Текст книги "Посмертная маска любви"
Автор книги: Светлана Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Так он плыл несколько минут, пока ему не показалось, что волны стали как будто круче. «Отмель», – догадался он и попробовал встать на ноги. Но ноги опять ушли вертикально вниз, его захлестнуло волной, вдоль тела скользили какие-то веревки, похожие на водоросли. Антон изо всех сил заработал руками, но на плечи тоже налипли водоросли, мешая двигаться. «Сети, это сети, – догадался он и обрадовался: – Значит, я на отмели…» Но ноги не могли нащупать твердое дно – под ними податливо расступалась холодная черная масса воды.
Он сделал еще несколько гребков, немея, руки отказывались подниматься, уставшие ноги не могли освободиться из плена. Чувство усталости и безразличия постепенно овладело им. Антон еще раз попытался освободиться от веревок, раздирая их руками, но его сразу же накрыла масса соленой воды, забившись в рот, в нос, в глаза. Отфыркиваясь, на несколько секунд его голова показалась над волнами, сделав последний глоток воздуха, а потом скрылась в черной толще воды и больше уже не появлялась на поверхности…
Утром на песке нашли аккуратно сложенную одежду, придавленную камнем, чтобы не унес ветер, а к обеду рыбаки и спасательная лодка вытащили сети. В них огромной безжизненной рыбой распласталось тело Антона Загорского.
Разбитая белая «волжанка» Артура Божко безобразной грудой железа высилась во дворе «моего» автосервиса.
Я заехал на работу, чтобы «полюбоваться» этим печальным зрелищем в надежде, что оно натолкнет меня на какую-нибудь очередную гениальную мысль. Около помятой консервной банки, очертаниями слабо напоминающей автомобиль, суетились механики, откручивая уцелевшие детали. Рядом, в углу, с приплюснутой мордой стоял разбитый «шевроле». Он ждал своей очереди. Подушки безопасности в нем сдулись, капот отъехал как-то странно вниз, лобовое стекло прогнулось и висело мятой простыней. В общем-то джип не очень сильно пострадал, но все же от былого великолепия престижной машины в нем осталось немного.
Последствия кратковременного тюремного заключения ничуть не сказались на моих подчиненных – разве что меньше стало шуток и мата в мастерской. Да и веселиться было не с чего – Артура хорошо знали как полномочного представителя близнецов. И его машина здесь часто ремонтировалась, и сам он был в курсе всех дел автосервиса. Он пользовался у моих подчиненных непререкаемым авторитетом, гораздо большим, чем я сам. Я был для них всего лишь подставной куклой, матрешкой, которую можно легко заменить любой другой деревяшкой…
Засунув руки в карманы и мрачно насвистывая похоронный марш, я меланхолически наблюдал за работой механиков. Они тихо переговаривались, не обращая на меня никакого внимания. Чего я ожидал от их работы – я сам не понимал. Может быть, рассчитывал, что они обнаружат следы злоумышленной порчи автомобиля и это натолкнет меня на какую-то идею? Впрочем, сама ситуация ДТП исключала всякую возможность неисправности – налицо была преступная халатность водителя «шевроле» или его злой умысел.
Я присел на старые шины в углу заваленного железом двора. Перед глазами все еще стояла кровавая картина – Артур, лежащий на мусорной куче, и черная змейка, медленно уползающая под горку картофельных очисток. Перед глазами вставало раздраженное, недовольное лицо Шурки – вряд ли такое выражение можно наблюдать у человека, заказавшего убийство своего лучшего друга. Впрочем, как мне казалось, для человека, который только что вытаскивал еще теплый труп лучшего друга и соратника, на его физиономии было слишком мало горя…
Помнится мне, когда в тот день за час до происшествия я заходил в клуб, «шевроле» спокойно стоял около заднего входа, и на него, кажется, никто не покушался. Но может быть, уже тогда за тонированными стеклами прятался коварный убийца… Может быть, он уже держал руку на ключе зажигания, и его нога нетерпеливо пробовала педаль газа, может быть, он уже ждал того мгновения, когда из-за поворота Крапивенского переулка покажется белая морда артуровской «Волги», и тогда он мгновенно вылетит навстречу, сметая все на своем пути блестящей семитонной махиной.
– …Если бы он не пытался вылезти, наверняка остался бы жив. – В мое сознание вторглись приглушенные голоса – это переговаривались между собой механики. – Скорость-то была небольшая, не успел еще джипец разогнаться на крутом повороте.
– Да-а, – подтвердил голос со знакомой хрипотцой – это вступил в разговор Толян. – Не смог Артур выскочить, секунды не хватило, ему бошку-то и смяло стойкой двери. А сидел бы на месте – максимум, ребра рулем поломало бы, но жив бы остался…
Тяжелый вздох сопровождал эту своеобразную поминальную молитву.
– И надо же, позавчера только я копался в его тачке, он просил меня опережение зажигания выставить, а теперь ему на том свете опережение зажигания до фонаря… – Колю, кажется, потянуло на философию. – Только триста кэмэ и успел проехать…
– А ты откуда знаешь, сколько?
– А я накануне трос спидометра подтягивал, запомнил…
Я навострил уши. Триста километров за сутки – куда же это Артур мотался в свой последний день? Что он делал, чем занимался, где был?.. Я тихо слинял с «работы» и отправился навестить жену Артура Божко. Триста километров за день – это слишком много даже для такого мегаполиса, как Москва. Не правда ли?
Очаровательная женщина с легкомысленными кудряшками на лбу старательно рыдала, припадая к моему плечу. Я знал, что вчера у нее с визитом побывали братья и обещали ей пожизненную материальную поддержку, так что в ее рыданиях мне почему-то чудилась твердая уверенность в завтрашнем дне. Я уже перестал доверять кому-либо, подозревая весь мир в криминальном сговоре. Почему бы и жене Артура в нем не поучаствовать?
– Это все из-за нее, – причитала вдова, аккуратно вытирая белоснежным платочком что-то в углу глаза. Предполагалось, что там должна была находиться положенная по ситуации слезинка. – Да-да, это все из-за этой суки…
– Из-за кого? – не понял я. – Кого вы имеете в виду?
– Из-за этой стервы, бывшей жены вашего Абалкина… Укокошила мужа, но этого ей показалось мало… Принялась за других…
У бедняги, кажется, все смешалось в голове – конечно, это вполне простительно. От горя, говорят, даже иногда сходят с ума.
– Вы, кажется, что-то путаете, – мягко прервал я ее. – Она погибла почти два месяца назад…
– Да? – Белоснежный узкий лобик под кудряшками недоуменно сморщился, а подчеркнуто красные губы нехотя разжались. – Ну все равно… Не она сама, так с ее подачи… И вообще, мне кажется, это вы что-то путаете… Я ее недавно видела в бутике Пако Рабанна. Я вообще редко ошибаюсь… Та же походка, та же стервозная ухмылочка – я ее и на том свете узнаю! Когда она пыталась вбить клин под моего Артура, я ее сразу предупредила, что выцарапаю ей ее паршивые глаза вот этими своими руками. – Пылкая вдова продемонстрировала мне свои длинные, как у китайского мандарина, покрытые черным лаком ногти. – Но она все-таки добралась до него!
Я тяжело вздохнул – что за адское занятие беседовать со слегка сдвинувшейся от горя и ревности женщиной!
Почему-то неприятно было слышать от нее об отношениях Артура с Ингой. Почему-то мне не хотелось верить ей. Маленький верткий Артур отличный парень был, конечно, – но «был»… А Инга… Царственно-прекрасная, великолепная Инга… Инга в серебристом платье с открытыми плечами, Инга в серебристом длинном авто – на ее лицо падают отсветы фар от встречных машин, – Инга в полумраке холодного вечера возле камина, Инга на огромной постели при зыбком свете ночника – длинное великолепное тело без малейшего изъяна, не тело, а идеальное представление о теле, – задыхающийся шепот, полузакрытые глаза, разметавшиеся по подушке волосы, и постоянным рефреном повторяющаяся фраза: «Не верь ничему плохому обо мне», фраза, звучавшая как завещание.
Даже Кэтрин, милая Кэтрин… Кэтрин, которая всегда рядом со мной, так, что протяни руку – и можно дотронуться до ее бархатной кожи, – даже она не может сравниться с Ней. Точнее, не может сравниться с моими воспоминаниями о Ней…
Не люблю, когда лапают грязными руками мою мечту. Если бы передо мной сидел мужчина, я бы просто набил ему морду. Но дама… Да еще и вдова друга… Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и твердо произнес:
– Боюсь, что вы ошибаетесь. Да, вы ошибаетесь. Примите мои искренние соболезнования, но вы ошибаетесь.
А куда мотался в последний день своей жизни Артур, она не знала…
Глава 11
Сто лет, казалось, я не видел свою подругу и чертовски по ней соскучился. Норд, по всей видимости, также разделял мои чувства – в этом вопросе мы с ним быстро спелись. Когда я целовал Кэтрин, Норд тяжело вздыхал, но тактично отводил глаза, демонстрируя свое непонимание, как можно заниматься подобными глупостями, вместо того чтобы отправиться на кухню и вдоволь насладиться моложавой курицей с прекрасными округлыми формами. Когда же Кэтрин ласково трепала его, теребя густую шесть, он влюбленно облизывал ее лицо огромным шершавым языком и мимоходом косил на меня влажными черными глазами. В его взгляде явственно читалось удовлетворение моим недовольно-ревнивым видом.
Черта с два я дам этой псине возможность отбивать у меня девушку! Посиди-ка ты, дружок, один, пока я буду заниматься устройством своей личной жизни, решил я и направился к Кэтрин с огромным букетом шевелящихся роз, еще влажных от брызг легкого дождя. Они пахли немного тревожно и вместе с тем радостно, предвещая волшебную ночь после долгой разлуки.
Кэтрин благодарно уткнула нос в розовые кущи и пробормотала через лепестки, шипы и стебли:
– Сегодня ты похож на влюбленного.
– Ты считаешь, что в этой роли я глупо выгляжу?
Она рассмеялась:
– Кому везет в любви, не везет во всем остальном… А мне сейчас позарез нужно везение!
Я нахмурился – Кэтрин не считала нужным вводить меня в курс своих дел, а сам я не лез, предпочитая кормиться недомолвками и намеками. Что ж, когда захочет, расскажет сама…
Под легким пеньюаром у нее оказалось великолепное загорелое тело и две белые полоски от купальника…
– Пока я занимался таким привычным для меня делом, как похороны очередного друга, ты, по-моему, времени не теряла, – с грустью произнес я, проводя пальцем по резкой границе загорелой кожи.
Кэтрин приподнялась на локте, насмешливо прищурила свои фиалковые глаза, глядя на мою обиженную физиономию.
– Это входит в мои профессиональные обязанности, Сержи. – Лукавые губы, еще красные и влажные от поцелуев, изогнулись в улыбке. – Это была самая малая и самая приятная часть моей работы. Вот за такие моменты я и люблю ее!
– А за что ты любишь меня? – мрачно выдавил я из себя. – Если, конечно, к твоим чувствам применимо такое расхожее понятие, как любовь.
– За то, что ты настоящий мужчина, из тех, кто не сует нос в чужие дела… Хотя, очевидно, тебе этого безумно хочется. Не так ли, Сержи?
Я промычал в ответ нечто утвердительное.
– И еще за то, что, если я тебя попрошу, ты не откажешься помочь даже в самом рискованном деле, – добавила она, лукаво поглядывая на меня. – Да, Сержи?
– Ну-у… Ну да, вообще-то…
– Я так и знала! – Кэтрин расслабленно вытянулась на кровати, закинув руки за голову. – Должно быть, твои слова означают согласие?
Я немедленно парировал:
– А твои, должно быть, означают просьбу?
– Да, означают, Сержи. – Кэтрин приподнялась на локте, и ее густые черные волосы упали на лицо. Глаза из-под полупрозрачной завесы смотрели ласково и требовательно. – Очень означают.
О, эти милые ошибки в русском языке! Хорошо, если бы Кэтрин никогда не научилась говорить как коренная москвичка, смягчая согласные и грубо акая, – тогда бы ее речь потеряла для меня львиную долю своего обаяния.
Я тяжело вздохнул. Куда мне еще лезть, в какие дебри международного криминала? Я и так уже вляпался по самые помидоры, как говорится… Пять трупов и впереди – неизвестность, что день грядущий нам готовит. Но просьба любимой женщины – закон.
– Что нужно делать? – уныло спросил я.
Перед глазами уже стояла картина: непроходимые подмосковные джунгли, тропические болота среднерусской полосы, тучи злобных комаров – и я с рейнджерской повязкой на голове и пулеметом на плече отправляюсь разнести к чертовой бабушке базу международного синдиката по торговле наркотиками. Вот я проползаю между кочками, утомленный, искусанный комарами, пью воду из лужицы, выслеживаю боевиков наркомафии, застигаю врасплох их боевой отряд и ураганным огнем своего пулемета уничтожаю превосходящие во много раз силы противника…
Но вот я ранен и, истекая кровью, с трудом отползаю в кусты. Кэтрин рыдает надо мной, перевязывая рану на голове своим бюстгальтером, порванным на мелкие кусочки. Она клянет себя за то, что попросила меня о помощи. Я шепчу последние слова: «Прощай, любимая», и ее плачущее лицо постепенно расплывается перед моими глазами. Сознание покидает меня, и я тихо испускаю дух под ближайшей елкой… Чертовски жалко себя!.. Если не ошибаюсь, это будет шестая по счету смерть в нашем коллективе…
– Ты должен всего-навсего пойти в баню. – До меня медленно, как до жирафа, доходили слова Кэтрин. – И положить вот эту штуку, куда я тебе скажу.
На ее ладони лежал какой-то небольшой черный кругляшок, по внешнему виду – колесико от детского самосвала с усиками.
– Что это за блямба? – Я повертел в руках колесико.
– Подслушивающее устройство. Жучок. – Кэтрин положила подбородок на мое плечо и вопросительно уставилась в лицо своими синими «прожекторами».
Я недоуменно молчал. Посещение бани как-то не вписывалось в образ действий бравого рейнджера. Не говоря уже о том, что банные прелести не входят в число удовольствий, коим я привержен. Не вижу ничего замечательного в том, чтобы сначала дать избить себя веником, а потом, рискуя подхватить воспаление легких, шлепнуться в ледяную воду и восторженно орать при этом, как будто тебя кастрируют. К тому же в парной всегда невыносимо жарко и полно голых мужиков неэстетичного вида. Вот женская баня – это я понимаю… Впрочем, я там не был.
– Я бы могла сама, – оправдывалась Кэтрин, – но, понимаешь, я женщина и в мужском обществе могу фигурировать только в определенном качестве…
– В каком? – глупо спросил я и тут же спохватился: – А, ну да… В этом качестве я тебя не пущу туда… Уж лучше я сам…
– Вот видишь. – Кэтрин с облегчением выдохнула. – Я знала, что ты согласишься…
– А зачем тебе это надо? – Лучше бы мне, конечно, не задавать подобных вопросов, но должен же я знать, за какую идею погибну во цвете лет.
Кэтрин посчитала мой вопрос закономерным и согласно кивнула:
– Понимаешь, завтра должна состояться встреча представителей американской мафии и кое-кого из местной братвы, как сейчас называет бандитов пресса. Будут обсуждаться условия транспортировки героина через нашу страну. Через вашу страну, – поправилась она и грустно улыбнулась. – Я так долго здесь работаю, что уже считаю Россию своей страной…
– Я понял, – оборвал я ее, показывая чудеса сообразительности, до которых далеко даже Норду. – И ты хочешь записать их базары на пленку…
– Да, ты очень догадлив, мой русский бой-френд. – Кэтрин осторожно провела пальцем по моей небритой щеке. – Это будет очень ценная информация. Если, конечно, ты сделаешь то, что я тебя прошу.
Я поднялся с постели и начал деловито натягивать рубашку. Нежности закончились, пора уже переходить к делу.
– Когда, где и как?
– Завтра, Калашниковские бани, Малахитовый зал, любой из столиков возле бассейна. Но, честно говоря, я плохо представляю, как тебе удастся туда проникнуть, – там должны в это время готовиться к важной встрече. Разве что через смежный Бирюзовый зал. – Кэтрин озабоченно нахмурила брови. Ее лицо стало жестким и сосредоточенным, как у ее отца на той семейной фотографии на книжной полке.
– Ладно, попробую прорваться, – вздохнул я. – Объясни-ка лучше, как эта штуковина крепится…
В шикарной обстановке Калашниковских бань я чувствовал себя глубоко посторонним человеком. В Бирюзовом зале все места, как назло, были забронированы, удалось взять билеты только в Изумрудный зал, на другом конце огромного железобетонного оздоровительного комплекса около МКАД.
Завернувшись в простыню, я уныло сидел на бортике бассейна, тупо уставившись в колыхавшуюся воду. Плавно разрезая смуглым телом голубую гладь, в воде резвился Ринат Максютов, который милостиво согласился разделить со мной адову муку, которая называется отчего-то «русская баня».
Однако Ринат, хотя и не был русским по рождению, по всей видимости, получал истинное наслаждение от водных процедур (причем за мой счет). Он нырял, проплывал под водой метров пять, потом появлялся около противоположного бортика, отфыркиваясь, как морж. От его бурных упражнений дробились отражения статуй в воде и билась о зеленую кафельную стенку мелкая голубая волна. Потягивая холодный джин-тоник, от которого страшно сводило зубы, я тупо размышлял, как мне попасть в Малахитовый зал, и мимоходом пытался оценить художественные и прочие достоинства полуодетых наяд, украшавших собой всю эту пошлую банную экзотику.
– Эй, над чем задумался, Серый? – крикнул мне Ринат. – Айда в парилку, у нас еще полчаса осталось.
– Не, давай уж ты без меня. Мои мозги не выдержат еще раз такого перепада температур и расплавятся, а они мне дороги как память.
– Эх ты, а еще любителем пара назвался… Ну тогда я пошел. – Ринат вылез из бассейна и, шлепая мокрыми пятками, направился в парилку.
– Слушай, Ринат, один вопрос есть. – Мне внезапно пришла в голову идея.
– Валяй!
По мосластой фигуре Рината стекали потоки воды, длинные прямые волосы черными сосульками облепили спину, тонкая шея, жилистая, как у старого петуха, была как будто сплетена из веревок. Я почему-то вспомнил, кто-то мне намекал, что Ринат из девушек и юношей предпочитает последних. Голубой, короче… Это, конечно, его личное дело, но интересно, врут или не врут? Узнать у него самого, что ли?
Но на эту скользкую тему разговор затевать было как-то неудобно, поэтому я ограничился следующим вопросом:
– Ты Артура когда в последний раз видел?
– Когда? – Угольные брови задумчиво сошлись на переносице, напоминая черную чайку. – Не помню… Недели две назад – он ко мне в мастерскую забегал.
– А что ты думаешь о его гибели?
– Что думаю? – Ринат недоуменно пожал плечами. – Думаю, не повезло парню. А что такое?
– А вообще, что ты думаешь? Ну, про Сашку, про Эдика, про Колю?
– Что я могу думать? – нахмурился Ринат. – Всякому свой черед… Как говорится – каждому овощу свой сезон. И вообще, кончай, Серый, мне настроение портить своими дурацкими вопросами. Радуйся, пока твоя очередь не подошла! Я же радуюсь!
– Оно и видно… А я не могу, – вздохнул я и сказал: – Ну, ты идешь в парилку?
– Да, сейчас. – Ринат отжал свои длинные волосы, как выкручивают полотенце при стирке, и попросил: – Ты пока пивка возьми в баре, о’кей?
– Ладно. – Я нехотя поднялся.
Момент для действий казался подходящим, тянуть дальше с заданием Кэтрин было невозможно.
Когда Ринат скрылся за дверью парилки, я вышел в холл, где находились стойка бара и пара столиков. Там можно было узнать, как пройти в Малахитовый зал.
Бармен популярно описал мне дорогу, указывая куда-то в глубину здания острым ножом, которым он только что строгал лимон. Это был противный тип с масленым взглядом черных трусливо бегающих глаз. Жучок больно врезался в мою ладонь – с такой силой я сжимал его, давая выход своему внутреннему напряжению.
Примерно полчаса я добросовестно плутал по коридорам и лестницам. Какой идиот придумал такое количество закоулков, коридорчиков и ответвлений, раздевалок, барных стоек, бассейнов, парилок и саун, тренажерных залов и соляриев, массажных кабинетов и парикмахерских? Хорошо еще, что народу было немного в связи с ранним временем, и я не так сильно мозолил чужие глаза.
Наконец я попал в Малахитовый зал. Мне бы ни за что не догадаться, что он Малахитовый, несмотря на художественно выполненные зеленые разводы на стенках и на наяд в тогах бутылочного цвета около журчащего фонтана в углу. Но на глаза попались прекрасно сервированные столики около мраморного бассейна – очевидно, здесь уже все было готово к приему дорогих гостей.
Прилепить жучок под крышку центрального стола оказалось делом нескольких секунд, и через мгновение, пулей вылетев из Малахитового зала, с колотящимся сердцем я спешил по коридорам в обратном направлении. В этот момент мне, пожалуй, впервые неожиданно пришла в голову разумная мысль о том, что, увы, я не гожусь в шпионы. Ну не доставляет мне удовольствия подобная работа!
Однако задание было выполнено, миссия закончена, можно было сматывать удочки. А Кэтрин, думал я, наверное, сидит сейчас где-то неподалеку и настраивает свой приемник, готовясь записывать переговоры.
Рината в Бирюзовом зале я не нашел – наше время закончилось, и он, очевидно, уже отправился восвояси, удивляясь, куда это я запропастился. Бедолага, не дождался обещанного пива!
Когда я выходил из одной парилки в другую (в ту, которая находится непосредственно на улицах нашего города в разгар летнего сезона), уже начался съезд важных гостей. Я понял это по тому, как быстро меня выпроводили на улицу предупредительные ребята с коротким ежиком на голове и массивными челюстями жвачных животных. Карманы их брюк подозрительно оттопыривались. На стоянке около входа блестели лаком новенькие иномарки с бронированными фарами, пухлые по последней моде, как щеки шестимесячного младенца. Мое внимание привлек огромный зеленый джип, носом стыдливо уткнувшийся в стенку дома. Он напомнил мне очертания одной знакомой тачки, немолодой, но еще очень и очень даже ничего, имевшей одновременно двух спутников жизни, таких же широких, как и ее толстый зад, и превратившейся недавно в груду искореженного железа. «Быстро же близнецы купили себе новую колымагу», – удивился я и поскорее слинял огородами, то и дело ожидая, что за моей спиной раздастся пистолетный выстрел. Если честно, я чувствовал себя дураком. Ну и втянула меня Кэтрин в передрягу, спасибо ей за это огромное!..
Мое отвратительное настроение усилила маленькая неприятность – второй день я не мог найти свою любимую зажигалку, подарок знакомого мичмана из Находки. Прелестная была вещица – в форме дракона. Если щелкнуть его хвостом, то из зубастой пасти вырывалось пламя. Мелочь, конечно, но почему-то к мелочам особенно привыкаешь. Самое разумное объяснение, которое я мог себе придумать, – выронил зажигалку в бане, когда раздевался. Или ее свистнули у меня. Сомнения мучали меня – очень уж солидное это заведение, Калашниковские бани, мелочь по карманам небось не тырят. Можно было, конечно, вернуться и поспрашивать у персонала, но инстинкт самосохранения удерживал меня от этого шага.
Вечером после своих банных похождений я позвонил Кэтрин и голосом человека, который только что совершил нечеловеческой силы подвиг, осведомился:
– Ну как?
Я ожидал признания, восхищения, изумленных возгласов, падения ниц, целования стоп и восторженных молитв.
– Никак, – обрубила Кэтрин. Ее голос был как никогда мрачен.
Я удивился:
– Что произошло?
– Ровным счетом ничего. – Речь Кэтрин звучала холодно и зло, как будто я был в чем-то виноват. – Штатная проверка места встречи… Выдрали с мясом и выкинули, наверное.
Я расстроился. Мой героизм вышел пшиком.
– Но ты не расстраивайся. – Голос Кэтрин смягчился. – Я сама виновата, могла бы это предположить… Но ничего, так просто они от нас не уйдут. Вчерашняя встреча все равно не состоялась, кто-то важный не смог вылететь из Штатов из-за урагана Паулина, и, я надеюсь, у нас еще будет шанс взять этих типов на диктофон…
«У нас» – вот что меня насторожило. «У нас» – это означало новый раунд борьбы с международной наркомафией. А если мы продули первый бой, то на какой успех можно рассчитывать еще? Нет, это дружное «у нас» приводило меня в уныние.
Между всеми этими событиями я продолжал выяснять, чем занимался Артур в последний день своей жизни. Из наших в тот день его не видел никто. Впрочем, наших-то осталось всего ничего – Слава Гофман, Ринат, Игорь Копелян и я. Да, еще Антошка Загорский, его я пока не видел. И все ребята клятвенно заверяли меня, что с Артуром сто лет не встречались. Естественно, автоматически исключались близнецы, Слава Толенков и я, как непосредственные участники событий. Конечно, это не снимало с братьев Палей моих личных подозрений в их причастности к смертям друзей. Доказательств у меня не было, но не следователь же я, в самом деле!
Телефон Загорского отозвался надтреснутым голосом столетней бабули. Она надсадно горланила в трубку, стараясь перекричать собственную глухоту:
– Але, але, хто это? Это хто?
На все мои вопросы об Антошке трубка подозрительно скрипела: «Кто это?» – и это были самые членораздельные слова из тех, что удалось от нее услышать. Порученное мне дело требовало личного контакта, и поэтому я не медля отправился к черту на кулички, в Медведково, где и обитал наш гигант мысли Загорский вместе со своей мамой и престарелой бабушкой.
– Отдыхает Антошка-то… В Сочах он… Уж скоро вернется, через неделю приходи, – залпом выпалила столетняя бабулька, подозрительно разглядывая меня в щелку, образованную дверной цепочкой.
– Бабушка, а скажите, никто дня три назад к Антону не заходил? – спросил я для очистки совести. Добиться положительного результата у старушки, которая еще недавно, с десяток лет назад, выглядела деятельной и вполне разумной пожилой леди, казалось нереальным.
– Нету Антошки, тебе говорю, – стояла на своем бабка.
– Да я понимаю. – Я тщетно старался не раздражаться. – Друг к нему не заходил, не помните?
– Друг? Какой друг? А хто тебе нужен?
– Артур. Артур Божко…
– Нет у нас такого!
– Ну, может, помните, такой кудрявый, шустрый такой… Три дня назад… Был он у вас? Ну, помните?..
– А, помню, помню, – оживилась старушка. – Был здесь друг его, к Антошке приходил… И что это наш Тошка вдруг всем понадобился?.. А ты чё же, тоже за чемоданом приехал?
– За чемоданом? – Я удивился.
– Так вот, ключей от дома у меня нет, – не замечая моего изумления, продолжала бабка. – Отдала я их твоему другу, обещал занести вечером. Ищи-свищи его теперь!..
Я старательно переваривал полученные сведения. Шарики в моей черепушке вращались медленно, но верно.
– И чё это Колька свой чемодан в нашем доме хранит? – как будто сама с собой продолжала беседовать старушка. – Чё ему, своей квартиры мало? Ходют теперь, все звонки оборвали…
– Кольки Ломакина чемодан? – До меня доходило очень туго.
– Его, его… Антошка, как уезжал в Сочи, наказал мне ключи от дома ему отдать, чтобы вещи он свои забрал. Я и выдала их вашему Кольке… А он, поганец эдакий, не несет. Вот уж всыплю этому паршивцу! И не посмотрю ни на что! Я его еще пацаненком помню, в коротких штанишках бегал…
– Вы же сказали, что вы ключи Артуру отдали. – Я постепенно начал терять нить разговора.
– Не, не путай меня, Кольке же! Кудрявый такой!
– Да нет, бабушка, кудрявый – это Артур Божко. А Коля Ломакин, наоборот, высокий такой, с небольшой лысиной… Был…
– О-ой, – вздохнула бабка, светя на меня водянисто-голубым глазом из дверной щели. – Не знаю, запутал ты меня совсем. Короче, нет у меня ничего, сами меж собой разбирайтесь. Вот Антошка вернется, с ним выясняй. А я знать ничего не знаю…
Еще битых полчаса я старательно выспрашивал, где находится родовое поместье семьи Загорских и как туда можно проехать, а еще через час уже сидел в дальней электричке, грыз чебурек, источавший пронзительный запах жареных котят, и тупо размышлял над полученными от бабушки Антона сведениями.
К исходу двухчасовой поездки они кое-как систематизировались и утрамбовались в моем мозгу.
Итак, в последний день своей жизни Артур взял у бабки Загорского ключи и отправился за чемоданом, будто бы принадлежащим Кольке, если я правильно понял старушку (такое впечатление, что все люди для нее были на одно лицо). Бабуля поведала, что внучек ее, ныне блаженствующий на берегу Понта Эвксинского, просил выдать ключи лично Ломакину по первому его требованию, что она и сделала ничтоже сумняшеся, вручив их Артуру. Вот и доверяй после этого таким божьим одуванчикам собственные тайны…
Теперь ясно, откуда на спидометре артуровской «Волги» появились лишние триста километров! В последний день своей жизни Артур катался в Воробьянку, за чемоданом Ломакина. Интересно, знал ли он о существовании кейса до посещения квартиры Загорских или догадался об этом после слов словоохотливой бабушки? И что в кейсе было такого важного, что Артур, не раздумывая, помчался за ним в такую даль?
Точно помню, что, когда я подбежал к «Волге» сразу же после столкновения, там уже не было никакого чемодана. Близнецы взять его не могли – мы оказались возле машины одновременно. Толенков? Или кто-то из охраны, например, Шершавый? Нет, эти типы, кажется, настолько послушны своим главарям, что вряд ли осмелились бы заныкать без них что-либо важное. Хотя… Что я могу знать об игре, которую ведет каждый из них? Хотя бы Толенков… Тихий-тихий такой, а в тихом омуте, как известно…
Я шел по узкой тропинке, которая вилась по густому лесу, темному и молчаливому, как будто притаившемуся от моих шагов. Косые лучи солнца с трудом проникали сквозь плотную завесу еловых шатров, мох мягко пружинил под ногами, и то и дело около пней мелькали жизнерадостные шляпки развесистых мухоморов.
Дом Загорских я нашел быстро по особой примете, сообщенной мне старушкой, – черной, расщепленной надвое молнией березе. Это было ветхое сооружение с подслеповатыми окнами и заброшенным яблоневым садом. По крайней мере снаружи создавалось впечатление, что здесь никто не жил.
Я перепрыгнул через покосившийся забор и прошел по заросшей дорожке к дому. Скрипучая щелястая дверь послушно отворилась от легкого прикосновения. Сорванный ржавый замок болтался на щеколде. Оглянувшись, я вошел в сени. В нос ударил густой дух нежилого деревенского дома – пахло мышами, сенной трухой и как будто бы гнилой картошкой.
– Эй, есть тут кто? – крикнул я, осторожно ступая по рассохшимся половицам.
На мое приветствие дом отозвался мышиным шорохом и скрипом.
Я вошел в комнату. После яркого света глаза с трудом привыкали к темноте. Лучи солнца едва пробивались в крошечные, не более носового платка, окна. Толстый слой махровой паутины облепил углы. Я споткнулся и чуть не растянулся на полу – около печки были рассыпаны дрова, целая охапка. Какие-то ржавые кастрюли и чайники, незатейливая кухонная утварь, старые вещи, рухлядь – все валялось в живописном беспорядке. Странно, ведь огород около дома выглядит прополотым, ставни на окнах целы, значит, здесь бывают, здесь живут, почему же такой беспорядок в доме?..
