Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"

Автор книги: Светлана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Вижу, как по ходу рассказа меняется её лицо: сначала недоумение, потом осознание, потом мелькает лёгкая растерянность. Когда замолкаю, она долго смотрит на меня, молчит, а потом резко встаёт.

– Так. Мне надо выпить.

Нервно смеюсь. Она наливает себе бокал вина, выпивает залпом. Ставит бокал на стол, поворачивается ко мне.

– Поправь меня, если где‑то ошибусь. Ты спишь со своим профессором. Он явно склонен к доминированию – устанавливает правила, держит контроль, задаёт границы. А ты… ты, как выясняется, напротив, склонна к подчинению. Но он тебя предупредил о последствиях, всё проговаривает заранее. Секс у вас фантастический, ты сама это сказала. А сейчас ты ревёшь из‑за того, что он тебя дразнит и запретил устроить себе разрядку. Так?

Киваю на каждый пункт. Она медленно выдыхает, проводит рукой по лицу.

– Систер, ты чокнутая, – смеётся она.

– Я люблю его, Ринуль. Я так отчётливо это сейчас вижу. А у него до фига тайн, я о нём ничего не знаю, не понимаю, что дальше.

– Вась, ну какой «люблю»? Сколько прошло‑то? Неделя?

– Прошло пять лет!!! Думаешь, это в один миг случилось? Просто это… вот всё – кульминация.

– Систер, успокойся давай. Иди ко мне, вот так. Дыши. Поговори с ним, расскажи всё. Судя по твоим рассказам, когда он не третирует тебя, он довольно мил.

Я всхлипываю.

– Он замечательный. Даже… тем более когда груб. Но он никогда не жесток. Он не делает того, чего бы я не хотела. Даже этот укус, – я демонстрирую сестре его клеймо, – он сейчас так приятно ощущается.

– Ох, Василиса, ты точно чокнутая. Со всеми своими ногами и руками. А я теперь хочу познакомиться с этим твоим…доменом…Жесть, моя сестра саб... Как так-то? Ты же всегда прешь на пролом, сама независимость.

– Ариш, а одно другому не мешает. Он тоже в постели – один, а в аудитории – совсем другой.

– У тебя есть его фотка? Покажи хоть, ради чего весь сыр‑бор.

Я нахожу, показываю. Сестра присвистывает.

– Так, Василёк, взяла себя в руки. Никакой истерики. Ради такого мужика можно и потерпеть. И не два дня, а целую вечность.

Я сначала замираю, потом начинаю безудержно смеяться.

– Я люблю тебя. Спасибо, что приехала. Останешься?

– Конечно. Я у Тёмика отпросилась до воскресенья. Винишко есть ещё?

Когда все запасы были осушены, а «кости» моего профессора тщательно помыты и перемыты, мой телефон ожил.

«Не знаю, как сам дотяну до воскресенья».

Отправляю ему смайлик с поцелуем. И ложусь спать.

***

Суббота залита медным полуденным светом. Мы с Аришей устроились на веранде, тут прохладно, пахнет старыми досками и свежей зеленью, чуть уловимо, распускающимися листьями. Мама на кухне переставляет чашки, отец в гостиной щёлкает пультом. Обычность, от которой почти больно.

Телефон тихо вибрирует в руке. Открываю сообщение и внутри всё замирает.

Фото: чёрный бархат, а на нём лежат два изящных изделия. На первый взгляд декоративные заколки или элементы ювелирного гарнитура: серебро, тёмно‑синие камни, тонкая работа. Но форма, застёжки, едва заметные регулировочные элементы… Всё кричит о подлинном предназначении.

– Покажешь, он прислал? – Ариша потянулась через стол, и я молча протянула ей телефон.

– Ну, фантазия у него… Работает.– Ариша прищуривается. – Выглядит как антиквариат из бутика. Ты серьёзно собираешься это…

Замолкает, но я слышу невысказанное: «…носить под одеждой? На людях?»

Киваю, не отрывая взгляда от экрана. Камни ловят свет, переливаются, как живые.

– Он пишет, – голос звучит ровно, почти отстранённо, – что мне пойдет.

Ариша фыркает, но в глазах не насмешка, а тревога:

– То есть ты будешь сидеть на парах, а под блузкой – вот это? И он будет знать. И ты будешь знать. И…

– И всё, – я закрыла экран. – Никаких «и». Просто постоянное напоминание. Его контроль. Моя покорность.

Из кухни доносится мамин голос:

– Девочки, чай готов! И печенье, ваше любимое, с миндальной крошкой.

– Идём, мам! – Ариша машет рукой, не сводя с меня взгляда. – Вась, ты в порядке?

Киваю.

Пальцы сжимают холодный, твёрдый телефон, как напоминание: это не сон.

Когда мама уходит, сестра наклоняется ближе:

– Ты ведь можешь сказать «нет».

– Могу. – Смотрю на свои руки, в них нет ни дрожи, ни паники. – Но не хочу.

Телефон вибрирует снова. Новое сообщение:

«Завтра в 12. Скинь адрес».

Набираю ответ одним движением. Отправляю.

– Всё, – говорю, убирая телефон в карман. – Адрес отправлен.

Ариша молчит долго. Потом тихо спрашивает:

– Ты точно знаешь, чего хочешь?

Смотрю в окно: на раскалённый двор, на тени листьев, танцующие по дорожке. Где‑то там, в городе, он уже ждёт.

– Точно. Хочу почувствовать. Всё. До конца. Хочу знать, на что способна.

Сестра вздыхает, потом вдруг улыбается:

– Ладно. Но если вдруг что, ты звонишь. Я приеду с молотком, медведем или вином. На любой сценарий.

Смеюсь и напряжение тает, как дым. Мама напевает на кухне, за окном шуршит ветер в молодой листве, а где‑то там, за горизонтом, уже наступает завтра.

Это не украшение. Это… метка. Его способ сказать: «Ты справилась».

Я провела пальцем по экрану, касаясь холодных камней. Внизу живота вдруг стало жарко, словно он уже был здесь, рядом, а не в тысячах сообщений и полутонов недосказанности.

Тепло разрасталось, пульсировало в такт сердцебиению. Я сжала колени, пытаясь унять дрожь, но это только усилило ощущение, каждая клеточка кожи ждала прикосновения, которого не будет… пока не будет.

Взгляд снова упал на камни. Тёмные, блестящие, они словно впитывали свет, чтобы потом отдать его медленно, жгуче, в тот самый момент, когда я буду сидеть в аудитории, склонившись над тетрадью, и каждое движение будет напоминать мне…

– Вась? – голос Ариши прорвался сквозь пелену. – Ты точно в себе?

Я моргнула, возвращаясь. Кивнула.

– Да. Просто… задумалась.

Завтра в 12. Я жду.

И это будет не просто встреча.

Глава 18. Владимир.

Фигуры на его полотнах не стоят, а парят – будто подвешены между мирами, между реальностью и фантазией. Они не принадлежат земному пространству, а существуют в особой вселенной, где законы физики уступают место законам души. Их невесомость обманчива – за ней скрывается тяжесть невысказанных чувств.

Я решил найти ей подарок. И когда наткнулся на них – понял: в точку! То, что надо. Самые потрясающие зажимы для сосков, какие я встречал, для моей маленькой девочки. В голове тут же вспыхнула картина: её сдержанный вздох, дрожащие пальцы, робкая улыбка… Я уверен в ней, не сомневаюсь ни на миг. Она послушная, это так заводит. И вот я уже мчусь за город, к ней.

«Я подъезжаю».

«Хорошо, я сейчас выйду».

Она садится рядом и бросает коротко:

– Привет.

Я поворачиваюсь к ней, она не в духе. Это из‑за меня? В воздухе повисает невысказанное: «Ты опять играешь?» Касаюсь её щеки, мягко произношу:

– Здравствуйте, Василиса.

Она мигом краснеет, словно я провёл невидимой линией по самому чувствительному месту, и отворачивается.

Мы мчим по трассе. Ветер бьёт в стекло, размывая очертания деревьев, а я ловлю её короткий, испуганный взгляд в зеркале, точно она пытается спрятаться даже от собственных мыслей.

– Куда мы едем? – спрашивает она.

– Сначала перекусим, потом решим.

Она коротко кивает. На ней милое платье – отлично. Люблю видеть её ножки. Каждый раз, замечая их, я чувствую, как внутри что‑то сжимается: такая хрупкая, такая податливая…

Мы располагаемся за моим любимым столиком. Он чуть в стороне от основного зала, тут можно уединиться. Тени от жалюзи ложатся на её лицо, превращая его в мозаику света и тени. Она бегает взглядом по строчкам меню, но я вижу: она не читает. Мысли ее где‑то далеко.

А я продвигаюсь ближе и кладу руку на её колено. Кожа под пальцами, как шёлк, тёплый и живой.

– Малыш, посмотри на меня. Что не так? Ты дуешься?

Она смотрит на меня – долго, молча. В её глазах целая буря: обида, ожидание, страх. Потом прикрывает веки и вздыхает:

– Володя, прости, я… Ты меня изводил два дня… Я… Не в себе сейчас…

Я серьёзен, но внутри ликую.

Знаю, что нужно сделать.

Снова медленно, почти невесомо касаюсь её лица. Приближаюсь к губам и шепчу:

– Моя славная девочка, ты хорошо себя вела? Я уверен, что ты всё сделала правильно. Я в тебе не сомневаюсь. Я тобой горжусь.

Мои пальцы гладят её лицо, касаются губ, пока я это говорю.

И – да! – её глаза моментально вспыхивают огнём. Ей нужна моя похвала, она остро в ней нуждается, как в кислороде. В этом взгляде всё: благодарность, покорность, желание быть той самой.

Она уже не обижается.

Поняла: мои «пытки» позади, а впереди ее ждет только моя благодарность. Что ж, мне есть чем её, и, конечно, себя, порадовать.

Достаю коробочку. Шелест атласной ленты, лёгкий щелчок замка и вот они, тёмные, с едва заметной гравировкой, переливаются в приглушённом свете.

Она сияет, как же я обожаю этот свет! Она дарит его только мне. Для всех остальных припасены другие маски, не такие искренние. В этом изгибе губ – весь её мир, свёрнутый в один миг.

– Примеришь это для меня?

– Сейчас? – удивляется она, и в голосе смесь смущения и азарта.

– Да. Сходи в уборную и надень.

– Но ты не увидишь… – начинает она, и в глазах робкий протест.

– Но я буду знать, – заканчиваю я фразу, глядя прямо в её зрачки.

Она уже хочет встать, но я сжимаю её колено и проворным движением руки продвигаюсь под юбку, касаюсь белья. Провожу пальцем и отпускаю.

– Что это было? – выдыхает она, едва дыша, и её пальцы сжимают край стола.

– Хотел узнать, насколько ты влажная.

Её уши пылают, а дыхание становится чаще.

– И если тебе сейчас некомфортно, то подумай, каково мне.

Её взгляд падает на мою ширинку.

– Я явно выбрал эти джинсы не удачно. Слишком тесные. И мне слегка больно.

Её глаза темнеют, в них смесь тревоги и чего‑то ещё, более глубокого.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Я знаю, маленькая. Но это приятная боль. Иди. Примерь. Сама справишься?

– Справлюсь, – твёрдо заявляет она и неровной походкой идёт к уборной.

А я подзываю официанта и делаю заказ. В воздухе всё ещё висит её запах – лёгкий, цветочный, с ноткой волнения. Я закрываю глаза и представляю: вот она стоит перед зеркалом, дрожащими пальцами касается металла, чувствует холод, а потом тепло, которое медленно растекается по телу.

Она уже моя. Полностью.

Направляясь к машине, я замедляю шаг, ловлю её взгляд. В нём не просто ожидание, а сложная смесь: любопытство, лёгкая тревога и… азарт. Она словно сама удивляется тому, насколько ей это нравится. Солнце ложится на её волосы жидким золотом, дописывая этот портрет удивления: она сама не ожидала, что так втянется в игру.

– Что ты сейчас хочешь? – спрашиваю тихо, почти шёпотом. – Вот прямо сейчас. Твоё самое большое желание. Самая острая потребность.

Она задерживает дыхание. Пауза тянется, и я вижу, как внутри неё идёт борьба: сказать правду или спрятаться за шуткой. Наконец, почти несмело:

– Ты.

В этом «ты» – не вызов, а признание. Она будто сама испугалась собственной откровенности.

– А если не я? Если я не дам тебе того, чего ты просишь? Что тогда?

Она опускает глаза, и тут же снова поднимает их, но уже смелее. Проводит пальцем по краю сумки, словно нащупывает опору. На её руку ложится жёсткая тень от оконных решёток. Эти ломаные линии дробят её жест, превращая живое движение в сложный, нервный набросок.

– Если ты не собираешься меня касаться… если не позволишь мне прикоснуться к тебе… то… душ.

– Душ? – улыбаюсь, чувствуя, как теплеет внутри. – Неожиданный выбор.

– Желательно ледяной, – добавляет она, и в голосе не только просьба, но и тень вызова. Словно проверяет: услышу ли я её настоящую потребность?

– Ну душ так душ, – медленно киваю. – Только он не будет ледяным. Поверь мне.

Везу её к себе.

Не касаюсь.

Ни разу.

Я выдерживаю дистанцию – не из отстранённости, а из желания продлить миг предвкушения.

Чувствую, как она то и дело бросает на меня короткие, точно случайные взгляды. В них сквозит не только ожидание, но и робкая надежда: а вдруг я не удержусь?

В лифте она стоит напротив, прижав сумку к груди. Свет мигает, тени скользят по её лицу. Она не прячет глаз, но в её позе сейчас нет ни вызова, ни покорности. Только напряжение, как у зверя, который колеблется перед прыжком: подойти ближе или отступить.

Когда мы входим в квартиру, я бросаю через плечо:

– Идём.

– Куда? – в её голосе промелькнула лёгкая растерянность, но и решимость.

– Ты же хотела в душ. Туда и идём, – отвечаю, не оборачиваясь.

– Вместе? – теперь в её взгляде – не вопрос, а полуутверждение. Она уже знает ответ, но ей важно услышать его от меня.

– Разумеется.

В ванной снимаю одежду неторопливо. Она наблюдает, не пряча взгляда, но и не напористо. В её глазах плещется смесь любопытства и смущения. Моя измученная теснотой плоть благодарно подрагивает, едва освободившись, и я замечаю, как её взгляд на миг задерживается на ней. Она тут же отводит глаза, но я вижу: ей нравится. Нравится смотреть. Нравится чувствовать, как внутри всё сжимается от этого запретного удовольствия.

Она такая красивая…

У меня просторный душ, тут достаточно места, чтобы двигаться свободно, чтобы пространство вокруг наполнялось звуками и дыханием. Она стоит рядом. На ней только мой подарок, тёмные изгибы металла на бледной коже. В её позе нет ни беззащитности, ни агрессии. Только ожидание, как у музыканта, который держит руку над клавишами, не решаясь начать.

Беру мягкую, пушистую, податливую мочалку. Намыливаю её до густой пены, пока воздух не наполняется терпким ароматом сандала. Передаю ей, касаясь пальцами её ладони, нарочито медленно, чтобы почувствовать, как её кожа отзывается на прикосновение.

– На, – говорю тихо. – Можешь делать с собой всё, что хочешь. А я посмотрю.

Откидываюсь спиной на холодную стену из плитки. Камень холодит кожу, контрастирует с жаром внутри. Закрываю глаза на миг, потом открываю, чтобы видеть. Чтобы не пропустить ни секунды.

Беру в руки член, медленно скольжу ладонью по всей длине. Вдыхаю её запах, смешанный с паром, с пеной, с желанием.

Неуверенно, будто пробует воду ногой, она делает первый шаг. Мочалка скользит по плечу, затем ниже. Её взгляд сначала прикован к моим рукам, потом поднимается и встречается с моими глазами. Я вижу, ей нравится эта игра, но она ещё учится в неё играть.

Я наблюдаю. Как она выгибается, не для меня, а уже для себя, но тут же ловит мой взгляд, проверяя: видел ли я? Как губы приоткрываются в негромком, почти случайном, но таком искреннем стоне. Как капли воды стекают по ключицам, по животу, теряются в складках кожи. Она не прячется, но и не демонстрирует. Она исследует себя в моём присутствии.

Вижу, как она колеблется: то поддаётся желанию, то вдруг замирает, испугавшись собственной смелости. Но каждый раз, когда её взгляд встречается с моим, в нём нет стыда, а есть лишь удовлетворение.

Она понимает: я вижу её.

Всю.

И мне нравится то, что я вижу.

Я сам почти на грани, кровь стучит в висках, в горле пересохло.

Подхожу ближе.

Очень близко.

Так, что наши дыхания перемешиваются.

Перехватываю её руки, кладу себе на плоть. Чувствую, как её пальцы сжимаются сначала робко, потом чуть смелее, пробуют границы. А сам ласкаю её пульсирующую точку. Медленно. Нежно. Но настойчиво.

Несколько долгих, как вечность мгновений мы застываем в этом странном танце. Её тихий, но настоящий стон растворяется в шуме воды. Мои пальцы чувствуют, как она дрожит, как напряжение нарастает, как всё внутри неё накаляется до предела. В этот миг она не играет – она живёт.

И вот взрыв.

Искры.

Вспышка.

Мы рассыпаемся на тысячи осколков, на мгновения, на вздохи, на шёпот.

– Малыш, ты совершенство… – шепчу ей на ухо, прижимая к себе. – Моё совершенство.

Она благодарно прижимается ко мне. В полумраке ванной её ресницы отбрасывают на щёки тонкие тени, как последние штрихи завершённой картины. И я знаю: это не конец. Это только начало её пути – туда, где страх и желание сливаются воедино.

Я смываю мыло с наших разгорячённых тел. Беру полотенце и нежно её вытираю, промакивая особенно чувствительные места. Капли воды на её коже мерцают, как крошечные звёзды, пойманные в ловушку на бархатной ночи её тела.

Она так смотрит на меня… не могу разобрать. В этом взгляде столько всего: и нежность, и потребность, и желание… и… любовь?

Нет, мотаю я головой, нельзя уводить мысли в это русло, это опасно.

Приближаюсь к ней.

Я касаюсь её губ осторожно, словно проверяю, не растает ли этот миг от малейшего прикосновения. Они влажные после душа и податливые, как мягкий воск. В этом первом контакте – целая вселенная невысказанного, которую я только начинаю расшифровывать.

Когда она отвечает, я углубляю поцелуй, и всё меняется. Пальцы зарываются в еще сырые волосы у корней, ладонь запоминает изгиб челюсти – этот идеальный абрис, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Её дыхание становится чаще, и я кожей чувствую эту вибрацию, этот ритм, который невозможно передать красками.

Время перестаёт быть линейным. Остаётся только тепло её тела и этот странный танец, где её губы то уступают, то начинают требовать большего. Я чувствую её дрожь – то ли от прохлады, то ли от того, что мы оба стоим на краю чего-то слишком огромного. И когда я, наконец, отстраняюсь, воздух между нашими лицами кажется раскалённым.

В её глазах буря эмоций, которых я не решаюсь назвать, но которые чувствую каждой клеточкой своего тела.

– Василиса, поговори со мной, – прошу я, и мой голос дрожит. Сам не узнаю его такой хриплый, надломленный. Мне нужны её слова, не только прикосновения и невербальные знаки.

Её слова.

– О чём? – её голос тихий, но заинтересованный.

Закутываю её в свой халат, сам повязываю на бёдра полотенце. Мои пальцы слегка подрагивают – я едва справляюсь с волнением.

– О нас… – выдыхаю, и внутри всё сжимается.

Нет, нет, нет… Зачем я это говорю?

Но слова уже рвутся наружу, и я не в силах их удержать.

– Я имею в виду… Для меня это не просто игра, не просто секс. Ты для меня не просто студентка, которую я извожу своими заскоками… Василиса, ты… – делаю глубокий вдох, собираясь с силами. – Я правда считаю тебя совершенной. Наверное, всегда считал. Как только узнал достаточно, чтобы понять, какая ты.

Голос предательски срывается, но я продолжаю, глядя ей прямо в глаза:

– Какая смелая, трудолюбивая, талантливая, чувственная… Ты всегда была на одной волне со мной, чувствовала искусство, как и я. Мне всегда хотелось дать тебе больше, чем другим: больше знаний, больше внимания, больше похвалы. Потому что ты всего этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь самого лучшего.

Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь в руках.

– И я не уверен, что это я… Я уж точно не самое лучшее, что ждёт тебя в жизни. Я такой, какой есть, и я не поменяюсь. – делаю паузу, сглатываю. – Я вижу, что тебе это нравится, но тебе это нравится сейчас, а что будет завтра? Через год? Через десять лет?

Делаю шаг ближе, почти касаясь её:

– Василиса, у меня есть принципы и правила. Я работаю преимущественно в женском обществе, и я не смотрю на студенток как на потенциальных партнёров. Я ни разу до тебя не нарушал эти установки. – голос становится тише, почти шёпотом. – Я признаю: каждый год приходит кто‑то талантливый, такой же, как ты, увлечённый… Но ты особенная.

Закрываю глаза на миг, собираясь с духом:

– Ни разу за мою преподавательскую деятельность я не горел желанием ученицу поставить на колени. А о тебе я думал так ещё до того, как впервые это случилось. Я подходил к тебе, сидящей, смотрел в твои глаза и ловил себя на мысли: «Как же я этого хочу». Твои бездонные глаза сводят меня с ума…

Чувствую, как к горлу подступает ком, но заставляю себя продолжить:

– И то, что ты сейчас здесь, со мной, идёшь на все эти извращения, делая меня счастливым… Чёрт, Василиса, я не знаю. Я счастлив, но я не уверен, счастлива ли ты… Поэтому я прошу… Поговори со мной… Скажи что‑нибудь…

Весь мой монолог она смотрела мне в глаза, и в них, как в калейдоскопе, менялись эмоции, я едва успевал их уловить.

И сейчас я напряжённо вглядываюсь в её серый, как грозовое небо, взгляд, пытаясь прочитать там ответ, утопая в море моих вопросов и сомнений. Моё сердце бьётся так громко, что, кажется, она может услышать его стук.

В этот миг свет из окна падает на её лицо, рисуя на коже мягкие полутона, словно художник осторожно накладывает последние штрихи на портрет.

Она подходит вплотную, кладёт руку мне на щеку, такую тёплую, такую нежную, и говорит тихо, но твёрдо и уверенно:

– Я люблю тебя, Владимир.

И я пропадаю.

Растворяюсь без остатка в ней.

Вокруг нас словно гаснет весь мир, остаётся только её голос, её прикосновение и этот бесконечный миг, застывший в вечности, как капля росы на лепестке в утреннем свете.

Глава 19. Василиса.

Он пишет не предметы, а их души. Жемчужина мерцает не блеском, а молчанием; окно зовёт не в пространство, а во время; тень не скрывает, а намекает. Так простая сцена превращается в поэму, где каждая деталь – ключ к чему‑то большему.

– Я люблю тебя, Владимир, – говорю я твёрдо.

Вижу, как его глаза округляются, чувствую, как подрагивают руки, лежащие у меня на талии. В этом дрожании – весь он: сдержанный, привыкший контролировать каждое движение, но сейчас потерявший опору под ногами.

Я встаю на цыпочки и тянусь к его губам. Но сама не справлюсь, он высокий, а я маленькая. Притягиваю его навстречу. Он поддаётся, но медленно, пробуя на вкус этот новый для нас расклад.

Он позволяет мне его целовать. Именно я веду, а он догоняет. Обычно всё наоборот: он дирижёр, я послушный инструмент. Но сейчас я главная. В этом есть что‑то пьянящее: ощущать, что могу задать темп, могу вести его за собой.

Он слегка отстраняется и шепчет мне в губы:

– Девочка моя. Любимая, желанная… Как же ты мне нужна.

Теперь моя очередь удивляться. Это, конечно, не моё прямое «я люблю», но и такого признания я никогда от него не ждала. В его голосе едва уловимая, непривычная мягкость, почти уязвимость.

– Мой ангел, моя красавица… – продолжает он, осыпать меня комплиментами, каждый из которых запечатывает поцелуем.

Потом поднимает меня вверх. Я обвиваю его ногами, и он несёт меня в спальню. Тут всё пахнет им – древесными нотами, лёгким шлейфом одеколона, теплом мужского тела. Это его дом, его берлога, его укромное место.

Как часто тут бывают гости?

Почему‑то в этот момент чётко понимаю: нечасто.

– Идеальная… Ты моя идеальная, – продолжает он чувственно шептать, покрывая моё тело поцелуями.

Когда касается моих напряжённых сосков, украшенных его подарком, я судорожно втягиваю воздух. Он отстраняется, смотрит на меня.

С лёгкой улыбкой говорит:

– Могу снять. Это совершенно не обязательно, если тебе не нравится.

Я хмурюсь и отвечаю:

– Ни за что. Не сниму. И не проси даже. Моё.

Он смеётся и припадает к одной из грудей. Меня прошибает током. Это невероятно, чувства такие острые, как впервые. Он точно знает, как и что мне надо. И даёт всё, что может дать.

Всё, чего хочет.

За последнюю неделю у нас было много секса и всегда он был разным.

Но сейчас всё по‑другому.

Это не секс.

Это занятие любовью.

Раньше я думала, что это название для полового акта слишком… пафосное. Но теперь понимаю, как глупо ошибалась. В этом вся суть: не просто тела, не просто страсть. А что‑то большее. Что‑то, что связывает нас крепче любых слов.

– Володя… – вырывается у меня.

– Василиса… – вторит он мне.

Он так нежен, так чуток. В этом есть своя магия – в том, как он касается меня, словно я хрупкий фарфор, и он боится меня сломать.

Но что‑то в этой нежности теперь кажется мне неправильным. Я уже не та, что неделю назад. Теперь я принимаю другую его сторону. Теперь я отчаянно в ней нуждаюсь, в его тёмной стороне.

И я отталкиваю его.

Смотрю ему в глаза.

Не позволяю наклониться, разорвать зрительный контакт.

Он сверху, я снизу.

Мы смотрим друг на друга бесконечно долго.

В этом молчании – больше слов, чем в любом разговоре.

Он будто проверяет меня: точно ли я этого хочу? Точно ли готова?

– Я хочу тебя. Настоящего. Такого, какой ты есть, – произношу я твёрдо.

Эти слова срывают с него маску нежного любовника. Сносят все границы и барьеры. И вот он снова мой. Только мой. Только со мной.

В его движениях нет жестокости, но в них есть власть. Власть, от которой у меня перехватывает дыхание. Власть, которая заставляет сердце биться быстрее.

И я упиваюсь ею.

Упиваюсь его властью над собой.

Потому что именно это мне сейчас нужно.

Именно это делает меня целой.

Глава 20. Владимир.

Композиции его избегают симметрии и равновесия – они построены на контрастах, на столкновении противоположностей. Здесь нет случайных деталей: каждая линия, каждый оттенок работают на создание ощущения дисбаланса, будто мир на грани распада. Но именно в этой неустойчивости рождается особая, тревожная красота.

– Я хочу тебя, настоящего, такого, какой ты есть.

Слышу это признание и внутри всё обрывается.

Замираю.

На меня словно обрушивается небо, тяжёлое, неизбежное, сверкающее молниями откровения.

Ей не нужен весь этот нежный ванильный романтизм, эта приторная сладость притворства. Она требует, чтобы я был собой – без масок, без полутонов, без осторожных полунамёков.

И я готов ей это дать.

Я дам ей это! Всю глубину, всю тьму, всю необузданную суть.

Мои руки больше не гладят – они сжимают с животной силой, оставляя на её коже призрачные следы моих пальцев, как подписи на холсте страсти. Мои губы не ласкают – они сминают, требуют, выбивают из неё стоны, как музыкант выбивает ноты из струн. Мой член не входит – он вколачивается, задавая ритм первобытной симфонии желания, резкий, беспощадный, истинный.

Да, это я.

Я не нежный – я требовательный, как буря, как неукротимый поток, как пламя, пожирающее всё на своём пути. И, о да, она принимает всё это – меня, такого, как есть, со всеми тенями, со всеми демонами, со всей необузданной правдой моей сущности.

Она извивается подо мной, как гибкая лоза в штормовом ветре, цепляется за мои плечи, оставляя на коже алые росчерки своих ногтей, метки её страсти, её доверия, её жажды. Её пальцы запутываются в моих волосах, дёргают, притягивают ближе, пытаются впечатать меня в себя навсегда.

Откидываюсь, резко встаю. Схватываю её запястья, крепко, уверенно, без намёка на слабость вытягиваю руки над головой. Она не вырывается, лишь выгибается ещё сильнее, открывая мне доступ к своему телу, к своей душе, к самой сокровенной сути.

Я отстраняюсь, резко встаю.

Переворачиваю её на живот – движение чёткое, как взмах кисти мастера, создающего шедевр на полотне ночи. Её тело податливо подчиняется, как глина в руках скульптора, жаждущего вылепить истину.

Требую, низким, хриплым голосом, в котором звучит не приказ, а откровение:

– Расслабься.

Подхожу к небольшому ящику, где храню особые аксессуары, каждый выбран не случайно, имеет своё предназначение в нашей игре. Среди аккуратно разложенных предметов нахожу самую маленькую пробку и флакон со смазкой. Бережно беру их и возвращаюсь к ней.

Она лежит, погружённая в ощущения. На её груди мерцают мои зажимы, точно отрегулированные, чтобы дарить острое, но выносимое наслаждение. Они мягко сжимают кожу, подчёркивая каждый вздох, каждое движение. Она слегка трётся о простыни, и я хорошо знаю, насколько это усиливает ощущения, каждое касание отзывается волной дрожи.

Осторожно беру её под живот, нежно подтягиваю к себе, ощущая упругость её тела. Мои ладони медленно скользят по её коже – сначала просто глажу, позволяя ей прочувствовать каждое прикосновение, настраиваясь на общий ритм. Затем капаю немного смазки, распределяю её тёплыми пальцами, следя за тем, как она впитывается, делая кожу ещё более чувствительной.

Серебряная пробка в моих руках поначалу прохладная, но быстро согревается от тепла ладоней. Я терпеливо жду, пока она станет почти живой в моих пальцах, и только тогда начинаю аккуратно вводить её – медленно, миллиметр за миллиметром, внимательно следя за её реакцией, ловя малейшие изменения в дыхании, в напряжении мышц.

Она не сопротивляется, напротив, её тело откликается на каждое движение, принимая новую грань наших совместных ощущений. Из её груди вырываются тихие стоны, прерывистые, полные наслаждения. Она продолжает тереться грудью о простынь, зажимы усиливают каждое прикосновение, превращая его в каскад острых ощущений. Простынь уже смялась от наших движений, превратилась в хаотичный комок ткани, немой свидетель нашей страсти.

Её тело плавно обволакивает игрушку и я чувствую, как оно поддаётся, принимает, адаптируется к форме. Тёплый, податливый контур под моими руками. Подтягиваю её ближе: кожа горячая, чуть влажная, пульсирует под пальцами.

Вхожу медленно, контролируя каждое движение. Я не спешу, хочу прочувствовать весь путь, каждую грань соприкосновения.

До упора…

Замираю.

В этом мгновении есть только ощущения: жар её тела, сбивчивое дыхание, лёгкое дрожание мышц. Её тепло проникает под кожу, растекается по венам.

Выхожу так же неторопливо, позволяя телу запомнить движение. И снова – плавный вход, до предела. Ритм нарастает, но остаётся размеренным. Каждое повторение, как удар сердца, как волна, накатывающая на берег.

«Какая она горячая… Моя, моя, моя…» – мысли стучат в висках, отдаются в кончиках пальцев. Это не просто владение это ощущение единства, слияния. В этих словах – восхищение её отзывчивостью, её способностью быть настолько открытой, настолько настоящей.

Её дыхание становится чаще, прерывистее. Тихие, почти неслышные стоны сливаются с шумом крови в ушах. Её тело отвечает на каждое движение: мышцы сжимаются, расслабляются, ведут свой собственный танец. Мы существуем в замкнутом пространстве, где есть только тепло двух тел, слившихся воедино, только ритм движений, ставший нашим общим пульсом, только дыхание, переплетённое в единую мелодию, только тишина, наполненная невысказанными словами. Здесь и сейчас нет ничего, кроме этого момента. Только она, только я, только это пламя, горящее между нами. Только эти прикосновения, ставшие языком, на котором мы говорим без слов.

Мои движения становятся резче, настойчивее, ритм теряет размеренность, превращаясь в громовой перекат, от которого гудит в висках. Она прижимается ко мне всё теснее, податливо изгибается, движется навстречу с такой же неистовой потребностью. Наши тела говорят без слов на языке огня, на языке безумия.

Это уже не секс. Это вихрь чувств, ураган, сметающий всё на своём пути. Я нуждаюсь в ней так, что больно в груди. Я требую её каждой клеточкой, каждым вдохом. Я хочу поднять её на небеса, показать, каково это парить в ослепительной вспышке наслаждения.

И она взлетает.

Тело содрогается в пульсирующих всплесках наслаждения.

Она кричит в голос, не сдерживаясь, не прячась: – Да, да, да!