Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"
Автор книги: Светлана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Её крик, как музыка, как гимн этому мгновению.
– Моя девочка, моя сладкая… – выдыхаю я, чувствуя, как внутри нарастает волна, как всё тело напрягается в последнем порыве.
Я догоняю её, сливаюсь с её пиком, отдаюсь потоку. Мощные толчки – последний аккорд, разряд, пронзающий до самых кончиков пальцев. Наполняю её собой, заявляю право на это мгновение, на неё, на нас.
Прижимаюсь к ней всем телом, ощущая, как её дрожь постепенно стихает, как её дыхание становится моим. Обнимаю крепко, боюсь, что она исчезнет, растворится в воздухе. Её кожа горячая, влажная, такая родная.
Шепчу на ухо, едва касаясь губами нежной кожи:
– Я люблю тебя.
Глава 21. Василиса.
Он не рисует целые истории. Он даёт разглядеть частицу, в которой – весь мир: каплю воды на краю стакана, складку на рукаве, блик на стекле. Так рождается магия: самое обычное оказывается самым сокровенным.
Мы лежали, утопая в мягком свете угасающего дня, два переплетённых силуэта на фоне янтарного заката. Наши руки сплелись, словно ветви древних деревьев, создающих единый узор жизни. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но в нём читалась безмерная нежность.
– Ты как? – спросил он, и голос его звучал, как далёкая мелодия скрипки.
Я улыбнулась:
– Всё прекрасно. Ты всегда спрашиваешь, как я себя чувствую…
В его глазах мелькнула тень беспокойства.
– Доверие и честность, ты помнишь? Я не могу не спросить. Особенно когда открываю для нас что‑то новое.
Я рассмеялась, и смех мой рассыпался по комнате, как хрустальные бусы:
– Ну, честно говоря, это было не совсем новое. Не смотри так на меня. Такой безудержный любовник у меня, конечно, впервые, а вот это… – я слегка коснулась своих ягодиц, – у меня уже было.
– Ты не говорила.
– А ты не спрашивал.
– У тебя был опыт с пробкой или…
– И то, и то, – мягко прервала его я.
Он приподнялся, навис над мной, и взгляд его пронзил, как луч света сквозь густую листву. В нём читалась жажда понимания, желание проникнуть в самую суть моих ощущений.
– И как… Ты к этому относишься? – наконец произнёс он, выталкивая слова из глубины души.
– Я думала, ты изучил мой опросник.
– Да, но это другое. Когда ты пробуешь что‑то впервые, ощущения могут измениться. А тут ты уже знаешь, чего ждать.
Я провела пальцем по его скуле, ощущая тепло кожи:
– Володь, с тобой я никогда не знаю, что меня ждёт. Даже в самых простых вещах. Ты одним сообщением можешь выбить меня из равновесия на целые сутки. Поэтому я не могу представить, что почувствую, когда ты возьмёшь меня так. Мой опросник у тебя, и там ничего не поменялось. Я хочу испытать с тобой всё, что отметила. Я не ставила галочки бездумно.
Его губы нашли мои – резкий, сметающий поцелуй, от которого мир закружился в вихре чувств. Только он умел так целовать, будто забирал всю меня, не оставляя ничего позади.
– Я тебе говорил, что ты совершенна?
– Да, и не раз, – смеясь, призналась я.
Когда небо за окном вспыхнуло алым, я приподнялась:
– Профессор, вы не против, если я приму душ?
– Не против, но пробку не трогай. Поняла?
– Конечно, Владимир Семёнович.
Выйдя из душа, я увидела его на балконе, он стоял, опершись на перила, в домашних штанах, с голым торсом, босиком. Его силуэт рисовался на фоне сумерек, словно картина мастера, запечатлевшего мгновение тишины. Город внизу тонул в мягких тенях, а небо переливалось оттенками лилового и золотого.
Я подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к тёплой спине.
– Дашь мне что‑то накинуть?
Он обернулся, кивнул:
– Рубашка или футболка?
Я игриво подмигнула:
– А что ты хочешь?
– Я бы предпочёл, чтобы ты ничего не надевала, но если выбирать… Рубашку.
В руках у него была тёмно‑синяя – её ткань казалась бархатной.
– У тебя всё в тёмных тонах, – заметила я, проводя рукой по шву.
Он лишь пожал плечами, и в этом движении читалась загадочность:
– Я тёмная лошадка. Есть хочешь? У меня ничего нет, надо заказывать. Что предпочитаешь?
– А, – махнула я рукой, – я всеядна. А ты?
– Индийская кухня?
–Неожиданно. Но раз у нас атмосфера доверия… – я склонилась над ним; он сидел в кресле на балконе, и его глаза отражали последние лучи заката. – Вот Индию я как раз бы не взяла себе.
– А что ты любишь?
– Всё остальное, – снова хихикнула я. – Вся Азия: китайская, японская, вьетнамская, тайская, корейская кухни. Европа – больше «да», чем «нет». Италия… Не всё и не везде… О! Я знаю, что мы и где закажем! Доверяешь? Будет вкусно, правда.
Он притянул меня к себе на колени, и его дыхание коснулось моего уха, как шёпот ветра:
– Я доверяю тебе гораздо больше, чем свой ужин.
– Отлично. Есть одна итальянская кафешка, у меня там подруга работает администратором. У них как в Италии, ну почти. Максимально близко.
– Подруга? Лида?
– Ага, Лидок. Ты не против?
Он покачал головой, а я уже набирала номер Лиды.
– Привет. Ты сегодня работаешь?.. Отлично. Оформишь заказ на себя, а я тебе денежку переведу… На двоих… Что? Ну ты сама лучше всегда знаешь… Мы голодные?.. Да, мы голодные… Нет… Лида! Ладно, хорошо… Нет, не ко мне… Да, сейчас скину, а ты скинь сумму… Спасибо, дружище. И я тебя целую.
Я положила трубку.
– Что?
Он смотрел на меня как‑то странно, словно пытался запечатлеть каждый миг, каждую черту моего лица.
– Я не смогу долго скрывать своё к тебе отношение…
– А надо? Мне, если честно, всё равно, кто что скажет… Только потенциально родители будут против.
– Меня могут уволить… Если протянем до конца сессии, за лето можем что‑то придумать.
– Значит, протянем. Ой, адрес! Какой у тебя адрес?
Через пятнадцать минут мне пришло сообщение от Лиды с суммой заказа. Естественно, он сам сделал перевод. И тут же от неё:
«Владимир Семёнович В? Васёк, ты серьёзно? Нет, ты просто обязана мне потом всё рассказать!!!»
«Расскажу, спасибо ещё раз.»
Он включил музыку, мягкие, обволакивающие мелодии, словно шёлковые нити, оплетающие наше пространство. Открыл вино, и рубиновый напиток в бокалах отражал последние блики заката.
Мы сидели на балконе, в кресле, вдвоём, переплетая наши тела, наши взгляды, наши дыхания. Мир казался таким простым и таким правильным, как картина, где каждый штрих, каждый оттенок, каждый полутон говорил о том, что мы нашли друг друга в бесконечном хаосе вселенной.
Глава 22. Владимир.
Он не рисует тела – он лепит энергию, заключённую в форме. Его персонажи – не анатомические типы, а сгустки внутреннего огня, где плоть становится проводником для выражения душевных порывов. Даже в самых реалистичных портретах чувствуется, что перед нами не просто человек, а его душа, явленная через материю.
Она уснула у меня на груди – тихо, доверчиво, словно котёнок. Её дыхание едва заметно согревало кожу, мягкие волосы щекотали плечо. В эти мгновения мир сужался до размеров наших объятий, до биения двух сердец, слившихся в едином ритме. Чувства переполняли меня – такие мощные, что казалось, они вот‑вот прорвут тонкую оболочку самоконтроля.
Продержаться ещё месяц…
Задача почти невыполнимая.
Видеть её каждый день в академии, ловить взгляд среди толпы студентов, знать, что она рядом, и не выдать себя. Не показать всем, как она завладела каждой клеточкой моего существа. Я осторожно погладил её по спине, она инстинктивно прильнула ближе, доверчиво уткнувшись носом в шею. Это хрупкое, драгоценное доверие сжимало сердце тисками.
Поднявшись с предельной осторожностью, чтобы не потревожить сон, я взял её на руки. Она даже не проснулась, лишь улыбнулась во сне, будто чувствовала: она в безопасности. Отнёс в спальню, уложил на подушки, лёг рядом, обняв так, чтобы даже во сне она знала, что я здесь.
Утро ворвалось в наш мир назойливым вибрационным сигналом.
Мой телефон.
Проклятие.
Шепнув «дьявол», я выскользнул из постели и метнулся на кухню.
– Да! – бросил в трубку, ещё не отдышавшись.
– Володь, ты хоть знаешь, какое сегодня число? У нас открытие в субботу! – голос коллеги ударил, как хлыст.
– Я выпал из реальности на неделю…
– Это не оправдание! Ты сделал схему развески? Ты дописал последнюю работу, о которой говорил?
– Нет, я же говорю – выпал!
– Володь, это серьёзно! Ты готовил эту выставку два года, и если ты сейчас не доведёшь всё до конца…
– Я понимаю. Дай мне пару дней.
Я положил трубку, провёл ладонью по лицу. Время сжималось в тугую пружину.
– Что‑то случилось? – её голос, нежный и сонный, коснулся меня, как лёгкий ветерок. Она подошла сзади, руки мягко обвили талию, подбородок упёрся в плечо.
– Всё нормально. У меня выставка в субботу должна открыться… А я…
– А ты со мной… – тихо закончила она, словно прочитав мысли.
– А я с тобой… – уткнулся в её макушку, вдыхая аромат волос. – Нам пора собираться. После занятий я тебя заберу, поедем в мою мастерскую.
– Ммммм… Тайное логово… Жду с нетерпением, – её улыбка обожгла теплом.
День прошёл как в тумане – так же, как и вся последняя неделя. Мысли разбегались, цепляясь за образы: её смех, взгляд, прикосновение. Я пытался сосредоточиться на делах, но сознание снова и снова возвращалось к ней. К тому, как она одним движением руки способна растопить любую тревогу.
До начала сессии ещё две недели, но у моей Василисы всё готово. Я дал ей дополнительное задание: написать композицию в стиле любимого художника. И я знал, кого она выберет. По крайней мере, я очень на это надеялся. И она, конечно же не разочаровала. Взяла тему врубелевских иллюстраций, это будет бесподобно…
Но мне самому нужно было дописать полотно. Выставка послезавтра, а я ещё не закончил. Время истекало, как песок сквозь пальцы.
Я не мог не смотреть на неё.
И, кажется, все это замечали.
Но я ничего не мог поделать, она была везде: в мыслях, сердце, каждом ударе пульса. Её присутствие превращало воздух в густую, тягучую субстанцию, которой невозможно надышаться.
Эта неделя тянулась бесконечно.
Я не звал её к себе, не предлагал приехать, хотя всё существо рвалось навстречу. Нужно было дописать центральный портрет. И ей подготовиться к последней сессии.
Мы балансировали на грани: два человека, связанных невидимой нитью, но вынужденных держать дистанцию.
***
В пятницу день выдался особенно тягучим, словно время нарочно замедлило ход, издеваясь над моим нетерпением. Занятия тянулись бесконечно, но в голове билась лишь одна мысль: скоро я её увижу. Наконец последний звонок и я, не дожидаясь, пока студенты покинут аудиторию, срываюсь с места.
Свобода! Радуюсь так, точно это я вчерашний школьник, а не умудренный опытом профессор.
Пусть я смертельно устал, но это ничто по сравнению с тоской, что грызла меня все эти часы.
Лечу к ней пулей прямо из академии, без предупреждения, без лишних слов. Только жажда её присутствия, только желание утонуть в её тепле.
Звонок в домофон:
– Да?
– Это я.
Лифт застрял где‑то наверху , как нарочно, в самый неподходящий момент.
Не жду.
Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступени.
Лёгкие горят, сердце колотится о рёбра, но это неважно.
Главное – скорее увидеть её, коснуться, вдохнуть её запах.
Дверь приоткрыта.
Уже знаю, что увижу, но всё равно внутри всё сжимается от предвкушения.
Вхожу.
Да…
Моя девочка.
Стоит в покорной позе, глаза горят, грудь вздымается, будто она и сама только что бежала мне навстречу. В этом её ожидании целая вселенная, в которой я хочу потеряться.
Сбрасываю обувь, подхожу вплотную. Поднимаю её лицо за подбородок, всматриваюсь в глаза – в них и нежность, и азарт, и безграничное доверие. Улыбаюсь:
– Моя хорошая…
Сажусь на диван, смотрю на неё, чувствуя, как внутри нарастает волна – неукротимая, жаркая.
– Ползи ко мне.
И она ползёт – красиво, грациозно, словно кошка, идущая к хозяину. Каждое её движение – вызов, обещание, исповедь.
Я знаю: сегодня сорвусь.
Завтра она должна уехать к родителям, но им придётся подождать.
Завтра открытие выставки, и она будет со мной. Пусть ещё не сказала «да», но скоро скажет.
Обязательно скажет.
Я захватил кое‑что из своего арсенала для сегодняшнего вечера. Но это позже. Сейчас она здесь – на коленях, в моей любимой позе. Она в ней прекрасна. Её взгляд, даже скрытый покорностью, полон доверия, такого чистого, такого хрупкого, что у меня перехватывает дыхание.
– Ты умница, – шепчу, и она тает, словно воск в моих руках.
Встаю, поднимаю её, целую, каждое прикосновение губ, каждый вздох становятся обещанием большего.
Беру на руки и несу в спальню.
Внутри – нервный трепет.
То, что я задумал, не просто прелюдия.
Это откровение.
Исповедь тела.
Быстро раздеваю её. Её одежда падает на пол, обнажая мягкие изгибы, шелковистую кожу, волнистые волосы до плеч, которые сейчас рассыпаются по покрывалу, словно шёлковый водопад. Она прекрасна до боли, до перехваченного дыхания.
– У тебя есть чем завязать глаза? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она кивает, в глазах – азарт, предвкушение. Перекатывается по постели, достаёт шёлковый платок.
– Ты помнишь, что нужно сказать, если будет слишком? Сегодня будет… слегка больно, – предупреждаю, всматриваясь в её лицо.
На нём нет страха, только удивление и горячее предвкушение.
– Если будет слишком, я скажу «красный», – шепчет она.
– Молодец, – отвечаю и завязываю ей глаза.
Шёлк ложится мягко, но решительно – граница между обыденностью и тем, что ждёт нас впереди.
Её дыхание учащается, но она не дрожит.
Она готова.
Я продолжаю медленно, почти невесомо гладить её тело, словно рисую невидимые узоры на тёплой коже. Мои губы следуют за пальцами: лёгкие поцелуи, едва ощутимые укусы, снова поцелуи, череда прикосновений, от которых её дыхание становится прерывистым.
Щелчок зажигалки разрезает тишину. Пламя вспыхивает, дрожит, отбрасывая зыбкие тени на стены. Я держу свечу над её животом, выжидаю мгновение и первая струйка воска падает.
Она вздрагивает, ахает, но не отстраняется.
– Цвет? – спрашиваю, всматриваясь в её лицо.
– Зелёный, – выдыхает она, сжимая пальцами край покрывала.
Я капаю ещё, теперь больше, увереннее. Воск ложится на грудь, застывает горячими каплями. Она вскрикивает, но не вырывается, только выгибается навстречу боли и наслаждению.
– Цвет?
– Боже, зелёный… – её голос дрожит, но в нём нет ни тени сомнения.
Мои губы находят её соски, сначала нежно обводят контуры, потом слегка прикусывают, тут же целуя болезненные места. Контраст холода и жара, нежности и боли заставляет её задыхаться от ощущений.
Перемещаюсь ниже, к бёдрам. Осторожно раздвигаю их, держу свечу над внутренней стороной бедра. Капля воска падает – она кричит громче, её тело содрогается, но она не произносит заветное слово.
– Цвет? – повторяю, наблюдая за её лицом.
– Зелёный… – уже практически рычит она, сжимая простыни до побеления костяшек.
– Уверена? – уточняю, задерживая дыхание.
– Да! – её ответ звучит как вызов, как утверждение своей силы.
Я стираю застывшую каплю воска, и в этот момент замечаю – из‑под шёлковой повязки текут слёзы. Они проступают тихо, неудержимо, но она держится, не сдаётся.
– Василиса. Цвет? – мой голос звучит мягче, почти ласково.
– Я сказала «зелёный»! – её крик полон отчаяния и решимости.
«Она мне доверяет», – эта мысль пронзает меня, заставляя сердце сжаться. Я хочу довести процесс до конца, но медлю, впитывая каждый её вздох, каждый тремор её тела.
Капаю воском на лобок, затем веду дорожку к груди, снова касаюсь сосков – и наконец отбрасываю свечу в сторону. Мои пальцы скользят по её коже, стирая следы воска.
Её руки вцепляются в простыни. Вхожу в нее двумя пальцами, сгибаю под нужным углом, и ее накрывает оргазм.
Мощно, яростно, как никогда прежде.
Вижу, как она выгибается, кричит, а слёзы текут по щекам непрерывным потоком. Я снимаю повязку, смотрю в её глаза – они полны слёз.
Наклоняюсь, нежно, бережно целую её, впитывая её боль, её наслаждение, её доверие.
– Это нормально, тише, это нормально. Так и должно быть, – шепчу, проводя ладонью по её влажному от слёз лицу.
Ложусь рядом, обнимаю её так крепко, как только могу. Её тело дрожит в моих руках, но постепенно напряжение уходит.
Она медленно успокаивается, ее дыхание выравнивается, прерывистые всхлипы стихают один за другим, тело расслабляется в моих руках. В комнате царит мягкий полумрак: лишь ночник у кровати излучает приглушённый тёплый свет, рисуя на стенах плавные, колышущиеся тени. За окном глубокая ночь, слышно лишь редкое шуршание дождя по стеклу, далёкое и убаюкивающее.
Смотрю на неё, слегка отстраняясь. Её лицо в отсвете ночника – бледное, с дрожащими ресницами, приоткрытыми губами, каплей пота у виска. На коже видны следы воска, красноватые отметины, чуть припухшие от тепла.
– Я на секунду, – тихо, почти шёпотом говорю я и бесшумно направляюсь в ванную.
Нахожу плотное, махровое, приятное на ощупь полотенце. Открываю кран, регулирую воду: она льётся ровно, температура – точно такая, чтобы не шокировать чувствительную кожу. Смачиваю ткань, тщательно отжимаю. В воздухе остаётся лёгкий влажный шлейф, почти неощутимый, с тонким запахом чистой ткани.
Возвращаюсь к ней.
Она лежит в той же позе – на боку, колени слегка подтянуты, пальцы слабо сжимают край покрывала. Её грудь поднимается и опускается в медленном, всё более ровном ритме.
Аккуратно протираю чувствительные места, мои движения медленные, бережные, почти ритуальные. Влажное полотенце скользит по коже нежно, снимая остатки воска, остужая разгорячённые участки. Каждый раз, закончив с очередной зоной, я наклоняюсь и нежно целую красные отметины. Лёгкие, почти невесомые прикосновения губ, будто запечатываю каждый след своей заботой. Запах её кожи, смешанный с тёплым ароматом воска и влажного полотенца, наполняет меня тихой, глубокой нежностью.
– Володя, прости… Что я так… Разревелась… Я не знаю почему… – её голос дрожит, звучит приглушённо, словно сквозь вату. В глазах плещется растерянность и стыд, слёзы всё ещё катятся по щекам, блестят в свете ночника. Одна капля медленно скатывается по виску, и я осторожно стираю её большим пальцем.
Присаживаюсь рядом, беру её за руку, согреваю её холодные пальцы в своих. Касаюсь тыльной стороной ладони её щеки – кожа горячая, влажная, но уже не пылает, как несколько минут назад.
– Зато я знаю, Василиса. Посмотри на меня. Слёзы – это нормально. Особенно для первого раза. Потому что боль вызывает эмоции, обостряет чувства…
Не перестаю её гладить и целовать, мои ладони скользят по плечам, рукам, спине, рисуя успокаивающие круги. Пальцы ощущают каждую неровность, каждое едва заметное подрагивание мышц. Время от времени касаюсь губами её кожи лёгкими, почти невесомыми поцелуями, оставляющими после себя ощущение тепла и защищённости. Её дыхание постепенно синхронизируется с моими движениями, становится ровнее, глубже.
– Но скажи, что ты чувствуешь не тут, – мягко кладу ладонь на её грудь, где всё ещё часто бьётся сердце, ощущаю его бешеный ритм под своей рукой, – а тут, – осторожно перемещаю руку ниже, к низу живота, чувствую, как под моими пальцами напрягается и расслабляется кожа.
Она закрывает глаза, прислушивается к себе. Пауза затягивается – в ней вся сложность пережитого. Потом, всхлипнув, тихо произносит:
– Сначала мне понравилось… Это… Это… Было очень возбуждающе… Но когда сильнее… Нет… Я не хотела остановиться… Хотела больше… Сильнее… А потом меня накрыло… И… я никогда ничего подобного не чувствовала… Но я не могу успокоиться…
Я крепко, но бережно прижимаю её к себе, туда, где моё сердце бьётся ровно и уверенно. Чувствую, как её грудь прижимается к моей, как её дыхание согревает мою шею, как слёзы просачиваются сквозь ткань рубашки. Обнимаю её так, чтобы она ощутила всю твердость этой опоры, всю глубину моего присутствия. Её пальцы вцепляются в мою одежду, словно она боится, что я исчезну, но я держу её крепко, не позволяя ни на миг усомниться в своей близости.
– Я всё испортила, прости меня… – шепчет она, уткнувшись в моё плечо. Её голос дрожит, слова перемежаются с тихими всхлипами.
Немного отстраняю её, заглядываю в глаза. В них – смесь страха, стыда и робкой надежды. Протягиваю руку, осторожно стираю большим пальцем очередную слезинку, задержавшуюся на её нижней реснице.
– Малыш, смотри. Я не разделся. Даже не снял рубашку. Как думаешь почему?
Она молчит, только смотрит, а в её взгляде ожидание, лёгкая растерянность. Её губы чуть подрагивают, дыхание всё ещё неровное, но в нём уже меньше паники, больше поиска опоры.
– Потому что знал, что так будет. Сегодня будет хорошо, но это будет по‑другому.
Она опять всхлипнула, ресницы дрогнули, по щеке скатилась ещё одна капля. Я поймал её губами, впитав эту соль, эту искренность.
– Иди сюда, – снова обнимаю её, укрываю своим теплом, своим присутствием. Прижимаю так близко, что почти перестаю различать, где кончается её тело и начинается моё. Её голова ложится на моё плечо, волосы щекочут шею, дыхание становится глубже, ровнее. За окном всё так же тихо шуршит дождь, а в нашей маленькой вселенной – только тепло, тишина и биение двух сердец.
М.А.Врубель. Тамара и Демон. 1890-1891
М.А.Врубель. Танец Тамары. 1890-1891
Глава 23. Василиса.
В его мире даже тень имеет голос. Она рассказывает о том, что скрыто за кадром, о мыслях, оставшихся несказанными, о чувствах, спрятанных за взглядом. Он не изображает людей – он показывает, что они скрывают за молчанием.
Я держу чашку кофе, которую мне вложил в руки мой умопомрачительный мужчина. Аромат свежесваренного напитка мягко обволакивает, возвращая в реальность, после вчерашней бури чувств это почти медитация.
Я до сих пор не могу осознать, что это такое было вчера.
Но это было.
И это было прекрасно.
Мощно, сильно, искренне.
Вспоминаю, как он держал меня, как согревал своим телом, как каждое его слово становилось якорем в хаосе эмоций. А как он потом меня прижимал к себе… Я чувствовала себя такой нужной. И сейчас до сих пор чувствую, это ощущение не уходит, оно живёт внутри, тёплое и настоящее.
Сижу на кухонном стуле, обхватив ладонями горячую чашку. Утренний свет пробивается сквозь лёгкие занавески, рисует на столе причудливые узоры. В этой игре света и тени таится особая магия: она выхватывает из полумрака детали – блеск серебряной ложечки на блюдце, лёгкую рябь на поверхности кофе, едва заметные морщинки на моей ладони. Тени скрывают лишнее, создавая интимное пространство, где есть только я, этот миг и аромат кофе.
Он подходит бесшумно, я чувствую его присутствие раньше, чем вижу. Опускается передо мной на колени. Это очень странно… смотреть на него вот так, сверху вниз. Нет, мне это не нравится, это неправильно. Это я должна быть внизу, перед ним. Кажется, я даже нахмурилась от этой мысли.
– Ты как? – его голос мягкий, заботливый.
– Я отлично, но ты можешь встать с коленей? Это не правильно. Мне это не нравится.
– Девочка моя, если я хочу стоять перед тобой на коленях, то я буду стоять перед тобой на коленях. Это понятно? – в его глазах искрится тёплая усмешка, но тон не допускает возражений.
– Да, профессор, – не удерживаюсь от лёгкой улыбки.
Он смеётся. Этот звук наполняет комнату теплом, разгоняет последние тени сомнений. Свет играет на его волосах, создаёт золотистые блики.
– Василиса, сегодня вечером открытие выставки. Моей выставки, я тебе рассказывал. И ты пойдёшь со мной. Как моя спутница. Заметь, я не спрашиваю. Никаких возражений.
– Володя… Но… Если кто‑то узнает из академии?
– Там будут только мои близкие друзья, из академии всего пара человек. Но я им доверяю. Послушай, я помню, что сегодня ты едешь к родителям. Но вечер за мной, договорились?
– Во сколько мне быть готовой? И что надеть? – я невольно выпрямляюсь, в голове уже мелькают образы, варианты.
– Моя ты умница… Заеду за тобой в шесть. Форма одежды вечерняя, но без заскоков. Я буду просто в костюме. Тёмно‑синем.
Я задумываюсь… А что у меня есть из одежды? Мысль молнией: срочно надо звонить Рине.
– Хочешь, я тебя отвезу за город? – он словно читает мои мысли.
– Нет, не надо. Мы с Ариной встретимся, точнее, наверное, я попрошу её за мной заехать. Поможет выбрать наряд. Хочешь с ней познакомиться?
– Почту за честь, – кивает он с лёгкой улыбкой. В его глазах читается тепло и одобрение.
***
Дверь тихо щёлкает, и в проёме появляется Арина – без предисловий, с тем самым выражением лица, которое я узнаю из тысячи.
– Ну что тут у тебя опять стряслось? Ой… – её взгляд падает на Владимира, и она слегка теряется, но тут же берёт себя в руки.
– Привет, Ариш. Познакомься, это Владимир.
– Здравствуйте, Владимир. Я… Наслышана, – в голосе сестры проскальзывает лёгкая усмешка, но она быстро берёт себя в руки.
– Приветствую вас, Арина, я рад знакомству, – он протягивает руку, и они обмениваются коротким, но тёплым рукопожатием.
– Василиса, я позвоню. Арина, ещё раз рад встрече, – он целует меня в щёку и выходит за дверь, оставляя после себя едва уловимый шлейф одеколона.
– Систер, он просто огонь, – Арина тут же поворачивается ко мне с широка распахнутыми и горящими глазами.
– Я знаю. Ты себе даже не представляешь, какой, – вздыхаю, чувствуя, как внутри разливается тепло.
– Чего звонила‑то? – Арина возвращает меня к реальности.
– У нас с ним вечером сегодня мероприятие, и мне нужно соответствовать… Короче, помощь мне нужна.
– О‑о‑о… Это я люблю. Пошли дербанить твой гардероб, – она уже тянет меня в спальню, глаза горят предвкушением.
***
Когда весь мой шкаф оказался вывернут наизнанку в поисках идеального наряда, среди вороха вещей наконец блеснуло то самое платье – чёрное, с едва уловимым синим отливом, словно ночная река под луной. Мы с Ариной, довольные находкой, наконец отправились к родителям.
Загородный дом встречал нас привычным теплом и уютом. С наступлением тёплых деньков родители неизменно перебирались сюда: папа устраивался в беседке с ноутбуком, а мама…
Мама с головой погружалась в своё царство – сад, которому мог бы позавидовать любой профессиональный ландшафтный дизайнер.
Каждый уголок здесь был продуман, каждая клумба словно становилась живой картиной, как будто кистью Клода Моне: нежные переливы цветов плавно переходили один в другой, создавая неповторимую игру света и тени. Здесь утренняя роса превращалась в бриллиантовые капли, а закатные лучи окрашивали листья в золотистые тона.
В этом саду, подобно работам Ренуара, всё было наполнено теплом и светом: цветущие клумбы напоминали пастельные этюды, а буйство красок менялось с каждым часом, создавая новые композиции, как на полотнах лучших мастеров импрессионизма.
– Что приготовить вам на обед, девочки? – мама появилась в дверях кухни, вытирая руки о клетчатый фартук. От неё веяло теплом и ароматом свежей выпечки.
– Мам, а пожарь котлетки! – тут же выпалила Арина, и в её глазах заплясали озорные искорки.
И правда, мамины котлеты давно стали легендой нашей семьи. Их вкус невозможно было описать словами: сочное мясо, хрустящая корочка, аромат, от которого сразу просыпался аппетит.
За обедом, когда тарелки опустели, а на столе остались лишь крошки и довольные улыбки, я решилась:
– Я сегодня в шесть уеду. У меня вечером…
– Свидание? – перебила мама, и в её взгляде вспыхнул живой интерес.
– Ну… в общем, мероприятие. В компании мужчины, – я слегка запнулась, подбирая слова.
– И кто он? Расскажешь? Как зовут‑то? – мама наклонила голову, внимательно изучая моё лицо.
– Он замечательный. Владимир. Он тоже художник.
– Учитесь вместе?
Я прочистила горло, чувствуя, как Арина рядом подавляет смешок.
– Можно и так сказать, – наконец выдавила я.
– Рина? Ты с ним знакома? – мама перевела взгляд на сестру.
– Ага. Зачётный мужик, – без тени сомнения подтвердила Арина.
Мама слегка нахмурилась, о чём‑то задумавшись, и на мгновение в кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.
***
«Через 10 минут буду», – пришло сообщение.
«Жду», – ответила я, пряча улыбку.
Он, как всегда, был воплощением пунктуальности. Ровно в 18:00, при полном параде, я села к нему в машину. Тёмный салон мягко осветился, подчёркивая линии его костюма.
Его взгляд, когда я плюхнулась на сиденье рядом, обещал мне целый мир – мир, где были только мы двое.
– Малыыыш, ты прекрасна, – его голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой.
– Ты тоже хорошо выглядишь, – улыбнулась я, чувствуя, как внутри разливается тепло. – Едем?
– Да.
Он вёл машину чуть резче обычного, едва заметные рывки выдавали его волнение. Я положила руку на его колено и слегка сжала:
– Володь, не нервничай так. Всё пройдёт хорошо.
Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Его радужки цвета ртути, с вкраплениями золотистого, красиво контрастировали с оттенком костюма. Он выглядел потрясающе – собранный, элегантный, с этой едва уловимой ноткой беспокойства, которая делала образ ещё более притягательным.
Я невольно задалась вопросом: выгляжу ли я хотя бы наполовину так же хорошо? Чем ближе мы подъезжали к месту, тем сильнее внутри нарастало волнение. Это впервые, когда мы будем на людях как пара. Куча людей узнает, что мы вместе. От этой мысли щёки залились румянцем, а сердце застучало чаще.
Он припарковался, вышел из машины и, не говоря ни слова, помог мне выбраться. Его ладонь была тёплой и надёжной. Он взял меня за руку и повёл к зданию, бывшему заводу, превращённому в современное выставочное пространство.
Перед массивной дверью он развернул меня к себе и порывисто поцеловал. Губы были тёплыми, а прикосновение коротким, но обжигающим.
– Василиса, первые гости появятся только через пятнадцать‑двадцать минут. Мне нужно провести последние приготовления. Ты можешь пока походить, осмотреться. Если что, я буду рядом. Отвлекай меня, не стесняйся. Всё поняла?
– Да, профессор, – на автомате выпалила я, и тут же прикусила губу.
Он усмехнулся, и в уголках его глаз появились едва заметные морщинки:
– Прошу.
Помещение выставки оказалось на удивление камерным, не подавляющим, а уютным. Мягкий свет падал на стены, подчёркивая каждую картину. Здесь не было суеты, только тишина, наполненная искусством.
Я медленно передвигалась от полотна к полотну, всматриваясь в каждую деталь. В каждой картине я узнавала его: его идеи, его манеру, его талант. Это был его внутренний мир, запечатлённый на холсте: то дерзкий, то нежный, то задумчивый.
В дальнем углу одна картина была скрыта под тканью. От неё доносился свежий запах краски , видимо, он спешно дописывал её на этой неделе. Я прошла мимо, но любопытство жгло изнутри: что же там скрыто?
Постепенно начали появляться гости, друзья и коллеги Владимира.
В зале постепенно становилось людно. Гости перетекали от картины к картине, наполняя пространство приглушёнными разговорами и смехом. Я держалась чуть в стороне, наблюдая. Никого из присутствующих я не знала, и это было даже к лучшему: не придётся отвечать на неловкие вопросы или поддерживать светскую беседу.
