальном до блеска обществе? А – Киприадис? Или, например, Климов? А – сам Комментатор? Никто из нас туда не вписывался. Ни при каких условиях. Хотя – нет, вру. Киприадис, думаю, мог бы и приспособиться. Стал бы этим… Сифогрантом… Большим начальником. А я – скорей всего, так и остался бы вечным изгоем. А, может, наоборот – сделался бы ученым, изобрел бы… что-нибудь. Да ну, бред.

Всеобщее равенство и братство, коммунистический зоопарк; все ходят строем, в одинаковых лохмотьях – и счастливы. Спасибо, уже видели. Дважды. Сначала – в нежном пионерском детстве; потом – на зоне. В первый раз это называлось Артек; во второй – Краслаг.

И Комментатор всерьез считал, что автор этой зануди – мой двойник? Или я, но где-то в другой реальности, по соседству? Или – в будущем? Короче, неважно. Понятно, что роднит меня с давно почившим англичашкой: он явно употреблял сильнодействующий галлюциноген. Не винт, конечно, но – похожий. Бредовые подробности и мелкие детали грядущей победы коммунизма могут явиться исключительно на приходе. А овцы, поедающие людей, – на отходняке. По-другому никак. Надо подниматься и ехать к Климову. Уточнять цену.

По пути к метро увидел на въезде во двор: столкнулись машины – как в анекдоте: старый «жигуль» и навороченный «мерс». Из «жигуля» вылез водила, то ли чеченец, то ли ингуш. Шел покорно, уже понял, что будут бить. Навстречу неслись «пострадавшие» – по-моему, с бейсбольными битами. Остановился – встрять, что ли? А то ведь хана «лицу кавказской национальности»… Передумал. Вспомнил вчерашний сюжет из ящика: чеченские боевики – пленные солдаты – отрезанные головы… И – пошел дальше. Разберутся без меня.

…Нервничал Кинг-Конг – или показалось? Говорил, как всегда – отрывисто, кратко, – команды отдавал; но все время потирал пальцами правой руки – левую – точно пытался что-то смыть – но не мог. Глаза блестели – но, может, от жадности? Вспыхнули внутри зрачков радужные искры – как только понял он, что я согласен, что «Утопия» будет у него – когда? Ну, на днях будет. Ты уверен, Боря? Да я-то уверен, только… Только – что? Договаривай. Сначала о цене. Что значит – «о цене»? Тебе мало двадцати? Мало. Этой книге аукционная цена – триста-четыреста. Даже если ты ее на «Сотбис» не выставишь – все равно ведь слупишь не меньше двухсот. Двадцать от двухсот – десять процентов. Столько посредники получают, а я – в общем-то, собственник.

Тут Климов рассмеялся – фальшиво, зло.

– Ты, Боря, не собственник. Ты – вор. Книжный вор. Кто тебе напел про такую цену – не знаю и выяснять не буду. Максимум – тридцать пять: вот все, что ты получишь. Не устраивает – ищи покупателя. Найдешь – с меня коньяк.

Блефовал он? Разводил меня? Или нет? Надо было понять, почувствовать, прокачать его, а на меня словно столбняк нашел. Смог только плечами пожать и развернуться – ухожу, мол. Но – этого нехитрого жеста хватило.

– Пятьдесят, – раздалось в спину, – и это щедро, Боря.

Я развернулся, подошел к Климову почти вплотную, глянул в упор:

– Ты что же, Миша, за лоха меня считаешь? Сотка – минимум.

Он усмехнулся – на этот раз почти ласково.

– Дурак ты, Боренька. Ты думаешь, я о себе пекусь, о своих деньгах? За тебя ведь переживаю… Книжка дорогая – согласен; а ты и обрадовался. Решил – счастье привалило. А не думал, что за эту книжку и убить могут? Триста, как ты говоришь, тысяч – не шутка. Хотя она на самом деле стоит не больше той сотки, что ты просишь.

– Не понял, Миша, – искренне удивился я. – Ты угрожаешь мне, что ли?

Эта мысль меня развеселила ужасно. Но Кинг-Конг посерьезнел, вздохнул:

– Непроходимый идиот! Как только ты сунешься куда-нибудь с лувенской «Утопией», тут же вся тусовка будет в курсе, что продает Горелов и за какую цену. Меня ты знаешь – я книгу взял – и никто ни сном, ни духом… А остальные? Подумай, Боря. Может, Новиков промолчит? Или ты думаешь, что он у тебя ее и купит? Нет. У него таких денег нет, что ты просишь.

Это был серьезный удар. Я и не догадывался, что Климову известно о других моих «заказчиках». А Новиков считался из них самым крупным. Кстати, в главном Климов прав – никто, кроме него, столько не заплатит.

– Семьдесят пять – и договорились, – предложил я.

Климов кисло скривился:

– Пятьдесят, Боря. И то – из хорошего к тебе отношения. Привози.

Вышел, не простившись. Ладно, поглядим. Сначала надо найти ее в хранилище. А потом буду думать. Может, все-таки и не отдам ее Кинг-Конгу.

И – куда теперь? Что за вопрос? К Алику. Давно уже не вмазывался. Похоже, время пришло.

Глава 9. Безумие

Май 1995 года.

…Резкий ветер в лицо; острые капли – дождь, это дождь. Я ускорил шаг, запахнул пальто, поднял воротник на ходу. Ночь со своими звуками, безмолвием, с холодом, тьмой накрыла меня; сделала невидимым, неузнаваемым. Фонари не горели – шел ощупью, пробирался чужими опасными дворами к метро – полночь; еще час будут летать под землей поезда. Надо было спешить.

Хорошо, что Алика не было дома – обошлось без разговоров; его жена сначала долго не открывала дверь, потом разглядела – свои; извинилась: мол, с тех пор, как война, к ним то и дело ходила милиция, потом Алик дал кому-то взятку – оставили в покое. Молча провела меня на кухню, оставила там. В соседней комнате бормотал дед – ничего, пусть; не мешал, под руку не лез. Жгут – игла – вена – и через несколько минут, а может, и час я шагал по второй Владимирской за «Утопией». Где-то заныла сирена «скорой», в подворотне тосковала кошка, из открытого окна машины выплеснулась модная песенка с тупым припевом.

У ночной столицы – своя музыка, свой оркестр; не скажу за другие города, а в Москве ночь – это блюз; странная, не замолкающая импровизация, хрип и стон; расстроенный рояль и голосящий саксофон.

Прибавил ходу – вот и метро. Яркий свет – прикрыл глаза после уличной темноты; почти никого в вагоне. Кроме меня, всего двое: спящий мужик и молодой парень с гитарой в чехле. Шоссе энтузиастов, до Третьяковской. Там пересадка – и по рыжей ветке до Ботанического сада. Сколько остановок? Сначала пять, потом – еще восемь. На каждую – три минуты примерно. Сколько же? А, тридцать девять минут…

Руки слегка дрожали – холодно; голова была ясной; удивительно ясной, свежей. Нервы, до предела натянутые, обнажены, отзывались на каждую мысль; звенели внутри меня. Поезд мчался, летел. В открытые форточки врывался ветер. Сквозь стекла – черный тоннель – и как будто лица; они расплющивались с той стороны окна: неживые глаза равнодушно смотрели, не видя. Метро было населено призраками – они выли, подражая паровозным гудкам; они провожали меня на дело; весело скалились, подбадривали, подмигивали. Радугой переливалась в тусклом свете схема линий: серое переплеталось с бордовым и зеленым; потом убегало вверх и падало вниз. Вот и конечная – Третьяковка – вышел. Быстрей, еще, лестница вверх – и тут же – вниз. И снова платформа, грохот колес, вагон. Торопиться надо, только бы успеть; я не мог усидеть на месте – вскочил, подошел к двери – нет, совсем рано; только Проспект Мира. Сел снова. Осторожно, двери закрываются – ага, поехали – наконец-то! Скорей, скорей – минуты наскакивали друг на друга, следующая глотала предыдущую – жадно, давясь. Ботанический сад – на выход. Я бежал вверх по эскалатору – мне казалось, он стоит. Полуспящая тетка в будке не останавливала меня, и никого вокруг не было, только я один. Вышел на улицу – бегом, через дорогу; завизжала машина – я и не увидел ее; водила открыл дверь, сигналя вдогонку изо всех сил. Я не обернулся даже – бежал. Торопиться, надо торопиться. Стучало сердце, перебирали асфальт ноги – задыхался – бежал.

Фонари не горели, у входа валялся мусор; поднялся по ступеням крыльца – открыто; вошел – второй этаж, дальше по коридору – хранилище. Нащупал в кармане ключи, перевел дух и – остановился. За Васькиным столом, в его старом неудобном кресле сидел кто-то другой. Охранник – та же форма; но – другой. В очках, что-то читал – настольная лампа выхватывала край газеты и белые пальцы с длинными ногтями. Он поднял на меня глаза, сказал невозмутимо:

– Здравствуйте, Борис Николаевич.

Заметались мысли: кто такой? откуда знает? неужели мент? Текст оборвался жирной точкой – все, поймали.

На всякий случай ответил вежливо:

– Доброй ночи.

Он встал: высокий, худой. Молодой вроде. Лет… сколько же ему лет? Спросил:

– А где Василий?

– Сегодня я вместо него.

Он широко, не к месту, улыбнулся – обнажил два крупных зуба, боковые сверху.

– А вы, я вижу, за книгой пришли.

Он утверждал – не спрашивал. Стало быть, мент. Надо было понять, но голова кружилась, слова разбегались, как чапаевцы перед психической атакой. Спросил:

– За какой книгой? Вы о чем?

– За вашей. За той, что вы напишите. Только зря это все. Не получится.

– Что не получится?

– Ничего, Борис Николаевич. Ничего у вас не получится. Я бы вообще на вашем месте был осторожнее. Книга опасная.

– Да вы о чем? Какая книга?

– Всякая. Все они опасны. Согласитесь, автор не может выбрать читателя. Поэтому писать книгу все равно что давать пистолет ребенку. Или – метать бисер перед свиньями.

– Я не понимаю…

– Да тут и понимать не надо. Знаете, кто сказал про бисер? Христос. Он-то говорил – не писал. Один раз только начертил на песке несколько знаков, и то их никто не прочитал. А воплотить написанное – это вообще утопия. Ха-ха! Смешно получилось, да?

Из того, что он нес, я понял только одно слово – «утопия». Значит, не ошибся. Значит, по мою душу пришел гражданин начальник. Внезапно я воспрянул духом – ба, дурак! В смысле – он, мент, дурак. Надо было сначала дать мне возможность зайти в хранилище, вытащить книгу, а потом уже брать – теплого, с поличным. А тут… Во, идиоты. В каких питомниках их только делают? А этот – я внимательней пригляделся – вообще какой-то… Волосы белые, глаза… тоже какие-то белые. А, у него зрачков нет, одни белки. Никакой. Невыраженный.

Пока я думал, он смотрел на меня своими белками. Лыбился.

– Так вот, продолжим беседу. Вам запало в голову то, что нес старик Умберто. Не отнекивайтесь – я вас понимаю, еще как понимаю! Сказочник! Поэт! Маг и чародей! Певец Великой Книжной тайны! И вы теперь все время мысленно гоняете разговор туда-сюда и спрашиваете себя: а не попробовать ли? А вдруг – правда?.. Только, поверьте, зря. Ничего в мире не стоит того, чтобы быть записанным. И в воображении человеческом – ничего. Да и кто знает – может, и тайны-то никакой нет?.. Может – и жизни-то вашей нет, а? Как по-вашему, Борис Николаевич? Ведь она же не написана… А раз не написана, то и … фьють… нету…

Вспыхнуло, застучало, сиреной завыло внутри: Комментатор! Володя! Неужто – сдал? Я стоял соляным столбом, смотрел во все глаза на белесого этого опера, прикидывая: что еще он знает? А он потянулся к телефону, прогнусавил:

– Да ладно, не обращайте внимания. Вам-то, я думаю, только одно сейчас поможет…

– Эй, вы куда звонить собрались? – очнулся я.

– Как куда? В милицию, ясное дело…

Взял трубку, костлявым белым пальцем попал в отверстие, набрал – ноль… Аппарат послушно зашуршал… Я схватил его за руку:

– Эй, а ну, погоди…

…Он внезапно обмяк, стал оседать, проваливаться – белки закатились – захрипел… Плохо ему, что ли?

– Эй, ты чего? – я испугался, почти кричал. А он все хрипел, заваливался набок. Сведенные судорогой пальцы судорожно загребали воздух…

Врача, врача – срочно – плохо ему – приступ? Его ноготь намертво застрял в дыре телефона – пытался вытащить – и все не мог – долго, долго вытаскивал, чуть не сломал. Он затих, сполз на пол – наконец я вызвал «скорую» – в течение десяти минут будет, ждите; пощупал пульс – не нашел; начал делать массаж сердца – надо было искусственное дыхание, но никак не мог заставить себя; прикасаться было противно… На всякий случай обшарил карманы черной форменной куртки и штанов – где лекарство? Если сердечник, значит, с собой должен носить – не было. В ящиках стола – ничего. Минуты шли…

– Это больной? – толстая тетка в белом халате двумя руками схватила его за голову, оттянула веки, потрогала за шею. Обернулась к парню – медбрат? Санитар? Неважно… Сказала:

– Зря ехали, Петь. Пульса нет.

Раздраженно бросила в мою сторону:

– И че было вызывать? Не видно, что ль, – он уже остывать начал?

В голове проносились заманчивые картины: вот я бросаюсь на эту тушу, начинаю ее душить – она извивается, пробует визжать, захлебываясь. Не стал. Наоборот, очень ласково попросил:

– Девушка, вы все-таки заберите его – не здесь же оставлять человека…

Из внутреннего кармана пальто вынул деньги: две мятых десятки баков. Вложил в мясистую, потную ладонь. Баба смягчилась, пожала плечами:

– Ладно, увезем. Только чтобы завтра забрали – а то взяли моду: сгрузят труп, и валяется в морге. Можно подумать, что мест навалом… Петь, бери его.

Санитар послушно взвалил тело на плечи, понес. А я сел в кресло – старое, потертое, где полчаса назад сидел он – опер со слабым сердцем. Про себя отметил: шел воровать, а вместо этого – сел охранять… Но было муторно. Вроде не первый человек на моих глазах умер, а все равно не по себе. Достал сигарету: плевать на правила – здесь покурю. Затянулся – и вдруг услышал:

– Ну че, Борь, легче?

Поднял глаза. Передо мной стоял Васек. В руке – стакан с водой. Смотрел озабоченно.

– А ты здесь откуда? – спросил я.

– Борь, ты че? Я вообще-то дежурю сегодня.

– А тот, другой, как же?

– Ты че, гонишь, Борь? Какой другой? – удивился Васек.

– Который здесь был. Тоже в форме. Который умер – его «скорая» увезла…

– Боря, – Васек поставил стакан на стол, – ты бы это… Завязывал, что ли… Не было здесь никого. Только я. Ты пришел, по коридору бродил туда-сюда, потом я тебя поймал – вот в туалет сходил, воды тебе принес. Выпей, может, полегчает…

Я послушно взял стакан, выпил. Вода отдавала хлоркой и сортиром. Поднялся на негнущихся ногах.

– Мы же договорились, – сказал Васек. – Если кто вместо меня, я тебе скидываю сразу. Ты че, думал – я забыл? Борь! Ты куда, Борь?

Я махнул рукой и направился к хранилищу. Все, пора завязывать. Позади лес, впереди море. Смешно. Ей-Богу, смешно. Чего угодно ждал. А тут. Обычный глюк. Самый обычный. Отвык я уже, что ли? Думал, боялся новых провалов – туда, в черную воду Темзы, на острое копье Белого Тауэра, вглубь монастырского молчания. А всего делов… Охранник. Мертвый. Ерунда.

Дверь в хранилище я открыл машинально, нашел нужный сейф не сразу; он был скрыт стеллажами. Но я нашел. Я знал, где искать – Соловьев объяснил подробно: где именно, в какой стороне, под какими шкафами теоретически может быть сейф. И я нашел. Достал ключ… Но железный гробик дернулся дверцей мне навстречу, подался вперед…

…Пусто! Черт возьми, пусто! Ничего! В нужной ячейке – пыль. Мыльный пузырь – вместо последнего трофея! Лувен, 1516 год, первое издание «Утопии», ответ на мой главный вопрос – где все это? Где лебединая песня Чернокнижника, примерной стоимостью не меньше полумиллиона долларов? Жадные пальцы все пытались нашарить хоть что-то, но мерзкий ящик скалился пустотой. Книга исчезла.

Глава 10. Мольба

Май 1995 года.

Ночь. Ничего больше. Тьма. Над библиотекой, институтом, улицей Вильгельма Пика, над всей Москвой висела она. Безнадежно накрывала; как в саван, заворачивала, оглушала, ослепляла. Снаружи и внутри – чернота.

Сначала я просто шел – не разбирая куда, не думая, не глядя. Спускаться в метро смысла не было – закрылось; машину не поймаю – нет их, да и не хочу. Где-то там, прямо, потом правее, должна быть кольцевая; пойду по ней.

Не помню, сколько и как я шел; вроде изредка проезжали мимо машины; пару раз кто-то останавливался, предлагал подвезти – я отмахивался, отрицательно мотал головой; точно онемел, языка не было. До кольца все же дошел – только здесь горели фонари. Опять лил дождь – неровные желтые блики пьяно качались на мокром асфальте. Кольцо гудело, сигналило, ревело – машины пролетали мимо – я шел по обочине.

Кольцо вокруг города – опоясывало, стискивало; выхода наружу не было – только внутрь. Уроборос – змей, пожирающий свой хвост; символ вечности у египтян и, кажется, ацтеков.

Нет ни начала, ни конца, ни середины. Нет, не так: любая точка может быть выбрана как начало – или конец; и смерть может быть не концом и не началом даже, а – вполне вероятно – серединой… Это значит – я постиг суть вечности, понял то, что твердил многомудрый Комментатор: вечность – это великий произвол, пучок вероятностей – потому что ведь и идти-то можно в любую сторону… И поедать при этом свой собственный хвост…

И я смеялся.

Каждый из нас жрет самого себя: кого-то заедает совесть, кого-то гордость – чаще, бывает, жрут других, наслаждаясь болью и мерзостью; иногда жмурясь и хихикая; а есть и такие, как я – всю жизнь кусают самих себя за задницу, подгоняют, торопят… Вот и весь символ – дурацкий, если уж прямо говорить; банальный даже – так, ни о чем…

Ветер раздувал полы пальто – застегнуться? Нет, не стану. Шел дальше. Слышал, как тормозят машины – злобно радовался, представлял, как внезапно выныривает из тьмы моя спина – и водила думает, что у него «белка», что ему все это кажется и быть такого не может, но все же тормозит, давит изо всех сил на педаль. А метров через двадцать ему станет не по себе – вздрогнет: что это было? И будет рассказывать своей тупой телке или друзьям-гидроцефалам про «призрак МКАДа»…

Дождь все шел – мелкий, выматывающий; капли катились по лицу, сползали за шиворот; я шагал по обочине – вперед.

Книги не было. Я не узнал ответ. И теперь уже – не узнаю. Не пойму. Шанс уцелеть между пыточными колесами времени вырвали из рук, увели из-под носа. Тьма металась – в голове, в сердце, пробирала до костей; я ли это шел – или другой? Здесь – или где-то? Сейчас – или вчера, а может – завтра? Да и шел ли? Может – стоял на одном месте? А может, уже и не стоял даже, а валялся, сбитый грузовиком, на асфальте?

И я думал. Если я существую в двух Вселенных одновременно, если сливаются вчера и завтра, значит – можно умирать? Ведь я умираю только здесь – а там остаюсь. А это значит – никакой раздвоенности; никаких видений. После смерти я буду целый – там. Но где? И я ли это буду? Я вглядывался в тьму – и видел там Другого; он шел рядом со мной, размахивал руками, что-то говорил; в таком же пальто, как у меня, и в дурацком черном берете; он бросался почти под колеса. Он был похож на меня, но – не я, не я! Черное пламя бушевало в мозгу; казалось, что ничего больше нет – нигде; только кольцо, шум моторов, дождь и – тьма. Я затыкал уши – не хотел слушать мысли; закрывал глаза – не хотел видеть; я стирал слова в своей голове; я пробивал в ней дыру – чтобы сквозь нее уходили слова.

И я пел. Первый концерт Шнитке. То место, которое одно и можно петь – а кроме него, там только собачий вой, скрип дверей, гниль ржавого железа. Та-да-да-да… Та-да-да-да… Живая середина – небольшой кусок, маленький совсем – это и есть – безумие. Намеком, отголоском, почти неслышно сначала, вползает Идея внутрь мозжечка; дает ростки. Глухо, пасмурно, упорно – цепляется корнями за мозговые извилины, обвивает их, срастается с ними. Ты и не догадываешься пока – а она уже угнездилась, уже засела. И вдруг – внезапно – дала о себе знать фальшивой нотой; чересчур громким смехом – или, наоборот, непонятными слезами, истерикой. И ты пытаешься ее остановить, поймать, задержать – и не можешь, никак не можешь; и не сможешь уже; потому что скользким желе растечется у тебя между пальцев; тревожной веной дрогнет на сгибе – и все больше делается фальшивых нот; все чаще прорываются они – яростью, болью; трескается привычная маска, из-под нее проглядывает дьявол. Сумасшедших считали одержимыми – зря! Это не бес, нет, не бес – это Другой; это Другому мало места – там, во вчера или завтра; это он лезет, заполняет собой мозг, съедает душу… И это понимание мелькнет удивительной, разрушающей красотой; у кого-то даже вызовет к жизни пару шедевров – стишки, картинки; а дальше – дальше окончательно снесет крышу – и громко, самоуверенно и нелепо грянет безумное танго.