Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"
Автор книги: Светлана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Мне тоже прилетело. Сухой, официальный звонок из академии, будто лезвие, медленно входящее под рёбра. Беседа с ректором. Я уже видел свой будущий приговор: не просто увольнение, а крест на карьере, чёрное пятно, которое не отмыть ни временем, ни оправданиями.
Спустя несколько дней Василиса, моя хорошая девочка, вдруг выпрямилась. В её глазах вспыхнул не тёплый и домашний огонь, а дикий, бунтарский, как пламя, пожирающее сухую траву.
– Мы любим друг друга. И да, мы такие. Пусть общество либо примет, либо пошли они все на хутор бабочек ловить, – произнесла она, и голос её звенел, как натянутая струна.
Я обнял её так крепко, что, казалось, мог раздавить хрупкие кости, слить наши тела воедино, чтобы никогда больше не отпускать. В этот миг я понял: я должен уйти. Оставить её. Дать ей шанс на жизнь без меня – на жизнь без стыда, без оглядки, без груза моих ошибок. На жизнь, где она будет парить, а не тонуть. Где её талант расцветёт, а не зачахнет под тяжестью чужого осуждения.
И я тянул её на дно. И это дно уже было так близко – чёрное, вязкое, покрытое засасывающим илом, холодным и беспощадным. Я в нём увяз по горло, а она ещё стояла на краю. У неё был шанс – хрупкий, как утренняя роса, но всё же шанс.
На следующий день я пришёл в академию. Всё было предсказуемо: кабинет ректора, холодный взгляд, лист бумаги с заготовленной фразой. Я молча поставил подпись – чёрную, жирную, окончательную, как могильная плита. Ручка выпала из пальцев, будто стала невыносимо тяжёлой. Я сел в машину и уехал. Далеко. Навсегда.
Я бросил всё. А главное – я оставил её.
Написал последнее сообщение – слова царапали горло, будто осколки стекла:
«Без меня тебе будет лучше. Надеюсь, ты когда‑нибудь поймёшь. Не надеюсь, что простишь. Живи, твори и полюби. Кого‑то более достойного».
Выключил телефон. Выбросил его в ближайший бак – словно вырвал собственное сердце и швырнул в тёмную пасть урны.
Я поехал в деревню. К матери. С которой не разговаривал… лет десять? Может, больше. Время стёрло грани между годами, оставив лишь горький осадок недосказанных слов и невыплаканных слёз.
Всё равно. Она хотя бы презирает меня уже много лет, и я к этому привык. Привык к её молчанию, к холодным взглядам, к тишине, в которой тонули все мои попытки быть услышанным.
Стук в дверь. Она на пороге – сухопарая, с жёстким взглядом, в старом халате, выцветшем от времени, как мои надежды. Её силуэт чернел на фоне серого неба, будто вырезан из тьмы.
– Явился? Чем обязана? – голос – как лезвие, холодное, острое, безжалостное.
Я опустил глаза. Пол под ногами казался зыбким, как болото, готовое поглотить меня целиком. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, лишь бы не дрожали пальцы.
– Прошу… Могу я остаться? Я буду делать всё, что прикажешь… Просто пусти.
Она нахмурилась. Молчание длилось вечность, каждая секунда растягивалась, как резина, давила на виски. Она смотрела на меня, будто разглядывала насекомое под микроскопом, изучала каждую морщинку, каждый седой волос, каждую тень на лице. Потом отстранилась, приоткрыв дверь чуть шире – движение скупое, неохотное, как будто сама дверь сопротивлялась.
– Заходи.
Я переступил порог. Дом встретил меня запахом старости и пыли, затхлости и забытья. Тишина здесь была особенной – глухой, плотной, как ватная стена, не пропускающая ни звуков, ни надежд. Только скрип половиц под ногами, как эхо моих разбитых мечтаний, как стон умирающего дерева. Тени в углах казались живыми, они шевелились, вытягивались, обступали меня, шептали: «Ты здесь лишний. Ты везде лишний».
За спиной хлопнула дверь – резко, окончательно. Это конец.
Глава 31. Василиса.
В его мире нет начала и конца. Есть только «сейчас», застывшее в полутени. Он не фиксирует время, а останавливает его, чтобы мы могли разглядеть красоту, которая обычно ускользает.
«Надеюсь, ты поймёшь…»
Дьявол, нет! Я не понимаю! Не понимаю! Что ты делаешь? Зачем?! Володя!!!
Я звонила – в ответ лишь равнодушное «абонент недоступен». Писала – сообщения повисали в воздухе, как незакрытые скобки.
Ждала…
Часы складывались в дни, дни – в бесконечность.
Всё без толку.
Мне казалось, будто из груди вырвали сердце и оставили зияющую рану, которую нечем закрыть. Как жить, когда не за чем? Когда каждый вдох – напоминание о том, чего больше нет? Когда воздух пахнет его отсутствием, а тишина кричит его именем.
Арина переехала ко мне. Ходила, как вокруг разбитой вазы, пытаясь склеить осколки:
– Василиса, поешь.
– Василиса, давай прогуляемся.
– Василиса, посмотри на меня.
А я… Я просто была. Существовала. Механически. Спала, ела, опять спала. Без мыслей, без желаний, без боли – только серая пелена, окутавшая всё внутри. Даже плакать перестала. Слезы кончились, а вместе с ними, казалось, и жизнь.
Однажды приехала мама. Не с упрёками, не с расспросами, а с объятиями. Тёплые руки, тихий голос:
– Доченька, я здесь.
Она была ласкова и нежна, словно боялась сломать то, что уже и так рассыпалось в прах. Даже папа… Папа, который кричал, что я «опозорила семью», теперь стоял в дверях, опустив глаза, и тихо произнёс:
– Прости меня.
Но мне было всё равно. Абсолютно всё равно. Их слова, их сожаления – они не могли дотянуться до той бездны, в которой я утопала. Как будто я уже не здесь, а где‑то за гранью, где звуки приглушены, цвета выцветшие, а чувства – лишь эхо.
Середина сентября. Академия ждёт. Мои мольберты, мои краски, мои незаконченные полотна – всё это где‑то там, за стеной моего небытия. Я не приходила. Не могла.
Не могла заставить себя встать с постели, натянуть одежду, выйти за дверь. А уж говорить о творчестве… О творчестве там, где каждый уголок мастерской, каждый инструмент, каждый блик на палитре напоминают о нём. О наших разговорах у окна, о его руках, бережно держащих кисть, о голосе, шепчущем: «Василиса, вы молодец».
Нет. Не могу. Не хочу.
Звонок в дверь.
Я медленно, будто сквозь вязкий туман, подползла к двери. Каждое движение отнимало силы, словно тело налилось свинцом. Нажала на ручку, приоткрыла – в проёме стоял Василий Львович.
Его фигура в строгом сером пальто казалась неуместной в моём захламлённом, полутёмном пространстве, где время остановилось неделю (или вечность?) назад. Он не стал входить – остановился на пороге, будто сознательно не хотел пересекать границу моего хаоса.
Обволакивающий, бархатный голос, которым он обычно повествовал о Рафаэле и Тициане, теперь звучал твёрдо:
– Василиса, я даю вам время до понедельника. В понедельник жду вас в академии. Я назначен на должность куратора вашего дипломного проекта.
– Я не хочу. И не могу, – прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле.
Он не отступил. Не стал утешать, не начал говорить банальности о «времени, которое лечит». Вместо этого произнёс то, от чего внутри что‑то дрогнуло:
– Вы сильнее, чем представляете. И не надо спускать свою жизнь в унитаз из‑за трусости одного нашего общего знакомого.
Я замерла. Стояла и бессмысленно хлопала глазами, пытаясь осмыслить услышанное.
Все вокруг – мама, Арина, даже папа – пытались объяснить его поступок. Найти оправдания: «он хотел как лучше», «он думал о твоём будущем».
А Василий Львович… не оправдывал. Не пытался сгладить углы. Просто назвал это тем, чем оно было. ТРУСОСТЬЮ.
В груди что‑то шевельнулось – не боль, нет. Что‑то другое. Почти забытое ощущение.
Я медленно кивнула:
– Я приду.
– Вот, это другой разговор. Пятьсот восемьдесят вторая аудитория. В десять утра ровно. Я вас жду.
Развернулся на каблуках, так же чётко и собранно, как всегда. Дверь закрылась, оставив после себя лишь лёгкий запах его одеколона и странное, пока ещё робкое чувство: будто в этой темноте зажглась крошечная искра.
Я прислонилась к стене, закрыла глаза. В голове крутилось одно: трусость.
Это слово билось в сознании, как набат. И впервые за долгие дни мне захотелось не свернуться в комок, а… посмотреть правде в глаза.
Глава 32. Владимир.
Персонажи его находятся в постоянном процессе трансформации – они меняются прямо на глазах, меняя облик, смысл, суть. Это не застывшие образы, а живые существа, переживающие метаморфозы, будто сама материя картины не может удержать их в одной форме.
Выпал снег. Первый снег этого года… Начало декабря. Очередной год без снега… Ну что ж, природа поддерживает меня в моих настроениях.
Я живу у матери. Мы довольно «мило» сосуществуем в одном пространстве: она не лезет ко мне, я не лезу к ней. Тишина, привычная и тяжёлая, заполняет дом, как туман, который не рассеивается.
– Может, расскажешь, что у тебя стряслось? – её голос прорвал эту завесу внезапно и резко.
Я аж вздрогнул от неожиданности.
– Не думал, что тебе это интересно.
– Не было. Но вижу твоё состояние… Я не помню тебя таким… Сломленным…
Я замер, глядя в пол. Слова давались тяжело, будто каждое приходилось выдёргивать из глубины, где всё давно утонуло в серой мути.
– Всё просто. Я просрал свою жизнь. Свою работу… Я упустил любимую женщину…
Она скривилась, будто от кислого вкуса.
– Это Людмилу‑то? Я бы так не убивалась по ней.
– Нет, Люда тут ни при чём. Она с другим, и она вроде счастлива. Хотя я не видел её четыре месяца.
И я рассказал ей всё.
Абсолютно всё.
Как на исповеди.
О том, как сам себя похоронил, как убедил себя, что так будет лучше, как оставил ту, ради которой стоило бороться. Слова лились, как кровь из незаживающей раны – медленно, мучительно, неизбежно.
И то, что она сделала, выслушав, меня добило.
Моя мать – женщина, которая и слова доброго мне не говорила даже в детстве, – просто подошла и обняла меня.
Такой простой жест.
Материнский.
Но для меня, как молния в кромешной тьме.
– Спасибо, мама, – еле выдавил я из себя.
Через неделю перед домом припарковался чёрный внедорожник. И из него выкатилась моя жена. В буквальном смысле выкатилась. Я задумался: какой срок? Месяц восьмой?
Мы обнялись.
– Какими судьбами? Выглядишь… Большой…
– Володь, холодно. В дом пригласишь?
– Прошу, но мама… Сама понимаешь… Ничего не изменилось.
Она лишь махнула рукой.
– Мне надо поговорить с тобой.
И мы поговорили.
Я думал, что всё, что со мной случилось – это уже много. Оказалось… недостаточно. Жизнь решила избить меня по полной.
У ребёнка Людмилы нашли порок сердца. Почему это выяснилось только за месяц до родов? Вопрос, конечно. Но…
Отец ребёнка слился.
Люда осталась одна.
Ей нужна помощь, поддержка.
А когда она нуждается в поддержке – её даю я.
И вот она тут. Смотрит на меня полными боли глазами и просит поехать с ней.
– Люда, у меня даже работы нет. Я только обузой буду.
– Мне не нужны деньги. Мне нужна поддержка. Твоё плечо рядом.
– Я не знаю, как вернуться. Как переступить. Как снова жить в одном с ней городе.
– У неё всё хорошо. Пишет диплом. Львович её курирует. Я звоню ему раз в месяц.
Я вскинул голову, уставившись на неё.
– Она… – Я даже не знал, что хочу спросить. И хочу ли.
– Насколько Львовичу известно, она одна. Ну или в её сутках тридцать шесть часов, потому что работает она как робот. Хотя нет, роботы так не вкладывают душу в работу. Василий ей восхищается. Говорит, понимает, что ты в ней нашёл.
Я сидел на продавленном диване, и мне казалось, что земля подо мной разверзлась. Я лечу в ад. В собственный ад. Тот, что выстроил для себя сам…
– Хорошо. Поехали. Дай мне пятнадцать минут.
Я подошёл к матери, чтобы попрощаться и поблагодарить. Она посмотрела на меня снизу вверх. Как такая маленькая и хрупкая женщина вообще сумела меня родить и воспитать… одна?
– Я знала, что рано или поздно это случится. Но надеялась на другую причину. Подожди минуту.
Она сходила в свою комнату и принесла мне письмо.
– На, почитай по пути. И я надеюсь, что ты сделаешь верные выводы.
Люда катила в город. За окном мелькали заснеженные деревья. А я читал письмо моей матери и еле сдерживал слёзы.
«Сын.
Не совершай мою ошибку. Прошу тебя.
Когда‑то я ушла, оставив твоего отца. Потому что считала это правильным. Потому что считала себя независимой. Потому что позволила ему сомневаться в моём к нему отношении.
Мой уход не принёс добра ни мне, ни ему, ни тебе.
Ты взял от меня всё то, чем я не горжусь, и то, что лелею одновременно. Ты такой, как есть, именно потому, что ты мой сын.
Потому что я, как и ты, не терплю над собой ничьей власти.
И посмотри на меня. Я живу одна. Без семьи, без друзей. Даже соседи меня обходят стороной.
Ты хочешь того же? Не иди моей дорогой.
Если ты любишь – БОРИСЬ. Не смотри на окружающих. Шли их всех. Главное – только то, что ты любишь. Тот человек, кого ты любишь. Тот, ради кого готов бросить всё – и его в том числе.
Но это неправильно. Это неверно. Это губит душу.
Я поняла это слишком поздно. Твой отец не стал ждать, пока я одумаюсь, и нашёл другую. И был счастлив с ней сорок лет. А я… Я осталась одна. В своём одиночестве, в своей бессильной злобе. И я продолжила терять любимых. Последним я потеряла тебя.
Но знай: я люблю тебя. Пусть и делаю всё, чтобы ты это забыл. Потому что мы с тобой такие. Что не можем контролировать – убиваем.
Прошу тебя, прислушайся. Если не поздно… ВЕРНИ ЕЁ СЕБЕ».
Глава 33. Василиса.
Его композиции – это искусство равновесия: между светом и тенью, между пустотой и наполнением, между явным и скрытым. Каждая деталь на своём месте не потому, что так должно быть, а потому, что иначе нарушится гармония целого
Я стояла под ночным небом. С него падали снежинки – кружились, танцевали в золотистом свете фонаря, будто пытались рассказать мне какую-то древнюю, забытую сказку. Люблю такую погоду. Она навевает тёплые воспоминания. Хотя от них и немного щемит сердце. Но всё равно – тёплые. Как отблески костра, к которому хочется прижаться, несмотря на обжигающие искры. Новый год на носу. Город украшен: ёлки, гирлянды, огоньки. Надо тоже поставить ёлку. А то сколько я уже без неё… Года три не ставила…
Звонок.
– Приветик, систер. Какие планы на выходные?
– Не знаю… Думала поработать.
– Ты как проклятая работаешь уже четыре месяца. Так ты диплом к февралю сдашь.
Я хмыкнула.
– Я люблю писать. И это помогает… Не так много думать… О… Ну, ты знаешь…
– Знаю‑знаю. Не думала, что надо уже с кем‑то встречаться? Сколько страдать ещё собираешься?
– Его не заменить. И я пока не готова к новому… Пока я хочу того, что было… Слишком хочу, чтобы сделать следующий шаг.
– Василиса… – раздалось сзади, и я чуть не выронила телефон.
Я обернулась. Он.
– Я… Я… Арина, я перезвоню.
– Не надо, наслаждайся, – засмеялась сестра и положила трубку.
А он медленно осел, встал передо мной на колени. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора – бледное, напряжённое, с тенями под глазами.
– Прости меня, прости. Я полный идиот, я всё разрушил. Я не достоин и твоего взгляда, но прошу, я умоляю тебя!!! Прости меня!!! Прими меня!!! Василиса…
– Нет! Ты отказался от меня! Уходи туда, где был всё это время. И дай мне шанс жить без тебя.
Мне самой стало противно – каким ехидством был наполнен мой голос. Будто я пыталась защититься, раня его в ответ.
– Нет, не уйду. Я буду преследовать тебя, пока ты меня не выслушаешь и не поймёшь.
– У тебя крайности? То пропадать, то преследовать? Ты сам‑то определись для начала.
– Я знаю одно. Ты мне нужна. Я люблю тебя.
– Это только слова, Володя! Твои поступки говорят о другом!
Он взял мою руку и что‑то вложил в неё, закрыв своей. Тёплое, твёрдое. Я посмотрела на ладонь.
Там лежало кольцо. Его обручальное кольцо. Металл холодил кожу, но внутри меня всё горело.
– Мы развелись. И… Я был у твоих родителей. Они, конечно, не в восторге были, но вроде бы выслушали и не прогнали…
Я отвернулась. Захотелось ему врезать. Вместо этого я пошла в сторону дома, больше не оглядываясь. Но знала: он идёт за мной. В нескольких шагах. Но следует.
Я зашла в подъезд, так же не оглядываясь. И только зайдя в квартиру, поняла: всё это время сжимала это чёртово кольцо. Пальцы разжались с трудом, будто приклеились к металлу.
– Рассказывай! – рявкнула я в трубку на сестру.
– Ой, ты чего такая злая? План был другой.
– Вы все за моей спиной сговорились? Почему все вокруг считают, что знают, как для меня лучше?! А я хочу сама принимать решения!
Голос дрогнул. Я сглотнула, пытаясь удержать то, что рвалось наружу.
– Я не хочу возвращаться. Да, я не готова к новому, но и старого я не хочу. Я… Не смогу ему доверять…
И наконец‑то я разревелась. Слёзы катились по щекам, горячие, злые, беспомощные.
– Сестрёныш… Он любит тебя. Ты бы видела его… Даже папа проникся… И вроде бы он готов меняться…, и я вижу, как он тебе нужен. С ним ты была другой, ты была цельной. А сейчас… Сейчас тебя половина. А вторая осталась у него.
Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель.
– Я понимаю, ты обижена, считаешь, что тебя предали. Но посмотри на ситуацию со стороны. Он дал вам шанс осознать, что вы друг без друга… Да, это был болезненный опыт для вас обоих. Но он показал, что поодиночке вы – ничто, а вместе вы – единица. Одно целое. И слушай, даже если у него получилось уговорить папу после всего, что… Хм… Они насмотрелись… Это чего‑то да стоит… Не считаешь?
– Нет! – выкрикнула я и положила трубку.
Утром, сидя за чашкой кофе, я смотрела в окно. Снег всё шёл – тихо, неумолимо. Как время, которое не ждёт, не останавливается, не даёт передышки.
Написала сестре:
«Прости, что наорала».
«Ничего, я понимаю».
Ещё через двадцать минут:
«Знаешь, как с ним связаться?»
В ответ она прислала только восемь цифр его телефона.
Я смотрела на них. Цифры расплывались перед глазами. Что я скажу? Что я хочу услышать?
Внутри всё дрожало. Не гнев. Не обида. Что‑то другое. То, ради чего я просыпалась по утрам. То, без чего не могла дышать.
Любовь.
Она не ушла. Не превратилась в пепел, как я убеждала себя. Она просто затаилась – и теперь рвалась наружу, царапая рёбра, сбивая дыхание.
Я набрала сообщение. Пальцы дрожали, но я напечатала чётко, без колебаний:
«Сегодня после 19».
Нажала «отправить».
И ушла в академию.
По дороге я всё время ощущала в кармане тяжесть кольца. Оно будто жгло кожу, напоминало: это не конец. Это начало.
Или – последний шанс.
Глава 34. Владимир.
В его живописи нет лёгкости – только вес: вес мысли, вес чувства, вес судьбы. Даже самые изящные линии несут в себе груз невысказанных переживаний, а самые нежные оттенки пропитаны болью. Это искусство, которое не развлекает, а заставляет задуматься о глубине человеческого существования.
Это шанс. Она даёт мне шанс, и я не должен его упустить.
Ровно в семь вечера звоню в домофон.
– Да?
– Это я.
Поднимаюсь по лестнице, сжимая в руках букет. Глупо, конечно. Цветы в такой момент, будто попытка прикрыть зияющую рану декоративной повязкой. Но я лучше перепробую всё, чтобы завоевать её прощение, чем упущу хоть малейшую возможность.
Дверь открывается. Она стоит на пороге – тонкая, бледная, с этим упрямым выражением лица, которое я так хорошо знаю. Предсказуемо игнорирует протянутый букет. Молча проходит в комнату, садится на диван и кивком приглашает сесть рядом.
Но нет. Я не сяду. Я намерен умолять. А умолять надо на коленях.
Опускаюсь перед ней.
– Прости меня, малыш. Прости, прости, прости, любимая…
Несмотря на то, что я на коленях, из‑за разницы в росте наши глаза – на одном уровне. Я пристально смотрю в них с мольбой, с надеждой, с отчаянием. Вижу сомнение. Вижу, как внутри неё борется желание поддаться и страх снова обжечься.
Она упрямая. Моя хорошая девочка – такая упрямая.
И вдруг – порыв. Не успеваю опомниться, как её губы накрывают мои. Какое это наслаждение, ощущать её рядом, чувствовать, как она снова оказывается в моих руках.
– Моя хорошая, моя, моя… – шепчу я в перерывах между поцелуями. – Я люблю тебя, люблю, люблю…
Она отстраняется. Взгляд твёрдый, серьёзный.
– У меня будет условие.
Я замираю, но тут же киваю:
– Конечно.
– О‑о‑о… Это ты зря так просто соглашаешься, даже не узнав, какие условия.
Нервно сглатываю. Нет, я не боюсь свою Василису. Но у неё такой взгляд – пронзительный, не терпящий лжи, – что невольно начинаешь нервничать.
– Хорошо. Какое условие?
– Поздно. Ты уже дал согласие. Узнаешь правила позже.
Провожу пальцем по контуру её лица, обвожу линию скул, носа, губ.
– Ты правда развелся?
– Правда… Но Люде сейчас нужна помощь. Я не могу просто взять и вычеркнуть её из жизни. С ребёнком не всё хорошо.
Она ахает.
– Что такое? Я и не просила бы тебя её вычёркивать из жизни.
– Ей вот‑вот рожать, а у ребёнка нашли порок сердца. И непутёвый папаша сбежал.
Она судорожно вздыхает, широко распахивает глаза:
– Я могу чем‑то помочь?
– Василиса… Ты мой ангел.
Порывисто обнимаю её.
– Расскажи мне всё, что было без меня. Как твой диплом? Я почти ничего не знаю. Люда присматривала за тобой через Львовича, но они мне мало что рассказали.
– И они тоже?! Нет, ну это точно заговор!
Смеюсь.
– Точно. И его цель – свести нас обратно.
– Ну что ж… Их план себя оправдал.
– Правда?
– Люблю вас, профессор!
– А уж я как вас люблю, Василиса!
В комнате тихо. За окном – снег, мягкий, бесконечный. Время будто остановилось. Но теперь – не в мучительной пустоте, а в тёплом, живом молчании. В том самом молчании, которое бывает, когда два сердца наконец бьются в унисон.
Эпилог. Василиса.
Фигуры на полотнах Вермеера не играют роли – они существуют. Их жесты сдержанны, взгляды задумчивы, движения замедлены. Это не театральная постановка, а подлинная жизнь, пойманная в момент её самой чистой, незамутнённой красоты.
Он не знал, на что согласился так легко.
О, я оторвусь. Такой шанс вряд ли выпадет ещё раз – и я обязана им воспользоваться в своих «грязных планах».
Володя остался со мной. У меня. В моей жизни. И не отпускал ни на минуту.
Ощутить его рядом снова было до того естественно, словно и не было этих четырёх месяцев. Будто время просто замерло, а теперь вновь пустилось в пляс – в такт нашему дыханию, нашим сердцам.
Родители и правда дали своё благословение. Не были против наших отношений. Мои близкие друзья всё давным‑давно поняли правильно. А тем, кто отвернулся… Туда им и дорога.
В универе мне было довольно долго неловко. Но опять же – это мой мужчина. Это моя жизнь. И если я хочу стоять перед ним на коленях – я буду стоять перед ним на коленях. Потому что это мой выбор.
Кстати, парню Арины удалось выяснить, кто устроил ту травлю в интернете. Оказалось, это был мой бывший, Дима. Его друг работал в том клубе и слил ему видео. А мой «ненаглядный» решил устроить мне ад. За что поплатился.
Не знаю, что Владимир с ним сделал. Но Дима буквально валялся у меня в ногах, вымаливая прощение.
***
В ближайшую среду – защита диплома.
Я нервничаю, конечно. Но Василий Львович уверен, что напрасно. Говорит, это лучший диплом за много лет. Да, его похвала мне тоже приятна. Не так, как похвала Владимира Семёновича, но всё же…
Володя не видел работу. Ну… Думаю, ему понравится. Ох, я очень на это надеюсь. Что не разочарую своего учителя – человека, который дал мне всё, что я знаю, всё, что я могла взять и принять.
И вот – волнительный момент.
Моя презентация. Три полотна. На всех – я.
Моё прошлое
Написав это полотно, я вдохновлялась Вермеером. Я, конечно, не гениальный дефтийский маэстро. Но я достаточно близка к идеалу. Здесь – та девочка, что верила в сказки, в любовь, в чудеса. Здесь – наивность, свет, первые шаги в искусстве.
Её глаза смотрят на мир широко и доверчиво. В них – ни тени сомнения, ни капли горечи. Только чистое, незамутнённое восхищение жизнью. Она ещё не знает, что мир может быть жестоким, что любовь способна ранить, что искусство требует жертв.
Фон – мягкий, золотистый, словно утро нового дня. Мазки почти незаметны – будто сама реальность проступает сквозь холст. Это не картина, а воспоминание, застывшее в вечности.
Моё настоящее
Мне видится в крупных мазках – как мозаика, складывающаяся в единый образ. Яркие, выразительные глаза. Нюансные оттенки. В этом полотне меня вдохновлял Врубель. Его «Демон сидящий», его живопись, наполненная напряжённой болью… Мой внутренний мир. То, что я пережила, пропустила через себя, переплавила в искусство.
Здесь я – уже не девочка, а женщина. В моих глазах – опыт, боль, но и сила. Я научилась видеть красоту в несовершенстве, гармонию в хаосе. Мои черты лица словно растворяются в вихре красок – будто я сама становлюсь частью этого бурного потока жизни.
Цвета – глубокие, насыщенные. Синий, как ночное небо, золотой, как отблеск далёкой звезды, бордовый, как капля крови на белом снегу. Каждый мазок – это переживание, каждый оттенок – исповедь.
Моё будущее
Тёмное полотно. На нём изображена я в анфас. Видны только горящие глаза – остальные черты лица растворяются в полутонах. За моей спиной стоит тень. Его тень. Образ мужчины, отдавшего мне всё, что у него было… Ну, почти всё. Скоро будет точно всё.
Мои глаза – как два огня в кромешной тьме. В них – не страх, а решимость. Я готова шагнуть в неизвестность, потому что знаю: он будет рядом. Его тень – не угроза, а защита. Она окутывает меня, словно плащ, оберегая от невзгод.
Палитра – сдержанная, но насыщенная. Чёрный, как тайна, серый, как туман над рекой, серебристый, как лунный свет. Это полотно – не ответ, а вопрос. Не финал, а начало.
Полотно выполнено в тёмных полутонах. Образно. С недоговорённостью. В нём только я. Мой талант, моё умение, мой внутренний мир. Мои желания, мои стремления… И мой профессор.
Мой тайный Этюд. Моя история в полутонах.
Презентуя свою работу, выхватываю его взгляд из толпы – и тону в его безмолвной похвале, в его гордости, в его любви.
***
– Ну? – говорю я. – Помнишь, ты дал согласие… Когда я озвучила, что есть условие?
– Э‑м‑м… Малыш, я помню… Но думал…
– О‑о‑о, нет, профессор. Вы не сольётесь.
Достаю из сумки предмет – от взгляда на который его брови ползут наверх.
– Василиса… Нет… – практически рычит он.
– Ты сам согласился. Или идёшь на попятную?
– Василиса, ты играешь с огнём. Не надо!
– А я говорю – надо!
Хлопает дверью. А я улыбаюсь.
Знаю: сейчас остынет – и вернётся.
А я сделаю то, о чём столько раз думала.
Использую эту изящную силиконовую пробочку.
М.А. Врубель. Демон (сидящий). 1890
Эпилог. Владимир.
В творчестве Врубеля форма никогда не бывает самоцелью – она всегда служит выражению внутреннего содержания. Его линии, цвета, композиции работают как инструменты для передачи сложных душевных состояний. Это живопись, где техника становится проводником духа, а мастерство – способом прикоснуться к тайнам человеческой природы.
Я медленно стягиваю рубашку, затем расстёгиваю ремень. Она внимательно смотрит, закусив губу. В её глазах – смесь азарта, нежности и едва уловимой тревоги. Эта игра – наша общая тайна, наш способ говорить без слов, чувствовать без границ.
Как я на это согласился? – неожиданно приходит мысль. Но едва она возникает, я тут же отгоняю её. Потому что в этом взгляде Василисы, в её едва заметной улыбке – всё, что мне нужно..
– Если я даю своё согласие на… это… – начинаю я, и голос звучит чуть ниже, чем обычно, – то я тоже попрошу твоё согласие. На своё условие.
– На что? – она приподнимает бровь, но в глазах уже пляшут озорные огоньки.
– Узнаешь позже.
– Это нечестно! – она делает шаг вперёд, и тепло её тела касается моей кожи.
– Ты тоже не сразу сказала, что задумала, – парирую я, стараясь сохранить остатки самообладания.
Она подходит ближе, проводит руками по груди – медленно, почти невесомо. Каждое прикосновение отзывается волной мурашек. Стягивает мои трусы и берёт член в руки. Я издаю тихий рык – не от боли, а от острого, почти невыносимого наслаждения. Это никогда не надоест – её прикосновения, её ласка, её горячее тело, которое всегда находит путь к моему сердцу.
– Ну? Повернись, – её голос звучит мягко, но в нём чувствуется сталь.
– Василиса, последний шанс одуматься, – предупреждаю я, но сам уже знаю: назад пути нет.
– Повернитесь, профессор, – она произносит это с лёгкой улыбкой, – я прошу вас.
Я поворачиваюсь. Её руки – нежные, но уверенные – гладят, ласкают, успокаивают. Потом она надавливает на спину, и я склоняюсь вперёд, опершись на спинку кровати.
Её пальцы начинают касаться моего ануса – сначала осторожно, почти робко, потом смелее. Массируют, растирают, подготавливая. Слышу щелчок крышки смазки, и меня охватывает дрожь. Да в конце концов, чего я так боюсь? Это всего лишь пробка – и, главное, из её рук! Но паника скребётся где‑то глубоко, и я давлю её, прячу ещё глубже, на самое дно.
Она медленно, миллиметр за миллиметром, вводит пробку. Потом отстраняется, снова вводит – не торопится, ждёт, пока моё тело подстроится. И в момент, когда мой зад полностью вбирает в себя игрушку, мне кажется, что я вылетаю из тела.
Меня бьёт крепкая дрожь. Член встаёт так, как, кажется, никогда не стоял. Он пульсирует, дёргается, и я издаю протяжный стон, больше похожий на рык:
– Василисаааааа… А ну иди сюда, быстро!
Пробка упирается в простату – ощущения невероятные, острые, почти болезненные. Пытаюсь сдержать свои порывы, но тщетно. Хватаю её, кидаю на постель. Вхожу резко и до упора, начинаю рваным ритмом вколачиваться в неё.
– Этого ты хотела? Этого? – мой голос звучит хрипло, почти отчаянно.
– О‑о‑о… Да… Володя… Этого… – её ответ – как шёпот, как молитва.
Я, кажется, полностью обезумел и потерял себя в этом всём. Есть только мой горящий в агонии член и она – полностью принимающая его, отдающаяся без остатка.
Когда мы оба на грани, она шепчет:
– Хочу видеть, как ты кончишь.
– Да что ж ты творишь, девочка… – я порывисто отстраняюсь и извергаю натуральный фонтан спермы.
Даже не думал, что такое возможно, что это будет мне доступно. Я раскрашиваю её живот белыми красками и, как загнанный зверь, смотрю на своё творение, потом – ей в глаза.
Падаю на неё сверху, мало заботясь, куда падаю, и прижимаю так крепко, будто боюсь, что она исчезнет.
– Выходи за меня, Василиса, – говорю я, и каждое слово звучит как клятва. – Это моя просьба. Стань моей женой.
Она смотрит на меня – долго, пристально. В её глазах мелькает что‑то неуловимое: радость, удивление, нежность. Потом она улыбается – широко, искренне, так, как умеет только она.
– Да, – шепчет она. – Да, Володя. Я выйду за тебя.
И в этот миг всё становится на свои места.
Мир – наш. Будущее – наше. Любовь – наша.
Послесловие.
Вот и всё. Вот и конец этой истории, которая стала для меня больше терапией, чем фантазией.
Каждый герой этой истории – практически каждый – имеет под собой реальный прототип. В каждом из них есть частица тех, кто так или иначе повлиял на меня: на ту, кем я была, и на ту, кем стала сегодня. Они – словно осколки зеркала, в котором отразилась моя жизнь, мои переживания, мои открытия.
