Текст книги "Тайный этюд. История в полутонах(СИ)"
Автор книги: Светлана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Как это случилось? Как вообще это стало возможным? Почему из миллионов людей я встретила в баре именно его? Мир нас сталкивает? Или это роковая случайность?
Беру телефон с тумбочки, смотрю на время: 3:06.
Боже, как уснуть?
Открываю мессенджер, нахожу его контакт в списке и отправляю короткое сообщение:
«Я не могу уснуть.»
И сразу же жалею о сделанном.
Удалить, удалить срочно!
Но поздно – сообщение прочитано.
«Почему?»
«Из‑за нашей встречи.»
«Мне жаль».
«А мне нет».
Я реально это сейчас пишу? Я пишу ЕМУ, в три!!! часа!!! ночи!!!
«Мне не жаль, что мы встретились, но мне жаль, что это доставляет дискомфорт.»
«Я прошу прощения, зря я потревожила. Спокойной ночи.»
Вот так вот просто? Я желаю ему «спокойной ночи»? Может, ещё «сладких снов» пожелаю? У него под боком жена, спит, наверное. А тут я… дура.
«Доброй ночи, Василиса.»
Всё. Теперь я точно не усну.
Глава 6. Василиса.
Движения на его полотнах лишены плавности реалистической живописи – они остановлены в кульминационный миг, словно замершее дыхание перед криком. Это не бытовые жесты, а символические позы, передающие не внешнюю динамику, а внутреннюю бурю. Каждая линия подчёркивает напряжение, каждая тень усиливает ощущение надлома.
Уснув только под утро, я проснулась уже ближе к обеду. Хорошо, что сегодня воскресенье, можно никуда не спешить, не ловить на бегу автобус, не вслушиваться в тревожный, назойливый звон будильника.
Сползла с кровати.
Голова тяжёлая, словно после настоящей вечеринки, хотя вчера было всего пару бокалов. В висках постукивало, а мысли плавали, как мутные рыбки в аквариуме. Сварила кофе… Блаженство… аромат обжаренных зёрен, густой и тёплый, немного прояснил сознание. Взяла телефон в руки… и замерла, будто наткнувшись на невидимую преграду.
От него сообщение:
«Я думаю о тебе.»
Что это значит? Что мне ответить?
Руки начали подрагивать, как от лёгкого озноба, а в груди затрепетало что‑то неуловимое, как мотылёк у лампы. Отложила телефон.
Дыши. Просто дыши.
Я не знаю, что ему ответить. Надо отвлечься. И я принялась за уборку. Механически протирала пыль, переставляла вещи, мыла чашки. Движения были ровными, почти гипнотическими, но из головы не шло это «я думаю о тебе». Короткие слова, а в них целый мир недосказанного, как зашифрованное послание.
Так и не ответила.
Я увижу его завтра… И что? Что будет? Как мне реагировать? Что говорить, как смотреть в глаза?.. Всё, хватит себя накручивать. Завтра будет завтра. Завтра всё встанет на свои места и будет как раньше.
Но завтра всё на места не встало.
Он явно был не в духе. Меня просто игнорировал, обходил стороной, да и других одногруппников не баловал вниманием. Все это заметили.
Владимир Семёнович ведёт у нас три профильных предмета – живопись, рисунок и композицию. Мы проводим вместе каждый день по несколько часов. Такое тесное общение просто не оставляет шанса на приватность: мы знаем друг о друге почти всё. Любой его поступок тут же становится предметом обсуждений. У нас преимущественно женский коллектив, а сплетни… что ж, это наш маленький ритуал, как чаепитие с печеньем. И этот раз не стал исключением.
– Чего‑то Вальдемар сегодня не в духе, – шепчет Соня, косясь на дверь мастерской. Её голос звучит тихо, но в нём сквозит неподдельное любопытство.
– Может, с женой поругался? – предполагает Аня, приподнимая бровь.
– Ой, да ладно, что сразу жена? У человека других проблем не может быть? – вступается за него Лиза, слегка хмурясь.
– Я не помню, чтобы он хоть раз на нас так срывался, – качает головой Саша, её пальцы машинально перебирают карандаш.
– Да, не было такого…
– Может, что‑то серьёзное?
Я не комментирую, но наблюдаю за ним. Как он ходит от студента к студенту. Его движения не привычные и плавные, а резкие, порывистые, словно его изнутри что‑то подстёгивает. Голос звучит жёстче, чем обычно, точно скребёт по нервам.
Беру телефон и быстро печатаю:
«Ты злишься.»
Именно так. Утвердительно, не вопрос. Пальцы чуть дрожат над экраном.
Смотрю, как он достаёт телефон, читает, хмурится, прикрывает глаза, потом печатает:
«Да.»
«Есть причина?»
Он прочитал и отложил телефон. Принялся объяснять нашему единственному парнишке, Вите, что за инструментом надо следить. Витя хороший парень, но немного несобранный. Однако Владимир никогда прежде не позволял себе говорить с нами в таком тоне.
Да что случилось‑то?
Я смешивала охру с белилами, замешивая цвет, погружённая в эти мысли. Кисть скользила по палитре, а в голове крутились вопросы, как листья на осеннем ветру. И тут – «дилинь».
«Ты мне не ответила.»
Поднимаю взгляд на него – он прожигает меня глазами. Взгляд как огненный смерч, от которого не спрятаться, от которого мурашки бегут по всему телу.
Он бесится из‑за этого? Из‑за моего молчания?
«А что я должна была ответить?»
«Правду.»
И тут уже меня понесло. Пальцы сами быстро, без раздумий набирают слова:
«Правду? Какую правду? Что я тоже о тебе думаю? Постоянно. 24/7. Да, Владимир, это так. Стало легче? Мне вот нет! Не от этого признания, ни тем более от твоего!»
Отправляю.
Смотрю на него.
Щеки пылают, как два раскалённых угля, сердце стучит так, точно хочет вырваться наружу.
Он читает.
Поднимает на меня взгляд.
Мы смотрим друг на друга через всю мастерскую и он дышит так же, как и я, словно мы только что пробежали кросс. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым.
Он прерывает контакт и практически выбегает из мастерской.
«Вот и ему, видимо, легче не стало».
Глава 7. Владимир.
Его краски говорят на языке, которого никто не учил, но все понимают. Это язык полутонов, теней, пауз, взглядов. Это язык, на котором разговаривает душа с миром.
Действительно легче не стало.
Я вылетел из мастерской как пробка из бутылки. Это был стремительный, почти панический рывок, будто за мной гнались призраки собственных мыслей.
Залетел в уборную, с размаху включил холодную воду, плеснул в лицо. Вода стекала по щекам, капала за воротник, а я смотрел на себя в зеркало – на этого чужого, взвинченного человека с лихорадочно блестящими глазами.
«Что же ты творишь?» – шептал внутренний голос, холодный и трезвый.
«Не порти ей жизнь. У вас нет будущего».
«Тем более с твоими наклонностями. Не тащи её туда», – уговаривал я сам себя, сжимая край раковины так, что побелели пальцы.
Но сердце не слушало голос разума.
Оно билось о рёбра как сумасшедшее – глухо, упрямо, в каком‑то диком, первобытном ритме.
Она думает.
Она думает.
Она, сука, думает обо мне.
Эта мысль пульсировала в висках, обжигала изнутри.
Холодная вода постепенно, капля за каплей, делала своё дело, она смывала налёт паники. Я глубоко вдохнул, выдохнул, снова вдохнул.
Нет.
Я сказал «нет»!
Ты не испортишь ей жизнь.
Ты оставишь все эти мысли при себе. И больше не полезешь к ней.
Ты взрослый самодостаточный мужчина.
Угомонись.
Но было проще сказать, чем сделать.
Я постарался вернуться к прежнему ровному, профессиональному, слегка отстранённому общению. А внутри всё клокотало, в груди бушевал невидимый шторм, но внешне я никак не проявлял своих чувств. По крайней мере, я на это надеялся.
Я был ей благодарен, она, видимо, сделала подобные выводы. Потому что вела себя соответственно: как ничего и не было. Но иногда я чувствовал на себе её лёгкий, мимолетный взгляд, но от этого не менее ощутимый. Он прокалывал броню моего самоконтроля, как тонкая игла.
Хотелось обернуться, улыбнуться ей, сказать что‑то тёплое, личное. Но вместо этого я хмурился ещё сильнее, отворачивался, смотрел в другую сторону. В этой напряжённой, наэлектризованной атмосфере прошла зимняя сессия.
Она, как обычно, блистала, моя талантливая девочка, её работы сияли, словно маленькие солнца на фоне серых студенческих эскизов.
Стоп. Не начинай.
В каникулы стало полегче, мы хотя бы не виделись каждый день. Расстояние, пусть и вынужденное, работало как анестезия. Так промчался февраль, март закончился, почти пролетел апрель.
До конца курса осталось пара месяцев. Потом они пишут диплом.
Я откажусь от кураторства.
Я это сейчас серьёзно?
Я откажусь от лучшей своей ученицы?
Я так её предам.
Нет. Не стоит себя обманывать.
Что бы я ни хотел с ней сделать, как бы ни желал её близости, я не смогу отречься от неё. Хотя это бы всё существенно упростило.
Пребывая в очередном тяжёлом, задумчивом состоянии, я выруливал с парковки. Лупил дождь, не мелкий, назойливый, а настоящий ливень, стеной, будто небо прорвало. И тут взгляд выдернул из фона одинокую фигурку.
Она шла под этим ливнем – маленькая, хрупкая, сгорбившаяся под струями воды. Плащ прилип к спине, волосы свисали мокрыми прядями.
Я остановился, резко, с визгом тормозов, открыл окно:
– Садись.
Она смотрит, не решаясь, а у самой глаза как два тёмных озера растерянности.
– Василиса, садись! – мой тон не терпит возражений, жёсткий, командирский.
Она садится на переднее сидение. Дрожит не только телом, но и взглядом, голосом, каждым движением. Я смотрю на неё и включаю печку на максимум. Воздух начинает прогреваться, и вместе с ним медленно оттаивает её напряжённая поза.
Как бы я ни хотел, я просто не могу забыть путь к её дому. Везу её сквозь ненастную стихию, а в голове крутится одна мысль: почему я опять это делаю?
Она постепенно согревается, расслабляется, перестаёт дрожать.
Мы не говорим.
Молчание тяжёлое, мучительное, как переполненный стакан, готовый пролиться. Она не смотрит на меня, сидит, отвернувшись к окну, где водяные струи рисуют на стекле хаотичные узоры.
Я паркуюсь. Дождь почти закончился, оставались лишь редкие капли, стучащие по крыше, как приглушённый барабанный ритм.
Но мы сидим, молча, в полной тишине, без движения. Время тянется, словно резина, секунды растягиваются в минуты. Спустя несколько минут она коротко бросает:
– Спасибо.
И порывисто выходит.
Я смотрю ей вслед.
Нет.
Я не пойду за ней.
Нет.
Не пойду.
И тут же бросаюсь вдогонку.
Догоняю её, хватаю за руку, рывком разворачиваю к себе. Её глаза широко раскрыты, удивлённые, но в них нет страха, только ожидание. И я впиваюсь в её губы резким, грубым поцелуем – не нежным, не осторожным, а отчаянным.
Она медлит, но лишь пару мгновений. А потом её руки уже в моих волосах, она прижимает меня к себе, сама прижимаясь всем телом ко мне. Её тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим, два диких, неукротимых ритма, слившихся в один.
Дождь окончательно стих, но воздух остался тяжёлым, насыщенным влагой.
Глава 8. Василиса.
Взгляд на его персонажей – это не контакт со зрителем, а погружение вглубь себя, в бездну собственных переживаний. Они не смотрят на нас, а смотрят сквозь нас, пытаясь разглядеть что-то за гранью видимого мира. В их глазах – не любопытство, а знание, не интерес, а обречённость.
Он целовал меня. Этот поцелуй сжигал всё изнутри, стирал все границы, превращал реальность в невесомую дымку. Его губы были требовательными и нежными одновременно, а прикосновения обжигающими.
Каждый его вздох, каждое движение языка прожигало меня насквозь, заставляя забыть обо всём на свете. Этот поцелуй был не просто касанием губ, он проникал глубже, затрагивая самые потаённые струны души.
Я растворялась в нём, теряла себя, уплывала в бездну наслаждения, где не существовало ни времени, ни пространства, ни страха. Только он и его губы, творящие со мной что-то невероятное, запретное, но такое необходимое.
Когда он наконец отстранился, казалось, прошла вечность.
Дождь закончился.
Редкие лучи пробивались сквозь низкие, тяжёлые облака, рисуя на мокром асфальте призрачные блики.
Он уткнулся лбом в мой лоб.
Его дыхание смешивалось с моим, горячее и прерывистое. Ноздри щекотал знакомый аромат сандала, а его пальцы трепетно касались моей щеки. В этом безмолвном прикосновении было больше нежности, чем в самых страстных словах.
– Василиса, – выдохнул он мне в губы, и от этого шёпота по спине пробежала волна мурашек.
– Поднимешься? – вылетело у меня.
Слова сорвались с языка прежде, чем я успела их осмыслить. Кажется, я забыла, что такое думать, что существует здравый смысл, что есть границы, которые нельзя переступать.
Он посмотрел внимательно, пристально, словно взвешивая каждое возможное последствие, решаясь. Затем коротко кивнул – едва уловимое движение, от которого у меня внутри всё перевернулось.
Я взяла его за руку. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и эта твёрдость вдруг показалась мне спасительной. Потянула за собой, чувствуя, как сердце колотится где‑то в висках.
Он не сводил с меня взгляда, ни когда мы поднимались в лифте, ни когда я судорожно искала ключи, ни когда наконец распахнула дверь. Его глаза следили за каждым моим движением, будто пытались прочесть то, что я сама ещё не могла сформулировать.
Я пропустила его вперёд лёгким, непринуждённым движением.
Он вошёл.
Он у меня дома? Да ладно, быть этого не может.
И тут до меня только доходит ЧТО я натворила. Сейчас он увидит, как я живу: весь мой беспорядок, грязные чашки из‑под кофе, разбросанные вещи, не застланную кровать. Я чуть не застонала в голос – стыдно, неловко, нелепо.
Он повернулся ко мне, уловив моё настроение. Вопросительный спокойный, но внимательный взгляд.
– Что?
– У меня беспорядок… – пробормотала я, опуская глаза.
– Не это сейчас важно. Нам нужно поговорить. Мне необходимо предупредить тебя… обо всех последствиях и дать тебе выбор. Это важно.
Я кивнула.
Указала на диван.
Он сел, я рядом – близко, но не слишком, сохраняя тонкую грань, за которую ещё можно было отступить.
– Если мы переступаем ЭТУ черту, я хочу, чтобы ты чётко понимала, кто Я. И ЧТО мне нужно от отношений. ЧТО мне нужно от близости.
Я медленно кивнула.
Воздух между нами сгустился, стал почти осязаемым.
– Для меня важно доминировать. Ты понимаешь, о чём я? Моя женщина должна подчиняться.
Я опять кивнула. Он слегка задумался, потом продолжил:
– Когда я говорю «БДСМ», что возникает у тебя в голове?
Мои глаза полезли на лоб, но я быстро взяла себя в руки. Да, я думала об этом. С того самого мига, как стояла перед ним на коленях, сжимая ластик. Ему это понравилось. И… мне тоже.
По этому я провела исследование. И поняла: мне нравится подчиняться.
Ему.
Только ему.
И да, я понимала, о чём его вопрос. Как, наверное, и большинство ещё полгода назад, я бы представила женщину в латексе и с плетью. Но сейчас… Покопавшись в себе, проведя своё маленькое расследование…
Он ждал ответа, напряжённо. Волнуется?
– Честно? Не плети и боль, – улыбнулась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– А что? – он слегка расслабился, угол губ дрогнул.
– Я знаю, о чём ты. Про доминирование.
Я медленно спустилась с дивана на пол, становясь перед ним на колени. Движение вышло естественным, точно я репетировала его сотни раз.
Взгляд его потемнел, руки напряглись, пальцы сжали край дивана.
– Я хочу этого. Я хочу подчиняться тебе. Я доверяю тебе. Я хочу… Нет! Я нуждаюсь в твоей похвале. Я хочу быть хорошей и послушной.
Он облизал губы и наклонился ко мне.
– Моя хорошая девочка.
От этих слов по всему телу прокатилась дрожь, тёплая, почти болезненная. Это не укрылось от его взгляда, он заметил и оценил, улыбнулся.
– Я… Я рад, что ты не представляешь клетки и плети. Потому что это не про боль и унижение. Это про доверие. Да, признаюсь, перспектива тебя связать меня соблазняет. Но только если этого хочется и ТЕБЕ. Только если и ТЕБЕ это доставит такое же удовольствие, как и мне.
Меня тихо затрясло.
Я ощутила просто неодержимое желание, даже потребность, доставить ему удовольствие.
Быть связанной, да!
Видеть этот его тёмный, жадный взгляд!
Да!
– Тебе нравится? – спросил он, наклоняясь ко мне, шёпотом, почти касаясь губами моей щеки.
– Да, – прошептала я, мой голос дрожал, но не от страха, а от чего‑то острого, сладкого, почти невыносимого.
– Тебя это не пугает?
– Нет, – честно ответила я. – Не всё.
– Необходимо обязательно установить границы друг друга и обговорить правила. Ты понимаешь, о чём я? Если тебе что‑то не нравится, что‑то тебя беспокоит, что‑то для тебя табу – я должен это знать. Сразу же. В тот же миг, как возник дискомфорт.
– Я понимаю, – опять кивнула я. – Мне не пятнадцать, и я кое‑что знаю. И… я тебе доверяю.
Он наклонился ко мне ниже, взял за подбородок, подтянул к себе. Его пальцы были твёрдыми, уверенными, но не грубыми.
– Мне до безумия нравится видеть тебя так… На коленях… И не терпится тебя испытать… Дать тебе возможность показать, насколько ты хорошая девочка.
Всё.
Меня уже трясло в открытую – мелко, неудержимо, будто внутри разгорелся невидимый огонь.
Он медленно, почти невесомо гладил меня по щеке.
– Красивая. Нежная. Моя талантливая девочка…
Я сглатываю и прикрываю глаза. Он тут же отстраняется и говорит уже другим, требовательным тоном, слегка с угрозой:
– Когда ты на коленях, ты всегда смотришь мне в глаза! Не в пол, не в сторону, не закрываешь глаза. Ты! Смотришь! На! Меня! Скажи, что поняла!
– Я поняла, – выдыхаю, поднимая взгляд.
Он опять приближает своё лицо к моему. Касается щеки – легко, почти нежно.
– Умница.
И целует меня.
Кажется, я пропала.
Нет, я точно пропала.
Глава 9. Владимир.
Он пишет не людей, а их присутствие. Не действия, а состояния. Не слова, а паузы между ними. Его искусство – это язык молчания, на котором говорят все, кто умеет слушать.
Я снова целовал её. На этот раз нежно и тягуче, словно пробовал на вкус каждое мгновение. Какой же вкусный у неё язычок – лёгкий, трепетный, как пёрышко, но в то же время дерзкий, отзывающийся на каждое моё движение. Когда я оторвался от её рта и с жадностью накинулся на её шею, она издала тихий, прерывистый стон, но от этого ещё более волнующий.
О‑о‑о… Да‑а‑а… Моя девочка… Эти звуки, срывающиеся с твоих губ, мне нравятся.
Я притянул её к себе резко, но бережно, и она оказалась верхом на моих коленях. Она наверняка почувствовала, насколько я твёрд, как сильно я её хочу. Её губы жадно отвечали на любую мою ласку, а тело выгибалось мне навстречу, словно ища ещё большего контакта.
Моё сознание затуманилось, я точно улетал в стратосферу, где не было ни времени, ни правил, ни границ. Только она, её дыхание, её тепло, её дрожь.
И тут в кармане зажужжал телефон. Резкий, навязчивый звук, как ледяной душ. Я отстранился от Василисы, ответил на звонок, жадно пожирая её взглядом. Она тяжело дышала, её глаза были затуманены, а губы покраснели, припухшие от поцелуев.
– Да! – рявкнул я в трубку охрипшим от желания голосом.
– Где ты? Я тебя уже 20 минут жду.
Проклятье. Сколько времени? Да твою ж…
– Я скоро буду, прости. Потерял счёт времени.
– Вов, на тебя это не похоже. Всё хорошо?
– Да, я еду.
Отключился.
Смотрю на Василису.
Притянул её к себе, мягко провёл ладонью по щеке, почти извиняясь.
– Прости, малыш, у меня встреча. Я про неё забыл. Ты… ты заставляешь меня забывать обо всём.
Она расстроена, я вижу это по её глазам, по тому, как чуть дрогнули губы, как она попыталась скрыть разочарование.
И я не хочу оставлять её сейчас, вот такую, возбуждённую, разомлевшую, с этим жадным ожиданием во взгляде. Но, дьявол, меня ждут.
– Хорошо. Увидимся завтра?
– Я освобожусь и позвоню тебе.
– Лучше не надо. Увидимся завтра. Я поработаю. Хотя бы попытаюсь. Мне сдавать работу в конце недели одному строгому профессору.
– Я думаю, твой профессор поймёт, если ты задержишься, – сказал я почти смеясь, но в голосе звучала нотка горечи.
– Я так не привыкла. Сроки – значит сроки.
И в этом вся она. Всё всегда вовремя, всегда безупречно, до мельчайших деталей.
– Хорошо. Звонить не буду. Но… напишу.
Она улыбнулась, легко, почти невесомо целуя меня в щёку, но этот жест пронзил меня сильнее любого страстного поцелуя.
– Хорошо, профессор.
***
Я мчался на встречу к Людмиле – Люде, моей жене.
Официальной.
Но мы уже два года не живём вместе, и уже более пяти лет наши отношения… больше дружеские, чем супружеские.
– Прости! – залетаю я в кофейню, запыхавшись.
– Я заказала тебе кофе, но он уже остыл.
– Это ничего. Ты чего хотела? Рассказывай!
– Ну ты сядь хотя бы.
Я сажусь.
Беру меню.
Мои глаза бегают по строчкам, а мысли далеко. Там, с моей малышкой. В ушах звенит её стон, её дыхание, её шёпот.
Ох… как я хочу быть там.
– Вова, ты меня вообще слушаешь?
– Да‑да. Прости.
Но только мой рот закрылся, мысли снова улетели к ней.
Дьявол. Я, кажется, схожу с ума.
– Вов! – схватила Люда меня за руку, резко, настойчиво.– Ты вообще где? Я тебе уже два раза одно и то же повторила, но ты меня не слышишь.
Я провёл руками по лицу, пытаясь собраться.
– Всё, извини. Я тут. Что случилось?
– Я беременна.
У меня слегка отвисла челюсть. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как свинцовая туча перед грозой.
– Я тебя поздравляю, но от меня‑то ты что хочешь?
Ребёнок… Это как раз основная причина нашего с женой разрыва. Она хотела детей, я нет. И вот результат.
Она смеётся – легко, без горечи, без упрёка.
– Ничего такого, просто ставлю в известность. Ты всё‑таки мой муж, может быть, ты потребуешь развод?
– Нет, меня всё устраивает. Но я правда рад за тебя. Ты кого‑то встретила?
– Нет. Точнее, конечно, да. Но не думаю, что это серьёзно.
– Он знает?
– Да, разумеется. Он всё знает и про тебя. Он не против.
– Хорошо. Если нужна помощь, ты можешь на меня рассчитывать.
– Спасибо. Так, если мы с этим разобрались… Вов, кто она?
– Кто? Ты про кого?
– Я знаю тебя семнадцать лет и знаю, когда ты чем‑то увлечён или кем‑то. Так вот, сейчас это кто‑то, а не что‑то. Ну? Кто она?
– Пока нечего рассказывать. Мы… только в начале пути. Она моя студентка.
– Нет! Вов, а как же твои принципы?
– Ты мне про мои же принципы будешь напоминать? Знаю я всё. Но не могу ничего с собой поделать.
– Пожалуйста, скажи, что она не с первого курса.
– Нет, пятый, ей двадцать два. И, Люда, я всё знаю. И я пытался взять себя в руки. Но, как видишь, не получилось. Она слишком совершенна.
– Она знает про твои пристрастия?
– О‑о‑о, да. Она знает. Но пока не всё видела.
– Не искалечь девочке психику. Ей ещё жить и жить.
– Почему я должен её калечить? Я никогда не делаю ничего насильно. Кому, как ни тебе, это не знать?
– Я знаю, знаю. Но мне понадобилось больше десяти лет, чтобы от тебя уйти. Это не просто. Ты затягиваешь, и со временем сложно отличить свои желания от твоих. Поэтому и говорю: не ломай ей психику!
Я вздохнул, задумавшись. В её словах была горькая, но неоспоримая правда.
– Я постараюсь. Она правда хорошая.
– Я тебе верю, – смеётся она, но в её глазах проскальзывает тревога.
***
Я зашёл домой, когда уже темнело. Рухнул на кровать, чувствуя, как усталость наваливается, словно тяжёлый плед. Нашёл опросник и отправил Василисе:
«Привет. Заполни. Твоё домашнее задание. В начале есть инструкция. Будь честна в первую очередь сама с собой. Если для тебя что‑то неприемлемо – отмечай это смело.»
«Также я попрошу тебя сдать анализы. Я пришлю тебе свои.»
«И, малыш, мы обязательно предохраняемся. Презервативы вещь неудобная и неприятная. Так что придётся тебе это взять на себя. Тебе всё понятно?»
Спустя несколько мгновений:
«Да, я всё поняла. Я всё сделаю. Как прошла встреча?»
«Неплохо. Хочу к тебе. Удалось поработать?»
«Да, доделываю. Хорошо получилось. Ты будешь доволен)))»
«Василиса, я вами всегда доволен»
Откидываюсь на подушку, закрывая глаза.
Неужели я это делаю? Неужели я готов быть с ней? Подчинять? Хвалить?
Кого я обманываю…
Я уже пять лет это с ней делаю, только не в постели.
Подчиняю, руковожу, хвалю…
Как она любит мою похвалу…
Всё делает, чтобы услышать от меня слова поощрения.
У меня опять встал.
Я застонал.
Сегодня будет только холодный душ… жёсткий, отрезвляющий, как реальность, которая всё ещё пытается меня поймать.
Глава 10. Василиса.
В его композициях нет ощущения покоя: даже самые статичные фигуры кажутся готовыми сорваться с места. Это мир, где равновесие – лишь иллюзия, а под поверхностью сдержанности таится хаос. Каждый элемент картины работает на создание тревожного напряжения – от изломанных линий до контрастных цветовых пятен.
Сегодня у нас лекция. Сажусь, как всегда, в первый ряд, ближе к центру. Сердце чуть учащённо бьётся, но я стараюсь держать лицо спокойным, невозмутимым. Внутри меня вихрь. Каждое приближение к нему похоже на прыжок в ледяную воду – страшно, пронзительно, но после этого будто оживаешь.
Пока я располагаюсь, он занимает своё место. В мастерской сразу становится как‑то теснее, воздух сгущается от его присутствия, наполняется едва уловимым электрическим гулом. Я ловлю его мимолетный взгляд, но от него по спине пробегает жаркая волна.
Наши лекции никогда не проходят, как по другим предметам. Мы не сидим за столами, он не стоит за кафедрой. Просто садимся полукругом в нашей мастерской, он в центре, и это больше беседа, чем монолог. Здесь нет формальности, нет сухой академичности, только живой диалог, обмен мыслями, искрящийся энергией. Каждый его вопрос как крючок, который вытаскивает из тебя что‑то настоящее, невысказанное.
Он показывает нам материалы, примеры, рассказывает случаи из практики. Задаёт нам вопросы, и мы в ответ задаём вопросы ему. Каждый раз это как маленькое открытие. Он умеет развернуть любую тему так, что она оживает, дышит, пульсирует. Его голос низкий, чуть хрипловатый проникает под кожу, заставляет прислушиваться не только разумом, но и всем телом. И эта лекция не исключение.
Я практически не общаюсь с группой: они меня недолюбливают за мой комплекс отличницы.
Всегда всё должно быть безупречно.
Всегда вовремя.
Они просто не понимают, КАК мне важно получить похвалу, ЕГО похвалу.
Поэтому я в первом ряду.
Поэтому я прямо напротив него.
Поэтому ловлю каждое его слово, каждое движение губ, каждый взгляд. Поэтому у меня в сумке притаился заполненный опросник, который я перечитывала ночью, чувствуя, как от одних только слов внутри всё сжимается в тугой узел вожделения. Вчера, когда он мне его прислал, я бросилась изучать. Половина слов была мне неизвестна и пришлось искать в интернете, вникать, разбираться. Особенно меня заинтересовала техника связывания «шибари».
Это было… красиво.
И будоражило непонятным образом.
Я представила, как его пальцы, держащие верёвку, то нежно, то настойчиво скользят по моему телу, завязывая эти причудливые узлы. Как линии верёвок ложатся на кожу, подчёркивая изгибы, создавая узор, который одновременно и пленяет, и освобождает. В воображении, его руки, его дыхание, его взгляд, следящий за тем, как я реагирую. От этих мыслей становилось то жарко, то холодно, а внизу живота агония.
Отправила ему особенно понравившееся изображение. Подписала:
«Это так красиво… Хочешь меня так связать?»
Сообщение было прочитано моментально. Но он не отвечает – минуту, две, пять. Я уже перестаю ждать, когда на экране загружается видеофайл.
Смотрю и у меня взлетают брови. Всё моё женское естество вдруг сжимается в одной точке. Хочется зажмуриться, но я не могу оторваться.
На экране он.
Его рука.
Его возбуждённый член.
Он ласкает себя, движения размеренные, уверенные. Спустя несколько секунд раздается глухой стон, и потоки спермы ложатся на его живот.
И сообщение после:
«Достаточно красноречивый ответ?»
Я чувствую, как краснеют щёки, как учащается дыхание. Это слишком откровенно, слишком смело, но в то же время это именно то, чего я хотела. Чтобы он показал, что чувствует. Чтобы дал понять: я не одна сгораю от нетерпения.
И вот сейчас я сижу напротив него и передо мной эта картинка. Его рука, семя, вопрос: «Достаточно ли мне?»
О‑о‑о‑о, ещё как достаточно.
Когда он задерживает взгляд на мне, мне кажется, каждый волосок на моём теле наэлектризовывается и встаёт дыбом. Между нами – невидимый ток, напряжение, которое можно резать ножом. Я чувствую, как пульсирует кровь в висках, как сжимаются пальцы держащие ручку. Хочется встать, подойти, коснуться, но нельзя. Здесь и сейчас мы – преподаватель и студентка. Только после…
– Кто‑то готов сдать работу по голландцам? – спрашивает он. Голос ровный, но в нём – едва уловимая хрипотца, которая заставляет меня вздрогнуть.
– Да, – говорю я. И ещё несколько студентов поднимают руки.
Мы по очереди подсаживаемся к нему. Презентуем свою работу, разбираем плюсы и минусы. Я обычно бегу первая, но сейчас не тороплюсь. Разглядываю его. Как он смотрит на других, как произносит слова, как ведёт рукой по бумаге, подчёркивая детали. Каждое его движение, как удар тока. Я ловлю себя на том, что слежу за его губами, за тем, как он облизывает их, когда задумывается.
Он само совершенство.
И моя тайна.
Когда всё же подходит моя очередь, присаживаюсь рядом и протягиваю свой набросок. Сердце стучит так сильно что кажется сейчас выпрыгнет, но я держу спину прямо, а взгляд твёрдо. Внутри ураган и я хочу, чтобы он увидел не просто работу, а меня, мою страсть, моё желание угодить.
Он внимательно изучает рисунок. Я знаю: он любит эту тему. Я видела, как горели его глаза всякий раз, когда мы говорили про Вермеера. Ян Вермеер был великим живописцем, сценаристом, осветителем и драматургом. Я заразилась этой одержимостью от него.
Я могу его удивить.
Я должна его удивить.
Он переводит на меня взгляд.
Да!
Вот она та реакция, к которой я стремилась. Я вижу, как его взгляд падает на мои губы. Как он сглатывает, облизывает свои губы, прочищает горло и хрипло говорит:
– Василиса, это великолепно.
Я чувствую, как внутри всё вспыхивает. Он сдерживает себя, чтобы не впиться мне в губы при всех, я это вижу, ощущаю кожей. Его глаза, тёмные и жадные, говорят больше, чем слова. Я знала, что ему понравится.
Он задаёт мне ряд вопросов: чем я вдохновлялась, какие приёмы использовала, к какому результату стремилась. Я послушно отвечаю, но мне кажется, он не слушает. Взгляд его витает где‑то. В какой‑то момент мне дико хочется, чтобы он сейчас думал про шибари.
Ох…
У меня краснеют щёки.
А это только начало дня.
После этой лекции ещё три предмета. Это будет нескончаемо длинный день, наполненный ожиданием, напряжением и сладким предчувствием вечера.
После обеда мне приходит от него сообщение. Я вижу извещение, но боюсь открыть. Вдруг он опять напишет что‑то, что выбьет меня из колеи до конца дня?
Решаюсь. Читаю:
«Сколько у тебя сегодня пар?»
И всё. Я с облегчением выдыхаю. Просто вопрос. Ничего провокационного. Но даже эта нейтральность заставляет меня улыбнуться.
«Ещё две.»
«У меня ещё три. Доедешь домой сама? Я приеду, как освобожусь.»
«Конечно, не беспокойся.»
«Хорошо. До вечера, Василиса.»
Одно слово. Одно слово – моё имя. И я опять поплыла. Я точно где‑то сломана. Потому что от простого «Василиса» у меня подкашиваются колени, а в голове туман, сладкий и густой.
