Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"
Автор книги: Светлана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Его пальцы медленно, методично исследуют мою кожу, впервые открывая для себя карту моего тела. Шея, грудь, живот – каждое прикосновение оставляет след, невидимый, и обжигающий.
– Ты такая чувствительная… – шепчет он, замечая, как я вздрагиваю от лёгкого касания к внутренней стороне бедра.
Я хочу ответить, но слова тонут в новом, глубоком, всепоглощающем поцелуе, от которого от которого реальность расплывается, как акварель под дождём.
Его уверенные, настойчивые руки продолжают свой путь.
Я выгибаюсь навстречу, сама не осознавая, как начинаю двигаться в такт его касаниям, как дыхание сбивается в прерывистый ритм, как всё вокруг растворяется в этом водовороте ощущений.
– Тише, – он слегка прижимает меня к постели, усмиряя мою порывистость. – Сегодня мы никуда не спешим.
Его губы касаются моей шеи, спускаются ниже, к ключицам, к груди и каждый поцелуй, как капля расплавленного воска, оставляет на коже невидимый след. Я закрываю глаза, чтобы лучше почувствовать, запомнить, сохранить в памяти это ощущение – его тепло, его запах, его дыхание.
В комнате царит полумрак, лишь слабый свет из окна рисует на стенах причудливые тени, и в этой игре света и тени всё кажется более реальным, более осязаемым, более… вечным.
Я слышу его шёпот – не слова, а звуки, похожие на мольбы, на признание, на обещание. И я отвечаю ему телом, как струна отзывается на касание смычка.
Время теряет смысл.
Есть только он.
Только я.
Только это мгновение, которое растягивается, как шёлковая нить, как бесконечность, сотканная из тепла, дыхания и тишины.
Глава 13. Владимир.
Он не следует моде и не ищет славы. Он ищет истину в свете, в полутонах, в паузах между движениями. Его работы не стареют, потому что говорят о том, что живет всегда: о тишине, о взгляде, о мгновениях, которые не повторяются, но остаются.
Каким же жгучим интересом горят её глаза, когда она смотрит на приготовленные мной игрушки! Словно у любопытного ребёнка, впервые попавшего в таинственную лавку чудес. Моя сладкая, наивная, бесконечно соблазнительная девочка…
Но сегодня у меня для тебя другие планы. Сегодня ты узнаешь, каким жёстким, почти безжалостным, я могу быть. Губы сами собой растягиваются в улыбке.
Легко несу её на кровать, словно она вовсе ничего не весит, точно её тело, лишь продолжение моего желания. Беру её руки и привязываю к спинке кровати. Крепко, но не до боли, оставляя пространство для дрожи предвкушения. Смотрю на неё, мой взгляд полон вожделения, почти лихорадочный, словно я сам на грани срыва.
Медленно, смакуя каждое движение, раздеваю её. Ткань скользит по коже, обнажая линию плеч, изгиб талии, трепетную нежность бёдер. И вот она передо мной во всей первозданной красоте, раскрытая, как цветок под утренним солнцем.
Глажу её по бёдрам, животу, спускаюсь ниже, каждое прикосновение выверено, как удар метронома. Хочу её попробовать – меня аж колотит от нетерпения, от запаха её возбуждения, от едва слышного стона, рвущегося из груди.
Она изгибается под моими губами, словно тетива, натянутая до предела. Я довожу её практически до оргазма, чувствую, как нарастает её напряжение, как дыхание становится рваным, а пальцы впиваются в простыни. И в самый последний момент отстраняюсь.
Она разочарованно выдыхает – звук, похожий на всхлип, на мольбу без слов. Я снова возвращаюсь к её клитору, добавляю пальцы, усиливая давление, ускоряя ритм. И опять она на грани, готова кончить, а я снова отстраняюсь.
Она хнычет, а я рычу ей в лобок – низко, гортанно, как зверь, метящий свою добычу. И снова, и снова повторяю эту сладкую муку, эту игру на грани безумия.
Я сам уже так возбуждён, что мне и трогать себя не надо – сперма подтекает, обжигая кожу, напоминая: контроль тает, как лёд под солнцем.
Она терпеливо сносит мои пытки, но я знаю: скоро сорвётся, начнёт умолять. И она не разочаровывает.
– Пожалуйста… О боже… Володя… Пожалуйста… – её голос дрожит, ломается, превращается в шёпот, полный отчаяния и желания.
Я отодвигаюсь.
– Володя? Владимир Семёнович, – поправляю её, и в голосе звучит холодная сталь.
– Простите, пожалуйста, я сейчас умру…
– О-о-о, от этого не умирают, малыш, – ухмыляюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается от её беспомощности, от этой смеси мольбы и покорности.
Она опять стонет, дрожит, мечется в путах, тело выгибается, пытаясь поймать ускользающее наслаждение. А я опять довожу её до точки, до края, где остаётся только крик, только судорога, только полное растворение.
Сам уже на краю пропасти, каждая мышца напряжена, каждый нерв горит.
Поднимаюсь вверх и мощным рывком вхожу в неё до упора. Одно движение, и нам обоим достаточно. Её тело ломается, сжимается, пульсирует вокруг меня, а из ее прекрасных губ срывается громкий, не сдерживаемый, не притворный, настоящий крик.
И я наполняю её лоно спермой – чёрт, презерватив…
Мысли размываются, крыша сорвана окончательно.
Я не планировал кончать вообще, и уж точно не в неё.
Но как же это потрясающе…
Ничего, мы об этом поговорим.
Потом.
Сейчас мне так хорошо, с ней, с той, с кем я не должен быть по всем правилам, по всем законам. Но ничего не могу поделать.
Я слаб.
Нависаю над ней, развязываю руки и беру её лицо в свои ладони. Её щёки мокрые от слёз – я не ожидал этого, и на миг меня пронзает тревога: не переборщил ли?
Но тут же успокаиваюсь, она шепчет, прижимая меня к себе бёдрами, руками, целует меня, словно пытается впитать целиком.
– Спасибо, спасибо, спасибо… Ты лучший… Боже… Владимир… Это всё нереально…
– Ох, Василиса, смею тебя заверить, это очень даже реально, – шепчу я, чувствуя, как её тепло проникает под кожу, в самое сердце.
Ложусь рядом и прижимаю её к себе, глажу её спину, плечи, волосы, а она всё ещё подрагивает, глаза не высыхают, будто внутри неё бушует тихий шторм.
Разворачиваю её к себе – может, всё же переборщил? Глажу по щеке, осторожно вытираю слёзы большим пальцем.
– Маленькая моя, ну что такое? Я сделал что‑то не так?
– Нет‑нет, что ты… Просто я… Я… Чувства переполняют. Володя… – она утыкается мне в грудь, голос дрожит, но в нём нет боли. Только изумление, только восторг.
– Сейчас пройдёт, – успокаиваю её, продолжая обнимать, гладить по спине, пока её дыхание постепенно выравнивается, а тело расслабляется в моих руках.
Она засыпает, прильнув ко мне доверчиво и тихо, уткнувшись носом в плечо.
В предрассветном полумраке её лицо словно вылеплено светом. Бледная кожа впитывает тусклый отблеск из окна, становится почти прозрачной, а тени ложатся мягко, как мазок кисти, подчёркивают изгиб скулы, впадинку у виска, трепет ресниц.
Я не шевелюсь, боясь нарушить эту композицию. Всё вокруг, как застывшая картина, где каждый оттенок имеет значение: серо‑голубой сумрак, тёмное золото её волос, розоватый след от подушки на щеке. Свет играет с формами, превращает обычное в таинственное, словно кто‑то невидимый расставил акценты, чтобы я наконец увидел.
Сначала было просто желание. Острая, почти болезненная тяга, заставляющая стремиться прикоснуться, почувствовать, завладеть.
Я привык к этому ощущению: властвовать, направлять, держать всё под контролем. В этом была моя безопасность. Именно в этом заключается моя сила.
Потом пришло удивление: как она отзывается, как раскрывается, как не боится быть собой. Как смотрит, будто видит меня настоящего, а не маску профессора, не броню из правил и запретов. И это уже выходило за рамки привычной игры. Но я ещё мог убеждать себя, что это просто интерес, просто новизна, просто тело.
А теперь…
Теперь внутри что‑то другое.
Что‑то, от чего перехватывает дыхание, сжимается сердце, а в голове царит полный хаос.
Я пытаюсь осмыслить это, найти объяснение, которое будет логичным, понятным и безопасным. Но слова рассыпаются, не складываются в логичную цепочку. В итоге остаётся лишь пронзительное, леденящее ощущение, сродни удару тока.
Я люблю тебя.
Мысль бьётся в голове, как птица в клетке. Она спит, не слышит, и это хорошо. Потому что сказать вслух значит сделать реальным. А реальность – это последствия. Это выбор. Это ответственность.
И страх.
Настоящий, животный страх, не перед ней, нет, а перед собой. Перед тем, что я чувствую. Перед тем, что это значит.
Я давно забыл это чувство. Запер его где‑то глубоко, за семью замками, под слоем цинизма, самоиронии, жёстких правил.
Любовь – это слабость.
Любовь – это риск.
Любовь – это потеря контроля.
А без контроля я никто.
Но сейчас всё это рушится. Медленно, неотвратимо, как старая стена, которую слишком долго подпирали палками.
Свет из окна смещается чуть выше, чуть левее. Теперь он выхватывает из полумрака её губы, придаёт им почти неземной, перламутровый оттенок. Тени становятся глубже, очерчивают контуры, создают иллюзию объёма, будто её лицо написано с невероятной тщательностью: каждый блик, каждый переход тона выверены, как в старинной живописи.
Ей – двадцать два.
Мне – сорок два.
Не цифры, а пропасть.
Не шутка, не пикантная деталь, а стена, которую не перепрыгнуть. Я не смогу дать ей то, что она заслуживает: лёгкость, уверенность, будущее без моих теней. В моём распоряжении только больная фантазия и маниакальное стремление контролировать свою жизнь, ситуацию, её.
А она…
Она бриллиант.
Светится изнутри, творит, вдохновляет. У неё талант, характер, воля. Она взлетит, если не мешать. Если не тянуть вниз своим страхом, своей потребностью держать её рядом.
Я смотрю на неё спящую, такую беззащитную, такую настоящую, и понимаю: единственный шанс для неё – уйти.
Пока не поздно. Пока это ещё не стало цепями для нас обоих.
Но как отпустить?
Как разжать пальцы, если даже сейчас, в темноте, когда она ничего не видит, я не могу оторвать от неё взгляд?
Научиться отпускать поводок… или потерять её.
Обе перспективы кажутся невозможными. Первая, потому что контроль – это моя природа. Вторая, потому что без неё я уже не представляю, как дышать.
Она шевелится, вздыхает, прижимается ближе. Я осторожно провожу рукой по её волосам. Они ловят свет, переливаются, как шёлковая нить, вплетённая в полотно. Каждый волосок отдельный штрих, каждая тень намёк на глубину, которую невозможно передать словами.
Завтра.
Завтра я что‑нибудь решу.
А сегодня…
Сегодня я просто буду рядом.
Пока она позволяет.
И в этой тишине, в этом полумраке, в этом мгновении, я впервые за долгие годы чувствую себя живым. Свет ложится на её плечо, на мою руку, соединяет нас в одной композиции, в хрупкой, мимолетной, но такой настоящей, что сердце сжимается от боли и восторга одновременно.
Глава 14. Василиса.
Его персонажи не действуют, а сопротивляются – невидимой силе, собственной судьбе, внутреннему демону. Их позы выражают не расслабленность, а напряжение, не покой, а борьбу. Даже в моменты кажущегося умиротворения в них чувствуется готовность к взрыву, к прорыву сквозь оковы формы.
Я резко открыла глаза, сна как и не было. Тёплая, тяжёлая мужская рука прижимает меня к горячему телу, словно оберегая даже во сне. Аккуратно, стараясь не разбудить, выскальзываю из его объятий. Взгляд на часы: пять утра. Очень, очень рано. Пусть поспит ещё.
Любуюсь им. Во сне он совсем другой – расслабленный, без привычной брони сдержанности. Брови не хмурятся, дыхание ровное, почти беззвучное. В этих чертах, смягчённых покоем, проступает что‑то мальчишеское, слегка беззащитное. Хочется запомнить его таким: без масок, без ролей, просто человеком, который сейчас рядом со мной.
Пусть спит.
А я осмотрюсь.
Ну интересно же!
Сколько раз мы с девчонками перемывали ему косточки, гадали, какой он в быту, что любит, как живёт. Хочется увидеть, хоть в чём‑то угадали?
Захожу в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Заглядываю в шкаф: одна зубная щётка, мужская бритва, шампунь и гель для душа с терпковатыми мужскими отдушками – древесными, с лёгкой ноткой цитруса. Никаких признаков, что с ним живёт женщина. Только об этом подумала, сердце пронзил укол ревности.
Но он вчера называл меня своей, очень настойчиво называл!
А кольцо на пальце?
Так, хватит строить теории.
Просто прямо спросить!
Вчерашняя ночь… Щеки мигом вспыхнули. Я посмотрелась в зеркало и не узнала себя. Когда я превратилась в такую пылкую, чувственную женщину? Это он со мной сделал или я сама всегда такой была, а он просто помог увидеть? Ох, Владимир Семёнович, Владимир, Володя… Мне очень нравится его имя. Оно меняется, как он сам: строгое – для аудитории, тёплое – для близких, интимное – для мгновений наедине. Даже «Вальдемар» – имя, придуманное моими одногруппницами, забавное и говорящее, кажется теперь частью его многоликой натуры. Я закрыла лицо руками, пытаясь унять бурю мыслей.
Девчонки всегда всё подмечали за ним.
Не я одна.
Он, за столько лет, всем нам стал близким человеком, наставником, проводником, но что теперь они скажут?
Если ещё ничего не заметили, то это ненадолго… Мне, в общем‑то, всё равно… Но… Есть ещё родители. А на их мнение мне не наплевать.
И пусть они никогда не узнают, чем мы занимаемся в постели, они никогда не одобрят разницу в возрасте. Этот барьер не перепрыгнуть, не обойти. А не говорить ничего – не вариант. Мама моя заметит всё. Возможно, уже заметила, что у меня появился кто‑то. Она всегда всё видит. И мне придётся врать? Я не хочу обманывать самых близких.
Надо поговорить с Ариной, с моей любимой младшей сестрёнкой. Только она одна знает все мои тайны, и она знает про Владимира – всё до нашего поцелуя под дождём несколько дней назад. Кажется, это было в прошлой жизни, а прошло… пара дней.
В голове всё роились и роились мысли, сплетаясь в причудливый узор, как мазки на незаконченном полотне. Я пошла на кухню искать кофе, единственное, что могло сейчас привести мысли в порядок.
Заглянула в холодильник: уууу… да он тут почти не живёт. Еды нет. Лишь упаковка яиц, да заветренный кусочек сыра, забытый свидетель редких попыток хозяйничать. Нашла кофе и старую турку, с потертой латунной ручкой, наверняка привезённую из какой‑то поездки.
Сварила.
Аромат наполнил кухню, тёплый, обволакивающий, как обещание нового дня.
На улице весело щебетали птицы, их трели смешивались с утренней тишиной. Я взяла кофе и вышла на балкон. Тут было уютное кресло, обитое выгоревшим на солнце гобеленом с выцветшими цветами. Сразу представила, как он сидит в нём, пьёт вино и слушает что‑то вроде джаза. Да, наверняка это джаз – медленный, тягучий, с бархатными саксофонными переливами. Это можно проверить: у него же в гостиной стеллаж с винилом.
Порывисто разворачиваюсь, охваченная любопытством, и тут же врезаюсь в крепкую мужскую грудь. Хорошо, что кофе допила, а то облила бы его.
Он смеётся.
В уголках глаз собрались морщинки, такие редкие, такие настоящие. Он редко смеётся. Я за пять лет пару раз видела. Он такой всегда собранный, такой сдержанный, как холст, на котором тщательно выверен каждый мазок. Совсем не такой, как со мной в последние дни. Со мной он ураган, смерч, сметающий всё на своём пути. А потом резко нежный кот, мурлыкающий моё имя. А потом, как сейчас, такой мягкий и домашний, как старый свитер, в который хочется завернуться.
– Доброе утро, Василиса, – его голос низкий, с утренней хрипотцой. – Вы рано встали.
– Рано уснула, рано встала, – пожимаю я плечами. – Доброе утро, профессор.
Я вижу по глазам: он в восторге от этого обращения. Как и я в восторге от его «Василиса» произнесённого так, словно это не имя, а целая вселенная, где есть место только нам двоим.
Вот он улыбается и обнимает меня, но тут же его тон меняется – твёрдый, не терпящий возражений:
– Запомни: если ты проснулась раньше, ты не уходишь от меня. Ты послушно остаёшься в постели или будишь меня. Это понятно?
– А если мне только в туалет? – смеюсь я, пытаясь смягчить строгость его слов.
– Василиса… Ты меня поняла?
– Да, профессор, я вас поняла, – целую его в щёку и прохожу в гостиную.
Нет, ну а что?
Вопрос с его музыкальными пристрастиями ещё пока что открыт. Перебираю пластинки, пальцы скользят по потрёпанным конвертам, вдыхаю запах старого винила: лёгкий, пыльный, с ноткой воска. Есть много разных жанров, но, как я и предположила, в основном джаз – Колтрейн, Дэвис, Гиллеспи. Рядом классика: Дебюсси, Равель, Скрябин. И даже пара альбомов с этнической музыкой – звуки таблы, дудука, шакухачи.
Он заходит с чашкой кофе, садится на диван и хлопает по месту рядом с собой. Диван старый, кожаный, с потертостями, которые придают ему характер, как шрамы придают лицу историю.
Сегодня пятница… думаю я.
Впереди два выходных… Нужно обязательно встретиться с сестрой.
Вздыхаю… звук тихий, почти неслышный, но он улавливает.
Он притягивает меня к себе:
– Что такое, малыш?
И вот опять перемена: теперь я «малыш», а не «Василиса». Значит, мы опять на «ты». Я переплетаю свою руку с его, правой. Показываю на обручальное кольцо и спрашиваю:
– Не объяснишь?
Он смотрит внимательно, его глаза, как два тёмных омута, в которых тонут слова. Потом говорит:
– Нет. Не сейчас. Но в последний год моей жизни у меня только одна женщина. И это ты.
– Не могу решить… – задумываюсь я. – Мне сейчас обижаться или радоваться?
Он снова засмеялся, второй раз за утро, так чисто и искренне, что я замерла в изумлении, побоявшись спугнуть мгновение. Звук его смеха, как солнечный блик на воде, мимолетный и драгоценный.
– Я расскажу когда‑нибудь. Позже. Когда пойму, что готов. Когда буду уверен, что ты поймёшь всё правильно.
– Хорошо, – и опять прижимаюсь к нему, кладу голову на грудь.
Тут часы бьют семь утра – звук гулкий, торжественный, как из старинного собора. Я от неожиданности вскидываюсь. Настоящие часы с боем… Кто сейчас такие вообще хранит?
– Пора собираться, – командует он. – Тебе нужно заехать домой?
– Ой, да. У меня с собой ничего, вчера только лекции были. А сегодня и живопись, и рисунок…
– Тогда давай живее. Собирайся, поехали.
– Может, прогуляем? – взмолилась я, глядя на него снизу вверх.
– Я бы с удовольствием, но сегодня у меня помимо вас ещё три курса и вечерники. Я закончу только около девяти вечера.
Мой протяжный вздох, как последний аккорд печальной мелодии.
– Значит, мы сегодня не увидимся? Ну, я имею в виду вечером, не на занятии.
Он прижался лбом к моему лбу, его дыхание тёплое, родное:
– Давай сегодня сделаем перерыв. Я очень хочу провести с тобой ночь. Но я знаю, какой я по пятницам выжатый. Просто рядом спать я не смогу, надеюсь, ты меня понимаешь. Увидимся в субботу, можем провести вместе весь день.
– Я понимаю, но и в субботу не получится. У нас по субботам семейный день. Мы с сестрой ночуем у родителей.
– Хорошо, значит, успеем соскучиться, – и лукаво улыбается, но в глазах – лёгкая грусть, как тень от облака на ярком солнце.
Глава 15. Василиса.
В его картинах нет случайных взглядов. Каждый – признание, каждый – воспоминание, каждый – намёк на то, что осталось за кадром. Он не рассказывает истории, а создаёт пространство для их рождения в воображении зрителя.
Кажется, мы потихоньку начинаем приспосабливаться, совместные пары пролетают почти незаметно. Всё выглядит почти как раньше: те же мастерские, те же студенты, те же наброски.
Только мы почти не говорим. За нас говорят лёгкие, мимолетные, но многозначительные прикосновения.
От этого мне кажется, что все уже всё знают.
На третьей паре (Теория цвета) на телефон приходит уведомление. Результаты анализов, которые я сдала позавчера. Глаза быстро пробегают по строкам: всё отрицательно. Сердце ёкает от облегчения. Перенаправляю ему сообщение.
Через мгновение ответ:
« Знаешь, где склад реквизита?»
« Конечно.»
Это этажом выше, помещение, набитое всем, что только можно придумать для постановок. Гипсовые головы с безмятежными лицами, искусственные фрукты, разнообразная посуда, драпировки всех оттенков… Воздух пропитан запахом пыли и старых вещей.
«Там, через 5 минут.»
Моя рука взлетает вверх:
– Можно выйти?
И не дожидаясь ответа, выскакиваю из аудитории. Бегом поднимаюсь по лестнице, пролетаю длинный коридор и, запыхавшись, замираю на пороге.
Он стоит у полок, перебирает предметы, видимо, подбирает вещи для постановки.
– Заходи, закрой за собой дверь на ключ.
Захожу, поворачиваю ключ, тихий щелчок отделяет нас от остального мира. Разворачиваюсь и меня накрывают его губы. Горячие, требовательные.
Он приподнимает меня, я обвиваю его ногами за талию. Он усаживает меня на стол, заваленный разным хламом: гипсовыми деталями, обрывками тканей, забытыми эскизами.
– Мы так и не поговорили. Ты пьёшь таблетки?
– Да, постоянно. Уже не один год, – отвечаю, глядя ему в глаза.
– Хорошо.
Резким, почти рваным движением он разворачивает меня к себе спиной. Я чувствую, как его горячие, твёрдые пальцы цепляются за пояс джинсов, одним махом стягивают их вместе с бельём. Ладонь тяжёлым, властным нажимом давит на спину и я невольно выгибаюсь, прижимаюсь грудью к шершавой поверхности стола. В нос тут же бьёт густой, застоявшийся запах пыли, древний, сухой, смешанный с запахом дерева и нашего разгорячённого дыхания. Не выдерживаю – чихаю.
Он усмехается. Этот короткий, низкий звук прокатывается по спине мурашками… не страха, а острого, почти болезненного предвкушения. И в ту же секунду он резко входит в меня.
Я вскрикиваю, звук вырывается сам, неконтролируемо. Но его рука тут же вплетается в мои волосы, тянет назад, заставляя запрокинуть голову. Его горячие, сухие губы касаются мочки уха, и он шепчет:
– Тише.
Замолкаю.
Сжимаю зубы, потом губы, потом кулаки.
Хочется кричать, выгнуться, вцепиться в край стола до боли в пальцах. Но я держу себя, сдерживаюсь, растворяясь в этом странном, пьянящем сочетании боли и наслаждения.
Он тоже молчит. Только тяжёлое, рваное дыхание касается моей шеи. А в тишине, кроме этого, слышен лишь скрип старого стола под нами и глухие, ритмичные удары наших тел. Каждый толчок отдаётся во мне волнами, сначала где‑то глубоко внутри, потом растекается по всему телу, накатывает, как прилив, от которого невозможно убежать.
Когда я кончаю, приходится впиться зубами в собственный кулак, иначе крик вырвется наружу, разорвёт эту хрупкую грань между нами и миром за дверью. Ноги подкашиваются, отрываются от земли, я теряю опору, растворяюсь в этом мгновении. И в тот же миг я чувствую, как он достигает пика, горячие, пульсирующие толчки внутри меня, его судорожный выдох у моего виска. И он тоже кусает, но не кулак, а мое плечо ближе к шее, не больно, но ощутимо.
Он не торопится отстраняться. Я ощущаю на себе его тяжёлый, изучающий, почти осязаемый взгляд. Медленно оборачиваюсь, да, он смотрит. Смотрит туда, где тонкая струйка вытекает из меня, оставляя влажный след на бедре. Его пальцы, те самые, что только что держали меня, направляли, управляли, теперь осторожно смахивают эту каплю, растирают её по моей коже. Движение медленное, почти нежное, но от этого ещё более властное.
Потом, так же неторопливо, он натягивает на меня трусики, джинсы. Ткань касается разгорячённой кожи, и я вздрагиваю – слишком контрастно, слишком остро. Он прижимает меня к себе, и его дыхание снова касается уха, когда он рычит:
– Ты будешь ходить два дня так, истекая моей спермой, поняла? Не смей мыться, пока не разрешу. Скажи, что поняла.
Разворачиваюсь.
Смотрю в его холодные, металлические глаза, в глубине которых пляшут нечитаемые искры.
Сглатываю, чувствуя, как сухость в горле стягивает глотку.
Тихо, почти беззвучно шепчу:
– Я поняла вас, профессор.
И в этот момент (резко, грубо, как удар) раздаётся звонок с пары. Будничный, равнодушный звук, возвращающий нас в реальность. Он отступает, поправляет одежду, словно стряхивает наваждение. Подходит к полке, берёт гипсовую голову, начинает её изучать, но я вижу, как дрожат его руки. Как пальцы сжимают холодный гипс, словно ищут опору. Как его грудь всё ещё вздымается чуть чаще, чем нужно.
Глава 16. Владимир.
В каждом мазке читается не описание, а переживание. Он не иллюстрирует сюжеты, а передаёт состояние – боль, восторг, отчаяние, любовь – через фактуру, цвет, линию. Его живопись – это исповедь, высказанная языком красок, где каждый элемент несёт эмоциональную нагрузку.
Я стоял посреди склада. Руки дрожали, не от слабости, а от странного, рвущего изнутри напряжения.
«Зачем я это сделал? Зачем это сказал?»
Мысль била наотмашь.
А если напугал?
Если перегнул?
В голове вспыхнули её глаза – не испуганные, нет, но… внимательные.
Оценивающие.
Принимающие?
Провёл рукой по лицу, с силой растирая кожу. Боже, с ней я вообще слетаю с катушек. Всё рациональное, выверенное годами, отстроенное – в клочья. Остаётся только это: жар, дрожь, желание.
«Мы увидимся только в воскресенье. Я сам‑то выдержу?»
Закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Воздух пах пылью, деревом, остатками нашего безумия.
«Так, стоп. Я это сделал потому что так надо. Потому что я так хотел. А она приняла правила игры. Так пусть узнает сейчас все последствия – пока не поздно».
Резкий звонок – напоминание: следующее занятие.
Я здесь по делу.
Постановка.
Реквизит.
Нужно собраться.
Собрал всё, что задумал, и направился в мастерскую.
В аудитории – первокурсники.
Шумные, взбудораженные, в предвкушении первых просмотров. Ещё не знают, что искусство – это не только восторг, но и пот, и боль, и бесконечная шлифовка. Они спорят, перебивают друг друга, пытаются доказать правоту. Не люблю первогодок, слишком много эмоций, мало понимания.
А я… я постоянно возвращаюсь мыслями к тому столу. К моим рукам на её коже. Помню тепло. Пульсацию. Дрожь. Помню, как подогнулись её ноги, когда я…
– Владимир Семёнович, а вы можете подойти ко мне? Не могу добить этот глаз.
Девочка, лет девятнадцать, румяная, с горящими глазами. Рисует голову Аполлона. Не простой мотив, но необходимый.
Иду, помогаю, руковожу, направляю. А сам мыслями опять там. В полутёмном складе. В её проглоченных стонах. В её безусловной покорности.
«Когда я разрешу…»
Перерыв между занятиями.
Кофе из автомата – горький, как моё настроение.
Глотаю, не чувствуя вкуса.
Меня уже всё это не будоражит.
Я презираю сам себя.
Беру телефон.
Пусто.
Не пишет.
«Занята? Она дома. У неё свободный вечер. Или ушла с друзьями? Не могу не знать, что с ней».
Пишу первый:
«Ты дома?»
Ответ приходит мгновенно:
«Да.»
«Как ты? Что чувствуешь?»
«Всё тело горит, и твой укус ноет.»
Откладываю телефон. Хорошо. Она мне отвечает. Она дома. С ней всё нормально. У меня немного отлегло.
Опять вибрация.
«Володя, я хочу тебя.»
Я чуть не застонал в голос – вокруг студенты, вечерние курсы, шум, разговоры. Сжимаю зубы, заставляю себя улыбнуться. Она просит, в первый раз говорит что сама хочет, значит я делаю все как надо.
Решаю с ней поиграть. Она сама напрашивается.
«Вспомни, как я пахну. Вспомни, как я дышу. Как касаюсь твоей спины, бёдер. Как вхожу в тебя. Вспомнила?»
«Да… Володя, приезжай, пожалуйста.»
Хочу сорваться к ней. Нет. Нельзя. Правила есть правила.
«Нет. Увидимся в воскресенье. И я запрещаю тебе себя трогать. Не смей. Я узнаю и тогда ты не заслужишь похвалы, только наказание. Ты всё поняла?»
Отправляю.
Жду.
Молчит.
Слишком долго.
Начинаю нервно барабанить пальцами по колену.
Наконец:
«Я поняла вас, Владимир Семёнович.»
«Умница.»
Всё. Финиш. Приплыли.
Я посреди занятия. Вокруг – студенты, мольберты, незаконченные эскизы. А я… возбуждён и запрещаю своей женщине мастурбировать.
«Куда я качусь?»
Эта мысль бьёт с размаху, но тут же растворяется в другом: в её «Я поняла вас, Владимир Семёнович».
В груди тугой узел.
Желание.
Власть.
Страх.
Удовольствие.
Всё смешалось.
Смотрю на часы.
До воскресенья ещё так далеко.
Но я знаю: эти дни будут нашими.
Полностью.
Без остатка.
Глава 17. Василиса.
В его живописи нет суеты. Здесь важно не событие, а состояние: ожидание письма, размышление у окна, мгновение перед словом. Он не иллюстрирует жизнь, а выхватывает из неё то, что обычно остаётся незамеченным.
«Не смей себя трогать».
Эти слова пульсируют в голове, будто вбиваются молотком в виски. Он это серьёзно? Конечно, серьёзно, он никогда не шутит в таких вещах... А стоило ему написать это, как желание стало почти нестерпимым, каждая клеточка кожи пульсирует, требуя прикосновения.
Я уже выпила полбутылки вина. Глупо, наивно надеялась, что поможет хоть немного ослабит этот накал, отпустит хватку. Не помогло. Только сделала контроль над собой ещё хрупче, словно я балансирую на краю пропасти, а ветер всё сильнее раскачивает опору под ногами.
Что ещё помогает?
Душ!
Прохладная вода, скользящая по разгорячённой коже…
Нет!
Он запретил.
Я застонала, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Боль – слабая, жалкая попытка переключить внимание.
Не срабатывает.
Не усну.
Ни за что не усну в таком состоянии. Тело как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Время – 22:34. Поздно, но не критично. Дрожащими пальцами набираю номер сестры.
– Привет. Не отвлекаю? Систер… Я сейчас взорвусь, приезжай, пожалуйста. Мне нужна помощь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
В голосе сквозит отчаяние, почти паника. Знаю, что она поймёт: мы всегда чувствовали друг друга без слов.
– Василёк, что случилось? – её голос мгновенно становится настороженным, собранным. Она уже готова действовать.
– Я не могу по телефону. Это из‑за него.
– Из‑за твоего препода? У вас опять закрутилось? Или ты страдаешь по нему в одиночестве?
Молчу. Внутри вихрь противоречий: стыд, возбуждение, страх, восторг. Всё смешалось в один густой, душный комок, который не даёт дышать. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Выдыхаю. И наконец выдавливаю:
– Ариш, мы … трахались.
– Через десять минут буду.
Эти слова дают мне крошечную точку опоры. Хожу по комнате, меряю шагами пространство между диваном и окном. Мысли скачут, в висках стучит: «Что теперь? Как это объяснить? Как вообще это всё случилось?»
Десять минут тянутся как час. Наконец раздается звонок домофона. Бросаюсь к двери, жду, прильнув к глазку. Ариша залетает в квартиру раскрасневшаяся, с прядями волос, выбившимися из хвоста. С порога обнимает крепко, почти до боли.
– Василёк, как это случилось? Что с тобой? Он тебя обидел? На тебе лица нет!
И тут я сдаюсь. Плечи содрогаются, слёзы прорываются наружу , сначала робко, потом потоком. Рыдаю у неё на плече, всхлипываю, цепляюсь за её свитер.
– Нет‑нет, что ты, всё хорошо…
– Тогда почему ты ревёшь?
– Потому что всё слишком сильно. Слишком… ярко. Слишком остро. Я не могу это удержать внутри.
Она молча гладит меня по плечу, пока я пытаюсь выровнять дыхание.
– Расскажешь?
Киваю.
Мы садимся на диван.
И я начинаю говорить.
Вываливаю всё – без утайки, без попыток смягчить или приукрасить. Рассказываю, как всё началось, как он держит меня на грани, как одно его слово может заставить меня гореть изнутри.
