Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"

Автор книги: Светлана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

К семи вечера атмосфера накалилась до нужной отметки, лёгкая взволнованность, предвкушение чего‑то важного. Владимир поднялся на небольшое возвышение у входа и жестом попросил внимания. Разговоры стихли, все повернулись к нему.

Он начал говорить спокойно, но с той внутренней силой, которая всегда поражала меня в нём. Рассказал, как долго шёл к этой выставке, как каждая картина стала частью его пути. Голос звучал ровно, но я замечала, как подрагивают пальцы, сжимающие край пиджака. Для него это действительно было важно – не просто показ работ, а своего рода исповедь, обнажение души перед теми, кто готов увидеть.

– Я благодарен каждому, кто сегодня здесь, – закончил он, и в его взгляде мелькнуло что‑то очень личное, почти уязвимое. – А теперь… прошу, наслаждайтесь. Шампанское и закуски ждут вас.

Гости оживились, потянулись к столикам с напитками. А Владимир, едва завершив речь, тут же нашёл меня глазами и направился ко мне.

– Ты как? Не скучаешь? – спросил он, слегка касаясь моего локтя.

– Не‑е‑е-т, – протянула я с улыбкой. – Что ты? Но когда ты рядом, вечер становится лучше.

Он коротко усмехнулся, словно мои слова сняли с него невидимую тяжесть. Затем подозвал организатора выставки, того самого мужчину с проницательным взглядом, с которым меня познакомили чуть раньше.

– Пора, – сказал Владимир негромко, но в его голосе звучала твёрдость.

Организатор кивнул и направился к той самой картине, что всё это время скрывалась под тканью. Я невольно задержала дыхание.

Зал затих. Все взгляды устремились к полотну. Организатор медленно, почти сакрально, сдёрнул ткань.

И я ахнула.

С полотна на меня смотрели мои глаза. Но не просто мои – те, что видел он. Композиция сверху вниз создавала ощущение, что я падаю в бездну, но эта бездна была полна света. Мои волосы, разметавшиеся по плечам, казались живыми, будто их касался невидимый ветер. Чуть приоткрытые губы, в полуулыбке, которую я сама не помнила.

Я такая… красивая?

Эта мысль ударила в голову, как волна. Я так выгляжу в его глазах?

Владимир стоял рядом, внимательно изучая мою реакцию. В его взгляде читалась хрупкая, почти детская надежда.

– Нравится? – спросил он тихо, почти шёпотом.

Я попыталась ответить, но все слова резко перестали иметь смысл. В глазах защипало, слёзы навернулись неожиданно, но это были не слёзы грусти.

Это было… признание.

Признание того, что кто‑то увидел меня такой – настоящей, уязвимой, прекрасной.

Я не могла вымолвить ни звука. Только судорожно кивнула, чувствуя, как ком в горле мешает дышать.

– Если у кого‑то и были сомнения, кто ты для меня, малыш, – прошептал он, беря меня за руку, – сейчас они исчезнут.

Его пальцы сжали мои, и в этом прикосновении было больше слов, чем можно выразить вслух. Я подняла глаза, он смотрел на меня так, будто весь мир сузился до этого момента, до этого взгляда, до этой картины, где я была не просто женщиной, а его вдохновением.

В зале зазвучали аплодисменты, чьи‑то восхищённые реплики, но я не слышала их. Всё растворилось в этом мгновении, когда я увидела себя его глазами.

В этот момент к нам плавно, почти бесшумно приблизилась очень импозантная женщина. Её походка, осанка, каждое движение, словно отточенный танец. В ней чувствовалась порода, та особая стать, которую не купишь ни за какие деньги.

– Володя, поздравляю, – её голос звучал мягко, но в нём угадывалась сталь. – Очень удачное полотно. Не зря ты вынашивал эту выставку два года.

Затем она повернулась ко мне, и её внимательный, изучающий взгляд на секунду задержался на моём лице.

– Людмила. Рада наконец познакомиться.

Я пожала протянутую руку – холодную, сухую, с идеально ухоженными ногтями.

– Василиса, – представилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Люд, не сейчас, – резко оборвал её Владимир, слегка придвигая меня к себе, словно защищая от невидимой угрозы.

– Не сейчас – так не сейчас, – равнодушно пожала плечами Людмила и, бросив на меня последний, многозначительный взгляд, отошла.

Я повернулась к Владимиру, чувствуя, как внутри разрастается ледяная тревога.

– Кто она? – спросила я тихо, но настойчиво. – Володя, посмотри на меня. Ты отводишь взгляд. Володя, мы же ничего не скрываем…

Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и произнёс всего два слова:

– Моя жена.

Мир рухнул.

В одно мгновение.

Просто взял и рассыпался на осколки.

Я смотрела ей вслед – красивой, очень красивой, одного с ним возраста, с этой недосягаемой аристократической осанкой, от которой внутри всё сжималось от горькой зависти.

Острая, жгучая ревность начала разъедать меня изнутри. Она проникала в каждую клеточку, заполняла мысли, туманила взгляд.

Видимо, что‑то отразилось на моём лице, потому что Владимир тут же взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, но я почти не чувствовала их.

– Василиса, – зашептал он почти в губы, – она для меня ничего не значит. Точнее, значит, но мы просто друзья. Много лет. Я не живу с ней, у неё другой мужчина, она ждёт от него ребёнка. А я с тобой. Я люблю тебя. Слышишь? Василиса, не смей даже думать в эту сторону. Я с тобой и только с тобой.

Его серые глаза впивались в мои, искали в них понимание, доверие.

– Она обо мне знает? – с трудом выговорила я.

– Конечно. Она рассказала мне про ребёнка, а я ей про тебя. Мы хорошие друзья.

– У тебя на пальце обручальное кольцо, – мой голос звучал глухо, но твёрдо. – Вы не просто друзья.

Он закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться с мыслями.

– Ох, Василиса… Это сложно. Я сложный… Я не готов разорвать этот брак, нам так комфортно. Мы прикрываем друг друга. Боже, как тебе объяснить… Мы поговорим с тобой об этом позже, хорошо? Но ты сейчас пойми и запомни только одно: я весь твой, и только твой. Поняла?

– Да… – слово сорвалось почти машинально, и я едва успела прикусить язык, чтобы не добавить привычное «профессор».

Он смотрел мне в глаза так, что казалось, будто он видит каждую мысль, каждое сомнение, каждую грань отчаянья.

Я крепко, до боли сжала его руку, пытаясь передать то, что не могла выразить словами.

– Володя, я поняла. Правда.

Он медленно выдохнул, сбрасывая с плеч невидимую ношу. В этот момент его окликнули, группа мужчин у одной из картин ждала его внимания.

Он ещё раз бросил на меня долгий взгляд, полный нежности, тревоги и обещания, и отошёл.

А я осталась стоять, чувствуя, как в груди бьётся одно‑единственное слово: «Жена».

Я решаю подойти к моему портрету ближе, пробираюсь сквозь толпу, едва замечая перешёптывания и взгляды. Останавливаюсь прямо перед полотном и замираю.

Он действительно превосходный художник.

Я как живая… Каждая черта узнаваема, но в то же время, представлена сквозь призму восхищения. Мои глаза на холсте глубже, чем в реальности; в них плещутся и тревога, и надежда, и что‑то ещё, неуловимое – то, что, видимо, он один сумел разглядеть. Свет падает так, что кажется, что волосы шевелит невидимый ветер, а губы вот‑вот дрогнут в полуулыбке.

– Отлично получилось, – раздаётся за спиной.

Я оборачиваюсь, и кровь отливает от лица.

Передо мной стоит Василий Львович, мой преподаватель истории искусств. Высокий, с благородной сединой и той особой манерой держаться, от которой всегда чувствуешь себя чуть младше и чуть неопытнее.

– Василиса, не стоит так нервничать, я вам не враг, – он улыбается, и в его глазах мелькает тёплое понимание. – Я предполагал что‑то подобное. Вова последние дни сам не свой. Но я рад за вас, правда. Вы отлично смотритесь.

Его низкий, бархатный смех обволакивает, как старая добрая мелодия. Я всегда слушала его лекции, заворожённо ловя каждое слово: голос у него такой, что действительно больше подошёл бы для озвучки фильмов или аудиокниг, чем для университетских аудиторий.

Он мягко пожимает мою руку – жест одновременно и отеческий, и уважительный.

***

Когда последние гости разошлись и в зале стало непривычно тихо, я всё ещё стояла у портрета, словно он держал меня невидимыми нитями.

Тихие шаги за спиной, и вдруг тёплые руки обвили меня сзади, прижали к твёрдому плечу. Лёгкий поцелуй в шею, и знакомый, до дрожи родной голос:

– Тебя отвезти к родителям или поедем ко мне?

Я поворачиваюсь, смотрю ему в глаза, в них только ожидание и тихая нежность.

– К тебе, – твёрдо говорю я.

Он широко, облегчённо улыбается, будто снял с плеч тяжёлый груз.

– Тогда пойдём.

Мы выходим в прохладную вечернюю тьму. Город мерцает огнями, где‑то вдали смеются люди, едет машина, играет музыка, но всё это кажется далёким и неважным.

Только он.

Только я.

И портрет, оставшийся там, в зале, как молчаливое свидетельство того, что между нами есть что‑то настоящее.

Клод Моне. Кувшинки. 1906

В саду – Пьер Огюст Ренуар

Глава 24. Владимир.

Герои его молчат, но их молчание звучит громче слов. Это не безмолвие пустоты, а тишина, наполненная смыслом, где каждый жест, каждый взгляд становится высказыванием. Их невысказанные мысли и чувства вибрируют в пространстве картины, создавая эффект немой, но мощной речи.

Открытие прошло гладко – без скандалов, без острых углов. Знакомство с Людмилой… в целом удалось. Она, к моему удивлению, сдержала порывы, не полезла в бутылку. Василиса, моя девочка, вроде бы всё поняла или я просто убедил себя в этом тогда.

Но едва мы переступили порог квартиры, она развернулась ко мне, взгляд твёрдый, голос не терпящий отговорок:

– Рассказывай всё. Про Людмилу.

Я вздохнул. Придётся выложить правду – всю, без купюр.

…Семнадцать лет назад я буквально вытащил её из ада. Людмила тонула в токсичной среде: родители‑фанатики методично стирали её личность, душили правилами, лишали права на выбор. Мы были одноклассниками, всегда держались друг друга, и когда она начала проваливаться в эту бездну, я уже стоял на твёрдой почве. Предложил руку – она ухватилась. Потом была любовь.

Только любовь не выдержала испытания временем.

Я подавлял. Она сопротивлялась, а не принимала как Василиса. Та принимает меня целиком, со всеми швами и трещинами. А Людмила… она вечно пыталась перетянуть одеяло, склонить чашу весов в свою пользу, подмять под себя. Двенадцать лет брака и тихий, почти незаметный разрыв.

Сейчас мы скорее союзники. Бережём друг друга, прикрываем, заботимся. И да, наш брак – моё прикрытие. Моя защита. Пока я не готов от неё отказаться.

Вывалив всё это на Василису, я замер. Ждал. Следил за тем, как меняется выражение её лица: сначала шок, потом медленная, мучительная переработка информации.

Весь вечер она была непривычно тихой. Молчала за ужином, рассеянно листала книгу, смотрела в окно. Я уже начал думать, что перегнул, что эта правда стала для неё слишком тяжёлой…

Но когда мы легли, она придвинулась ко мне, уткнулась носом в плечо и тихо, почти шёпотом, сказала:

– Я понимаю тебя. И… я надеюсь, что когда‑нибудь смогу её заменить. Хотя бы частично.

Моя сладкая девочка.

В этот момент я почувствовал одновременно и вину, и невероятную нежность. Она не осудила. Не закричала, не ушла. Она попыталась вместить в своё сердце и меня, и моё прошлое, и эту странную, болезненную связь с другой женщиной.

Я обнял её крепче, вдохнул запах её волос и подумал: «Как я могу быть таким счастливым и таким виноватым одновременно?»

Но вслух сказал только:

– Ты уже заменяешь.

***

Утром, проверяя почту, я наткнулся на рассылку – мастер‑класс по шибари. И тут же, словно искра, вспыхнула идея: мы обязаны пойти.

Она сидит рядом, сегодня воскресенье, и весь день в нашем распоряжении. Солнечный свет ложится на её волосы, и я ловлю себя на том, что просто любуюсь ею.

– У меня на вечер есть планы, – говорю я, поворачиваясь к ней.

– Какие? – она болтает ногой, а в глазах искрящееся любопытство, и на губах хитрая улыбка.

Я придвигаюсь ближе, чувствую тепло её бедра сквозь ткань платья.

– Поверь, тебе понравится.

Не тратя времени, быстро регистрирую нас двоих.

***

Когда она переступает порог клуба, её глаза разбегаются, она пытается охватить всё сразу. Пространство устроено необычно: в центре возвышается освещённая сцена, а по кругу расположены уютные кабинки со столиками, утопающие в полумраке. Воздух пропитан тихим ожиданием, приглушёнными разговорами и едва уловимым ароматом благовоний.

Я бывал здесь раньше, в таких клубах по интересам часто проводят любопытные мастер‑классы, приоткрывающие двери в мир БДСМ‑культуры. Сегодняшняя тема (шибари) идеально вписывается в наши планы.

Мы занимаем кабинку № 4. Она на взводе, ещё не знает, что её ждёт, но уже чувствует направление вечера. В её движениях сквозит лёгкая нервозность, в глазах горит жадный интерес.

– Не хочешь меня ни о чём предупредить? – спрашивает она, проводя пальцем по краю стола.

– Нет, – коротко отвечаю я. – Не переживай, ничего против твоей воли. Как всегда, – добавляю с улыбкой, и вижу, как её плечи слегка расслабляются.

На сцену выходит пара, ведущий и его модель. Он начинает с истории шибари, объясняет философию узла, значение доверия и контроля. Её взгляд прикован к нему, она впитывает каждое слово, каждый жест. Когда он переходит к демонстрации базовых узлов, она невольно подаётся вперёд.

А потом следует самое интересное: предложение попробовать самим.

Она поворачивается ко мне.

В её глазах нет ни тени страха, только чистое, незамутнённое возбуждение, интерес и та самая, долгожданная, похоть.

– Ну что, – шепчу я, беря её руку в свою. – Готова?

Она кивает, и в этом движении – вся её готовность идти за мной, исследовать, доверять.

– Тогда начнём.

Я беру в руки прохладную, податливую, с едва уловимым запахом натурального волокна верёвку. Воздух между нами густеет от напряжения, от предвкушения.

– Раздевайся, – произношу тихо, но твёрдо.

Она не медлит.

Каждое движение плавное, почти мистическое. Ткань скользит по коже, обнажая то, что и так принадлежит мне целиком.

Мои пальцы перебирают верёвку.

Да, я не мастер, не виртуоз узлов.

Мои путы не столь изящны, как у профессионала на сцене, но в них есть что‑то своё – живое, горячее, личное. Я чувствую, как под моими руками её тело отзывается: лёгкая боль заставляет дыхание участиться, грудь, оплетённая нитями и узлами, вздымается выше, точно стремится навстречу моим прикосновениям.

Мастер начинает обход кабинок, мягко поправляет, подсказывает, объясняет. Когда он подходит к нам, его пальцы касаются её кожи, затягивают узел, корректируют линию верёвки…

И тут меня несет.

Острая, почти болезненная волна собственничества прокатывается по всему телу.

В глазах темнеет.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его руку, не прикрыть её собой, не заявить: «Она моя». Кажется, я даже издаю глухой рык, не осознавая, не контролируя.

Это чувство…

Я знал, что оно во мне есть. Но не думал, что настолько мощное, настолько всепоглощающее.

Мастер, почувствовав напряжение, коротко улыбается и отходит. А я остаюсь с ней, с её дыханием, с её телом, украшенным моими узлами.

Когда работа закончена, мастер демонстрирует на своей модели несколько плавных, чувственных, полных скрытого смысла поз для близости. Моя фантазия вспыхивает, рисуя картины одна ярче другой. А Василиса рядом тихонечко скулит, едва слышно, но так пронзительно, что каждый звук отдаётся в моей крови.

Нет, она точно идеальная.

Наконец, я освобождаю её от пут. Верёвки скользят, ослабевая, а на её коже остаётся причудливый узор, следы моего творчества. Он продержится недолго, всего пару часов, но сейчас это выглядит как произведение искусства: линии, пересекающиеся, переплетающиеся, как карта её уязвимости и моей власти.

Я провожу пальцем по одному из следов, она вздрагивает.

– Больно? – шепчу.

– Нет, – отвечает она, глядя мне в глаза. – Это… красиво.

И в этот момент я понимаю: дело не в узлах, не в технике, не в мастерстве. Дело в том, что между нами: в доверии, в страсти, в этом безумном, всепоглощающем чувстве, которое делает нас цельными.

– Ты прекрасна, – говорю я, притягивая её к себе. – Вся. Совершенство.

Когда мы ехали ко мне, она сидела задумчивая, взгляд рассеянный, будто где‑то далеко. Я поймал её руку, слегка сжал, вопросительно посмотрел.

– Я хочу сделать это с тобой, – тихо сказала она, повернувшись ко мне.

– Что? – не сразу понял я.

– Я хочу тебя связать.

Я поперхнулся от неожиданности, но почти тут же внутри вспыхнуло любопытство. Почему бы и нет? Мне вдруг остро захотелось ощутить то, что чувствует она, когда мои руки плетут на её теле узор из верёвок.

– Я не против, – кивнул я, глядя ей в глаза. – Давай сделаем это.

Дома я быстро нашёл верёвку почти такую же как в клубе из натурального волокна. Провел пальцами по поверхности: плотная, послушная.

– Должна подойти, – пробормотал я, протягивая ей моток.

Она взяла верёвку, взвесила в руке, потом подняла на меня взгляд:

– Ты точно уверен, что не против?

– Точно, малыш. Давай.

Она склонила голову набок, словно оценивая меня заново, и шагнула ближе. Её пальцы взялись за край моей рубашки, движения медленные, аккуратные. Я стоял, затаив дыхание, чувствуя, как каждый её жест отзывается внутри теплом и нетерпением.

Когда моё тело оказалось полностью обнажённым, она на мгновение замерла, рассматривая меня так, как будто видела впервые. Потом мягко подтолкнула к центру комнаты.

– Стой здесь, – сказала она, и в её голосе прозвучала новая, непривычная мне твёрдость.

Я подчинился. Наблюдать за ней было чистым удовольствием: сосредоточенная, погружённая в процесс, она выглядела так же, как в мастерской, когда кисть скользит по холсту, когда каждая линия рождается из её внутреннего видения. Сейчас я был её холстом, и это было бесподобно.

Внезапно возникает желание поднять руку, коснуться её лица… Но я связан. Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Верёвки плотно оплетают тело, удерживают, лишают контроля и тут меня накрывает паника.

Сначала был только тихий шепоток где‑то на периферии сознания. Потом прорезался уже громче нарастающий гул, заполняющий голову, заглушающий все мысли. Мир сужается до размеров туго затянутого узла на запястье. Воздух становится густым, вязким, его почти невозможно втянуть в лёгкие.

– Красный… – хрипло вырывается у меня, словно из чужого горла.

– Красный, красный, красный! – крик рвётся наружу, не подчиняясь воле. Тело дёргается в тщетных попытках освободиться, верёвки врезаются в кожу, но это уже неважно. Важно только одно: вырваться, убежать, спрятаться.

– Развяжи меня! – голос ломается, превращается в хрип. Я извиваюсь, теряю равновесие, падаю. Пол холодный, твёрдый – единственное, что ещё связывает меня с реальностью. Пытаюсь отползти, но верёвки держат, не отпускают.

Поднимаю взгляд и тону в её глазах.

В них ужас, не меньший, чем мой.

Этот ужас бьёт сильнее верёвок: я вижу, как она бледнеет, как дрожат её руки, как страх искажает любимое лицо.

– Да‑да, подожди, сейчас… – её голос пробивается сквозь ватную пелену ужаса, звучит откуда‑то издалека.

– Развяжи, развяжи… – шепчу, уже не крича. Силы уходят, остаётся только отчаяние, липкое, всепоглощающее.

Она кидается ко мне, пальцы судорожно перебирают верёвки, растягивают узлы. Каждый шелест развязываемого узла отдаётся в голове молотом. Хочу вскочить, убежать, забиться в угол, исчезнуть, но не могу.

Я пленник собственного тела, собственного страха.

По щеке катится что‑то горячее.

Слёзы?!! Мои слёзы?

От этой мысли беспокойство накатывает новой волной, захлёстывает с головой.

Я больше не я.

Я ком страха, боли и беспомощности.

– Володя, Вова, Вовочка… Что случилось? Что я сделала? Пожалуйста, посмотри на меня! – её голос рвёт пелену, заставляет сфокусироваться.

Я смотрю.

И вижу: она дрожит.

Её губы дрожат, глаза полны слёз, руки не слушаются.

Нет.

Она не заслуживает этого.

Не заслуживает моего страха, моей растерянности, моего бегства.

Последний узел практически срываю с себя. Тело бьёт крупная дрожь, слёзы катятся не переставая – стыдные, беспомощные.

А передо мной она.

На коленях.

В глазах плещется боль, вина.

– Володя… – голос её ломается.

Порывисто прижимаю её к себе. И только теперь замечаю: она задержала дыхание и лишь в моих объятиях делает резкий, судорожный вздох.

– Прости меня, прости, Володя. Пожалуйста, прости…

Постепенно, очень медленно, успокаиваюсь.

Крепче прижимаю её к себе:

– Это ты меня прости, любимая.

Она отстраняется, смотрит прямо в глаза. В её взгляде тревога:

– Скажи, что не так? Ты всегда спрашиваешь, что я чувствую. Теперь ты мне ответь. Вова, что не так?

– Я не мог пошевелиться… Я потерял контроль… Я потерял себя… – голос дрожит, слова даются с трудом. – Я… Малыш, я больной… Я всё разрушаю…

– Нет‑нет, Володенька, ты не больной. Ты просто такой. Это я виновата, не должна была предлагать. Это против твоей природы… – в её голосе слышится вина, но нет осуждения.

– Я должен был тебе довериться. Ты мне доверяешься… – чувствую, как начинаю задыхаться. – Я предаю тебя…

– У всех есть границы и табу. Ты же знаешь это лучше меня. Мы просто перешли в запретную территорию. Ты не предаёшь меня. Слышишь?

Она обнимала меня, гладила, целовала, и постепенно, ощущение собственной беспомощности начало отступать. Её прикосновения были якорями, возвращающими меня в реальность: каждое лёгкое движение пальцев по спине, каждый нежный поцелуй в висок пробивались сквозь пелену ужаса, как первые лучи рассвета сквозь грозовые тучи.

Не знаю, сколько прошло времени. Мы так и сидели на полу, прислонившись к шкафу. Я обнажённый не только телом, но и душой, вывернутый наизнанку этим приступом. А она… она просто была рядом. Согревала. Не спрашивала ничего, не пыталась «исправить», просто дарила своё тепло, своё присутствие, свою безусловную любовь.

Её ладонь легла на мою щёку, и я наконец смог сфокусировать взгляд на её лице. Глаза красные от слёз, но в них нет ни тени осуждения.

Я прижался к ней сильнее, вдыхая родной запах её волос, чувствуя, как бьется её сердце. Постепенно дыхание выравнивалось, дрожь утихала, оставляя после себя лишь сладкую истому и… опустошение. Но это было иное опустошение, нет, не то всепоглощающее ничто, что накрыло меня во время приступа, а скорее покой после бури.

– Прости, – прошептал я, уткнувшись в её плечо. – Я не хотел… не думал, что так выйдет.

– Тише, – она погладила меня по волосам. – Не надо извиняться. Ты не сделал ничего плохого.

– Я напугал тебя…

– Да, – честно призналась она. – Напугал. Но знаешь что? Это не меняет того, как сильно я тебя люблю. И как важно для меня, чтобы ты был в безопасности.

Глава 25. Василиса.

Его краски – не цвета, а настроения. Его линии – не контуры, а вздохи. Он пишет тишину так, что она звучит, и свет так, что он согревает. Это живопись, которая не требует слов – она говорит на языке, который все понимают.

Мне кажется, я никогда не забуду его глаза: вместо привычной ясности и сосредоточенности – первозданный, необузданный страх. Тёмные зрачки, потерявшие фокус, дрожащие веки, взгляд, уплывающий куда‑то за пределы этой комнаты…

И это сделала с ним Я.

Он уснул, прижавшись ко мне, как ребёнок, ища тепла и защиты.

А я всё лежу, вглядываясь в полумрак потолка, где пляшут отблески уличного фонаря, и мысленно прокручиваю каждую деталь. Как это не укладывается в его образ…

Он человек линий и углов, чёткости и контроля. Всегда собран, всегда на шаг впереди, всегда держит руку на пульсе. А тут, сидит на холодном полу, плечи дрожат, пальцы бессильно сжимаются в кулаки, а в глазах плещется то самое первобытное, нечеловеческое, что живёт в каждом из нас где‑то глубоко под кожей.

Сердце до сих пор стучит неровно, пытается догнать собственный страх. Я не допущу, чтобы подобное повторилось. Надо быть внимательнее, а я заигралась, увлеклась процессом, забыла, что за каждым «да» стоит невидимая граница. Точно! Я ведь даже не посмотрела его опросник. Надо попросить заполнить для меня… Поздно…Какая же я наивная дура.

Следующая неделя последняя перед экзаменами, и всё, пятый курс закончен. Впереди диплом. Надо готовиться. Я совсем забыла про учёбу, вся ушла в эти отношения, в этот вихрь чувств, в эту игру с огнём. Помимо его предметов у нас ещё штук десять. И ко всем надо готовиться.

Думаю, перерыв пойдёт нам на пользу… Но если я предложу – не подумает ли он, что я его избегаю? Нет, наверное. Главное – честность и доверие. Так ведь?

***

Утро наступило медленно. Он лежал рядом, всё ещё бледный, но уже спокойный. Я осторожно провела рукой по его волосам.

– Владимир, нам надо поговорить, – тихо начала я.

– О вчерашнем? – спросил он, садясь в кровати.

– Да. Я очень не хочу, чтобы повторилось что-то подобное. Мне страшно, мне не нравится, когда тебе плохо… Заполни опросник, пожалуйста… И… через неделю сессия… я не могу к ней готовиться, когда ты рядом. Я просто не сосредоточусь, по этому, пойми меня, пожалуйста, правильно. Давай на эту неделю сделаем перерыв. Я хочу быть с тобой, но мне нужно многое повторить. И…о многом… подумать…

– Мне не нравится что ты говоришь – подумать, о чем? о нас?

– Что ты! С нами все решено, мы уже оба утонули в этих отношениях с головой. Я люблю тебя, и я просто хочу осознать что же вчера произошло, и как этого не допустить в будущем, и вообще, что я об этом всем думаю, потому что пока я не представляю…

– Значит перерыв?

Я киваю.

– Только неделя. Володь, я сама не протяну дольше, только до последнего экзамена. И … ты можешь, нет, точнее… я хочу, что бы ты мне писал – улыбнулась я чмокая его в щеку.

– Хорошо, но не днем больше! Тебе это понятно? – он пытался сдержать улыбку.

– Да, профессор…

***

Следующие дни тянулись томительно медленно. Я пыталась сосредоточиться на конспектах, но мысли постоянно возвращались к нашему разговору. Границы, безопасность, доверие – эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка.

Я методично проработала все предметы, составила расписание подготовки к экзаменам, но каждый раз, когда телефон вибрировал в кармане, сердце замирало в надежде. И тогда, украдкой взглянув на телефон, я улыбалась, читая его сообщения.

Неделя обещала быть долгой, но я знала, что это необходимо.

Для нас обоих.

И хотя сердце ныло в ожидании встречи, я понимала, что этот перерыв поможет нам стать сильнее, мудрее и ближе.

***

В мастерской – творческий хаос, живописная буря: кто‑то спешно оформляет работы в паспарту, кто‑то дописывает последние штрихи, кто‑то носится с подрамником, пытаясь успеть до начала просмотра. Воздух пропитан терпким запахом масляных красок, скипидара и нервного возбуждения.

Я стою посреди этого бедлама и вдруг осознаю: мне безумно будет этого не хватать. Этих нервов, этого аврала, этой одержимости искусством, этого ощущения, что ты часть чего‑то большего.

Он подходит ко мне, заглядывает в глаза, и в этом взгляде снова та самая ясность, которую я так люблю.

– У вас всё готово, Василиса?

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть волнение:

– Сомневаетесь, Владимир Семёнович?

– В вас? Никогда.

После просмотра, когда нас запускают в аудиторию, я вглядываюсь в свои работы… Почти на всех стоит «Ф» – фонд. Он опять забирает почти всё. А мне‑то что останется? Знания? Это, конечно, хорошо, но хочется и вещественного… какого‑то осязаемого напоминания о студенческих годах – как мазок кисти, оставленный на память.

Владимир раздаёт наши зачётные книжки и встаёт перед группой. Голос его звучит ровно, но в нём слышится тепло:

– Вы – одна из самых талантливых групп, что у меня были. И не только талантливых, но и интересных личностей. Я проводил с вами время с удовольствием. Со многими мы встретимся на дипломе, но сейчас… Сейчас я хочу предложить провести вечер всем вместе. С вас – помещение и закуски, с меня – коллекционное вино.

«О как…» – думаю я. – «А меня не предупредил…»

Я не слишком лажу с группой. Мы не враги, но и друзьями нас не назвать. А тут все оживляются, начинают взбудораженно обсуждать предложение, перебрасываться шутками, строить планы. И, конечно же, поддерживают. Его нельзя не поддержать – он словно центр этого маленького мира, точка притяжения.

И вот мы – в уютной квартире Лены. Тёплый свет ламп льётся на скатерть, на тарелки, на бокалы, на лица, размывая острые углы реальности и придавая всему оттенок живописной мягкости. Я раскладываю на тарелку ломтики сыра, слежу за тем, как он сидит в кресле, окружённый девушками, и ведёт беседу – спокойно, с лёгкой иронией, с тем особым блеском в глазах, который я так хорошо знаю.

Это все странно, ситуация, окружение в целом. И я соскучилась… Хочу в его объятия. Или хотя бы на пол на колени, рядом, под боком, где мне самое место. Мысленно представляю, как подхожу и опускаюсь перед ним, и не могу сдержать короткого смешка: уж слишком комично это выглядело бы в этой компании. Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня так, будто читает мысли, будто знает, о чём я думаю в эту секунду. Глаза тёмные, глубокие, в них искрится отблеск того же нетерпения, той же тихой тоски по уединению. «Тоже думает, что мы уже неделю не были наедине?» – мелькает в голове.

Стол накрыт. Он наливает вино – действительно необычное, с тонким, многогранным ароматом. Рассказывает о нём с увлечением, словно открывает перед нами маленькую вселенную вкусов и оттенков. Упоминает, что его супруга занимается поставками редких, дорогих вин со всего света на отечественный рынок. И прямо, без вызова смотрит на меня, с тем самым намёком, от которого внутри всё сжимается. Я тихо ревную. Не к женщине, нет – к этому его миру, к той части жизни, которую я не могу разделить с ним полностью.

Когда все уже выпили, когда напряжение от необычности ситуации постепенно растворяется в смехе и разговорах, Лена вдруг хлопает ладонью по столу. Все взгляды тут же обращаются к ней.

– Так, если никто не спросит, спрошу я, – её голос звучит легко, но в нём чувствуется решимость. – Владимир Семёнович, что у вас с нашей Василисой?

Я чуть не подавилась. Вода, которую я только что глотнула, едва не пошла носом. Закашлялась, чувствуя, как горят щёки. А он… он улыбается. Не смущённо, не растерянно, а со спокойной уверенностью, которая всегда в нём есть.

– Всё то, что сейчас у вас в головах, и даже больше, – отвечает он спустя несколько секунд тишины.

– Да! Я знала! – Лена хлопает в ладоши, и в её глазах лучится искренняя радость, словно она только что выиграла в лотерею.

– Это так заметно? Так очевидно? – удивляюсь я, всё ещё не веря, что это происходит наяву.

– Ну для нас, да очевидно, – добавляет кто‑то из девушек.

Он смотрит на телефон, затем поднимается.

– Теперь мне лучше удалиться, чтобы вы могли спокойно перемыть мне кости. Василиса, я вас жду вечером. И не пейте много. Понятно?

– Да, профессор, – вылетает у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Поражённые, почти смущённые мы смотрим друг на друга. Это так органично, так естественно, что мы даже не заметили четырнадцать свидетелей нашего короткого диалога.