Текст книги "Город заблудших (ЛП)"

Автор книги: Стивен Блэкмур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Обжигающая белая вспышка. Звук такой мощный, будто мою башку засунули в реактивный двигатель. Я рассыпаюсь на тысячи кусков, кости и ошметки мяса веером летят в стену у меня за спиной.

Все чернеет. Проходит секунда. Может, две. А потом все возвращается обратно, как будто кто-то отпустил растянутую резинку.

У меня нет нижней челюсти и левой половины лица. Чувствую, как мне на грудь льется кровь. Ничего не вижу одним глазом. Наверное, потому что его нет.

Правая нога дергается в судорогах. Видимо, не получает необходимых сигналов от мозга. Кажется, я чувствую, как что-то шевелится в черепе. И вот ведь странность – ничегошеньки не болит.

Я ощущаю, как медленно движется плоть, отрастает заново. Правда, насколько медленно – понятия не имею, потому что мое представление о времени напрочь испарилось. Мозговая ткань восстанавливается. Кости, плоть, кожа растут, как дурацкий плед сумасшедшей тетушки из ночных кошмаров. Из заживающих дыр в башке сочится кровь.

Проясняется зрение, слух становится острее. В новенькой челюсти появляются зубы. Сами по себе соединяются нервные окончания. В голове шумит, будто у меня там чертова стая ворон. Нога больше не дергается.

Представления не имею, что сейчас, черт возьми, произошло.

– Надо же, как все… иначе. – Джаветти смотрит на меня так, будто я только что положил Венский хор мальчиков прямо на сцене.

Минута уходит на то, чтобы вспомнить, как говорить. Голосовые связки еще не пришли в норму.

– Дай мне пушку, – сиплю я, – и я покажу тебе, как это выглядит отсюда.

– Думаю, я пас, – спокойно отвечает он.

– Советую посолить пистолет, – говорю я, – потому что, как только я отсюда выберусь, я его тебе в глотку затолкаю.

Джаветти молчит. Отступает назад, выходит из пятна света, льющегося с потолка. Полностью исчезает в тени.

В полном офонарении я сижу под стеной. У меня на коленях валяется кость из челюсти и какой-то розовый шершавый кусок мяса, не знаю откуда. Я выплевываю пару старых зубов.

Вопросы. Слишком много гребаных вопросов. Шум в голове мешает разложить их по полочкам, но один таки выплывает на первый план. Как на него ответить, понятия не имею.

Я умер?

Не может быть. Мне только что разнесли башку, и вот он я, как будто снова накачали спустившее колесо. Я все еще двигаюсь. Все еще могу думать. Cogito ergo, черт меня дери, sum [8]  [8]Cogito, ergo sum (лат. – «Мыслю, следовательно, существую») – философское утверждение Рене Декарта, фундаментальный элемент западного рационализма Нового времени.


[Закрыть].

Постепенно на меня снисходит спокойствие. Со мной все в порядке. Наверняка. Или я совсем тронулся.

____________________

Минут двадцать я собираюсь с духом. Мне уже приходилось такое делать. Много раз. Правда, все по-другому, когда ты собираешься ломать собственные пальцы.

Изо всех сил тяну наручники, надеясь найти другой способ. Мне трудно сосредоточиться. Уже несколько раз я забывал, что делаю, но в конце концов опять начинаю сначала.

Обхватываю левый большой палец пальцами правой руки, делаю глубокий вдох, который отдается эхом в моей пустой груди, и дергаю. С громким щелчком палец выскакивает из сустава. Смахивает на то, как лопаются пузырьки упаковочной пленки. Где-то на краю сознания от этого звука вспыхивает отвращение, но мне не больно, как и когда я поймал пулю в голову.

Я протаскиваю руку с висящим пальцем через наручник, прикованный к куску ржавой трубы. Уже чувствую, как срастаются сухожилия, вставляю палец обратно в сустав. На это уходит несколько секунд, но когда все готово, палец выглядит, как новенький.

Встаю с пола. Натекшая с меня лужа крови насквозь пропитала штаны. Выдергиваю из сустава второй палец, освобождаю руку, браслеты падают на пол.

Первым делом надо выяснить, куда меня черти занесли. Душевая явно видала лучшие дни. Причем давным-давно. Исходя из того, что осталось от кранов, я бы сказал, их не меняли с сороковых. И кафель тоже.

Шума дорожного движения не слышно. А в этом городе такого быть попросту не может. Я на Голливудских Холмах? Нет. Местечко вроде этого здесь сто лет назад с землей бы сровняли.

Горы Санта-Моники? Там уйма мертвых зон. И на такое место могли бы годами не наткнуться. О нем могли бы просто-напросто забыть посреди каньонов и койотов. Такие места в Лос-Анджелесе заметают под коврик в надежде, что никто не станет приглядываться.

Душевая еще не в самом плачевном состоянии. Я ковыляю по раздевалке. Дверцы металлических шкафчиков сорваны с петель. Дальше – лабиринт коридоров с поворотами то туда, то сюда. Окна заколочены и покрыты граффити. Пустые дверные проемы ведут в помещения, которые выпотрошили и перевернули вверх дном сто лет назад.

Ход времени я ощущаю смутно. Словно по болоту, брожу по коридорам в поисках выхода. Что-то зудит на задворках сознания, но я никак не могу уловить, что именно.

Надо срочно отсюда выбираться. Пока не узнаю, что конкретно со мной произошло, надо свалить как можно дальше от Джаветти. Перегруппироваться. Составить план. Прочистить мозги. Может быть, даже в буквальном смысле.

Я хватаюсь за эту мысль. Она придает сил идти вперед. Однако где-то посреди темного коридора, где я вечно спотыкаюсь о сломанную мебель и собственные разрозненные мысли, до меня вдруг доходит: уходить нельзя. Еще рано.

Мысли все еще путаются, но туман в голове рассеивается. Наверное, восстановить клетки мозга не так-то просто. Тем не менее, время идет, и я все больше и больше думаю о том, что все это значит.

Если я правильно понимаю, я теперь не могу умереть. По крайней мере от меня так просто не избавиться. Я как гребаный Супермен. Валяйте, стреляйте мне в башку. Мне насрать.

Это вроде как даже круто. Вот только, чем активнее мозги включаются в работу, тем менее заманчивой кажется эта мысль.

Что будет через сто лет? А через двести? Если я останусь таким, как сейчас, а все, что я когда-либо знал, станет таким далеким, что я с трудом смогу вспомнить?

Господи. Даже двадцать лет – это долго. Что мне делать с двумя веками? Ну, наверное, как-то справлюсь. То есть не надо насиловать мозги, чтобы представить себе, как проходит день за днем. Проще вообразить, что завтра я все еще буду здесь, чем меня не будет вообще.

И все-таки что-то не дает мне покоя. Я не сразу понимаю, что именно.

Выбор. Старый ублюдок лишил меня права выбора. Не скажу, что позарез хочу вернуться к старой жизни. Елки-палки, я только что получил что-то новое. Кто знает, к чему все это приведет. Может, мне понравится. А может, нет. Не могу утверждать, что не хочу быть бессмертным. Но чего я точно хочу, так это иметь возможность сделать выбор.

Ключ ко всему – чертов камень. Без него Джаветти не смог бы такое со мной сотворить. Может быть, с помощью камня можно все вернуть назад. А может, нельзя. Но пока камень у Джаветти, у него в руках козырный туз.

Я поднимаюсь по лестнице, заваленной сгоревшими кроватями и гниющими матрасами. Стараюсь обходить мусор, но под подошвами все равно хрустят битые ампулы и пустые пивные банки.

На полпути в нос бьет дикая вонь. Что-то гниет совсем рядом. Мясо, провалявшееся в тепле слишком долго. Много мяса.

Поднявшись наверх, я вижу, откуда ноги растут.

Трупы. С полдюжины. Может, больше. Вздувшиеся тела, из разрывов на коже сочится какая-то хрень. С костей оплывает мясо. На вид им уже несколько недель, но я точно знаю, что одно из них здесь совсем недавно. Я вижу татуировку дракона, покрывающую всю спину Хулио, вижу открытые раны. Там, где разодрана кожа, копошатся личинки. Я спрашиваю себя, сколько шансов, что его жена тоже здесь.

Трупы сложены вдоль стены лицами вниз. Интересно, кто эти люди. И все ли они действительно мертвы.

А еще знает ли Джаветти, что он, мать его, творит.

____________________

Приглушенные голоса. Из комнаты в конце коридора просачивается тусклый свет. Но я слишком далеко, чтобы рассмотреть силуэты. Зато голоса разбираю легко, как будто они говорят прямо рядом со мной. Это Джаветти. И Саймон. Саймон, который должен быть в Сан-Диего.

– У нас договор, – говорит Саймон. – Я помогаю тебе добыть камень, ты превращаешь нас обоих.

– Условия сделки изменились, – отзывается Джаветти, – когда ты решил меня подставить.

– Проклятье, не делал я ничего такого. Говорю же, они увидели шанс и воспользовались им.

– Ну конечно. И об этом шансе рассказал им ты, верно? Все это должно было остаться в секрете. Мне нужно было всего лишь несколько человек, чтобы достать чертов камень. Таких, которые не задают вопросов. Мне хватило глупости тебе поверить. Больше такого не будет.

Груз предательства Саймона наваливается мне на плечи. Я в таком офонарении, что несколько секунд только слушать и могу. Он обо всем знал. Знал, где скрывается Джаветти. Знал, что он может сделать. И что сделает.

И все равно швырнул меня в акулью пасть.

Прижавшись к стене, я медленно пробираюсь к ним. Вокруг меня мерцают оранжевые тени. Почему я раньше ничего не понял? Ясен пень, Саймон все знал. Он никогда не заключает сделку, не разнюхав все от и до. Значит, с самого начала он все это спланировал. Джаветти принимает на себя удар, а Саймону достается камень.

Однако все полетело псу под хвост, верно? Саймон дал Джаветти нескольких рисковых парней, но ведь они работали на Саймона. А когда попытались умыкнуть камень, Джаветти их убрал. Нам же с Хулио предстояло замести следы.

– Сам знаешь, все было совсем не так. – Голос Саймона становится выше, будто он вот-вот впадет в истерику. Я никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном. Даже хуже, чем когда звонил мне в бар, где умер Хулио.

– Ну конечно. И кстати, чтоб ты знал, о твоем головорезе, которого ты ко мне подослал, я тоже позаботился.

– Господи, ты… Тебе не надо было превращать его в гребаного зомби.

– Ой, даже не знаю. Между ним и твоим вторым хмырем я успел кое-что подправить.

Тишина.

Затем раздается едва слышный шепот:

– О чем ты говоришь?

– Обо мне, Саймон, – отвечаю я, заходя в комнату.

У Джаветти в руке «Беретта». Саймон пялится на пушку, как мангуст на кобру.

– Джозеф?

– Что ж, теперь мы знаем, зачем тебе так нужен этот камень. Поэтому ты здесь, Саймон? Поэтому подставил меня? И Хулио? Из-за треклятого камня?

Джаветти смеется:

– Ох, просто умираю от любопытства, как ты выкрутишься на этот раз. В душе я прям рыдаю, честное слово.

– Я… я волновался. Хотел убедиться, что…

Я сбиваю Саймона с ног ударом слева, его шнобель хрустит под моим кулаком.

– Ты все знал. Все это время ты знал, черт тебя дери. Знал, чем он занимается. И что он может с нами сделать.

– Конечно, знал, – подливает масла в огонь Джаветти. – Речь о бессмертии, сынок. Разве от такого можно отказаться?

– Нет, я… – Голос Саймона обрывается. Он пытается вдохнуть, чтобы что-то сказать. Из разбитого носа хлещет кровь.

Я хватаю его за шиворот, поднимаю над головой. Он рыдает, глаза распахнуты. Кранты мангусту.

Швыряю его в стену. Слышу треск. Саймон тяжело падает на пол, пытается встать.

– Я… я не знал, – твердит он. Распухший нос становится малиновым.

– Не смей мне этого говорить, – рявкаю я. – Скажи лучше Хулио. И его жене.

Я наклоняюсь к нему. Еще не знаю, что буду делать, но ему точно конец.

Однако решение за меня принимает Джаветти. Раздается выстрел. Пуля бьет Саймону в грудь, на рубашке расцветает алое пятно. Саймон хватается рукой за рану, заваливается на спину.

Мы смотрим, как он истекает кровью. Никто из нас и пальцем не шевелит, чтобы ему помочь. Я только жалею, что не я всадил в него пулю.

Несколько долгих секунд мы с Джаветти оценивающе пялимся друг на друга. По его морде трудно сказать, но мне кажется, собственные шансы его не радуют.

– Похоже, остались только мы, – говорит он. Достает из кармана пачку сигарет, вытряхивает себе одну и бросает пачку мне. – Угощайся. Вряд ли это тебя убьет. – Он зажигает «Zippo», прикуривает, швыряет зажигалку мне.

Я тоже прикуриваю, глубоко затягиваюсь. Превращаю в столбик пепла чуть не полсигареты, прежде чем решаю остановиться.

Джаветти вынимает из кармана опал, перекатывает в узловатых пальцах.

– У меня к тебе предложение.

– Я весь внимание.

– Не хочешь вернуть себе жизнь?

Я смотрю на него, обдумываю сказанное. Значит, он может это сделать. Или попросту пудрит мне мозги. Больше склоняюсь ко второму. Но вопрос, так сказать, по существу. Хочу ли я вернуть себе жизнь? Как быть живым – это я понимаю. К тому, чтобы быть мертвым, придется привыкать. Но здесь есть свои плюсы. Я стискиваю челюсти, чувствую сухожилия и кости. Как новенькие.

Но где-то там присутствует чувство пустоты. Словно меня вскрыли и вынули все нутро. Я как Пиноккио наоборот. Настоящего мальчика превратили в деревянную куклу.

А если я все-таки поведусь на предложение Джаветти? Хулио нет. Саймона тоже. Нравится мне это или нет, теперь все будет по-другому.

– В чем подвох? – спрашиваю я. – Тебе-то какая с этого польза?

– Ты от меня отвяжешься. Я тебя верну, и ты пойдешь домой. Как ни в чем не бывало.

Ага, а если вы сделаете заказ прямо сейчас, то получите в подарок симпатичный поплавок. Даже если он в состоянии это проделать, с чего мне думать, что он станет заморачиваться? Нет. Он меня вернет и снова всадит пулю мне в лоб. Конец игры.

– Вечная жизнь не для всех, сынок. Что-то мне подсказывает, что ты для такого не создан. Я единственный, кому известно, как вернуть тебе жизнь. Единственный, у кого есть все ответы.

Может быть, он прав. Может быть, я не создан для вечной жизни. Но помирать тоже как-то не хочется.

Я смотрю на тело Саймона. Под ним уже целая лужа крови. Он меня подставил, верно, но без Джаветти этого бы не случилось.

– Как-то не шибко верится.

Джаветти пожимает плечами:

– А ему ты, значит, доверял? Не я тебя втянул в это дерьмо. Он использовал тебя как наживку, сам знаешь. Ну так как? Хочешь вернуть себе жизнь? Тогда заключаем сделку. Хочешь ответов? Это единственный способ их получить.

– Если бы ты мог меня убить, – говорю я, – давно бы убил. – Я делаю шаг к нему. О да, я собираюсь от души надрать ему задницу.

Джаветти поднимает пушку, будто от нее будет какая-то польза.

– Не стоит этого делать, сынок, – говорит он.

– Он прав, Сандей, – раздается знакомый голос у меня за спиной. – Не стоит этого делать.

На свет выходит Фрэнк Танака, тычет пушкой то в меня, то в Джаветти. Надо же, прибыла кавалерия. Вот только я пока не знаю, слишком рано или слишком поздно.

– Чтоб меня, – бормочет Джаветти и начинает разряжать обойму.

Пули решетят стену позади нас. Одна попадает мне в грудь, вторая вырывает кусок мяса под коленом. Нога подгибается под моим собственным весом, я падаю. Ору Фрэнку не стрелять, но годы службы в полиции берут свое, и он спускает курок.

От точного выстрела голова Джаветти дергается назад. На его лице ни страха, ни ярости. Только спокойное смирение. Словно это не более чем временные трудности. Он пошатывается, шлепается на пол.

Я подползаю к нему, пытаюсь придумать, чем помочь. Бесполезно.

Джаветти мертв.

Глава 6

– Твою мать. Твою мать! – Подбегает Фрэнк, отпихивает меня в сторону. В его глазах что-то дикое, отродясь такого не видал.

Он давит Джаветти на грудь, начинает делать ему искусственное дыхание. Можно подумать, от этого будет толк. Старикану разнесло на хрен весь затылок. Фрэнк просто продувает череп насквозь.

В этот самый момент я замечаю камень. Он под каким-то мусором. Видимо, Джаветти его выронил. Пока Фрэнк занят, я осторожно протягиваю руку и прячу камень в кулаке.

По руке вверх проносится какой-то импульс, будто я стукнулся локтем о косяк. Перед глазами расцветает ослепительная вспышка из миллиона цветов. В ушах оглушительный звон. Потрясающее шоу из света и звука. Узоры меняются, растут, наползают друг на друга. И так целую вечность.

Внезапно все заканчивается, оставив у меня в голове звенящую пустоту. Какое-то время я прихожу в себя и понимаю, что не прошло ни секунды. Сцена у меня перед глазами ни на йоту не изменилась.

Фрэнк бормочет себе под нос, словно только что пристрелил собственного пса. В конце концов он упирается кулаками в грудь Джаветти и отклоняется, садясь на корточки.

– Твою мать. – Он не сразу замечает, что я все еще здесь. К тому же истекаю кровью. – Тебя подстрелили. Давай я… – Фрэнк замолкает на полуслове, слыша хлюпающие звуки, с которыми восстанавливается мое колено и затягивается дыра в груди.

Смотреть на него смешно. Впрочем, его можно понять. Пуля у меня в груди еще не успела вывалиться наружу, а Фрэнк уже слетает с катушек и всаживает в меня еще одну.

– Господи, мужик. Может, повременишь с пушкой? – В ушах звенит. Он прострелил мне левое легкое, поэтому мой голос превращается в глухое сипение. Шмотье, которое на мне, точно придется спалить.

Я осторожно поднимаюсь с пола, еще не доверяя новому колену. Сейчас дыра у меня в груди размером с грейпфрут. Понятия не имею, как выгляжу со спины.

– Убери чертову пушку. На сегодня в меня достаточно постреляли, ей-богу.

Фрэнк опускает пистолет, не сводя глаз с уже затягивающейся раны. Я протягиваю руку, он молча смотрит на нее.

– Вставай.

Он не торопится, но все-таки берет меня за руку. Я рывком ставлю его на ноги и говорю:

– Неплохой выстрел.

– Спасибо.

– Не думаю, что он сдох. – Если в пятидесятых, когда Саймон из него все дерьмо выбил, не получилось, то сомневаюсь, что у пули Фрэнка будет другой результат.

– Ага, я в курсе.

– Он… То есть как это – ты в курсе?

Фрэнк открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент кудахчет рация у него на ремне. Сообщают, что подкрепление в пути. Расчетное время прибытия – десять минут. У Фрэнка появляется хорошо знакомый мне решительный взгляд.

– Вали отсюда. Выход прямо по коридору. Я тебя прикрою. Твоя машина на холме. Ключи в замке. – Он подталкивает меня к двери.

– Какого хрена? – Я, конечно, не жалуюсь, но понятия не имею, что происходит.

– Мне совсем ни к чему, чтобы тебя приволокли в комнату для допросов. Потом поговорим.

Ага, я прямо горю желанием повидаться на досуге. Словно прочитав мои мысли, он хватает меня за плечо и подается ближе:

– Даже не пытайся сбежать.

– Назови хоть одну причину.

– Тебе наверняка захочется узнать то, что известно мне.

Вот гадство.

____________________

Я еду домой. Мой дом находится недалеко от жилого района «Парк Ла-Брея» и Фонтейн-авеню. Лет десять назад купил его за наличку. Это домик в испанском стиле с двумя маленькими спальнями и решетками на окнах. Неплохое местечко. Плюс ко всему – тихий райончик. Стрельбу на моей улице можно услышать раз в год, когда местные идиоты, которых полно по всему городу, стреляют в воздух. Им, видите ли, кажется, что это лучший способ отпраздновать появление Иисуса на свет.

Мне позарез надо помыться, но первым делом необходимо придумать, где спрятать чертов камень. Карманы не вариант. Стоит забыть, что там что-то лежит, и все дерьмо высыпается в самый неподходящий момент. Я прячу камень в сейфе, вмонтированном в заднюю стенку шкафа. Тоже не лучшее место для хранения важных вещей. Это не самый надежный сейф на свете, с навесным замком снаружи. Пара часов с отверткой, и дверца стопроцентно откроется. Но пока не придумаю чего-нибудь поудачнее, придется довольствоваться этим.

Одежду я запихиваю в мусорный пакет. Позже сожгу. Под душем отмываю с себя кровь, отдираю запекшиеся на коже струпья, пока вода не становится холодной, хотя я едва замечаю изменение температуры. Не меньше получаса пялюсь в стену, пытаясь придумать, что делать с кипящей во мне энергией. Я не спал как минимум сутки, но ни капельки не устал. Странно, но понятно: я ведь труп, а значит, мне не надо дышать. И спать тоже не надо.

Сидеть сложа руки не по мне. Я надеваю спортивный костюм, собираю сумку и выхожу из дома. Надо сжечь хоть немного этой странной энергии.

Один мой друг, Карл Рид, держит спортзал неподалеку от торгового центра в Голливуде. Заведение находится между «Старбаксом» и украинским рестораном, в котором кишмя кишат тараканы.

Пару лет назад Карл унаследовал спортзал от своего старика Чака Рида, по прозвищу «Молоток». В начале семидесятых, когда мы с Карлом учились в старших классах, Чак дрался на ринге в тяжелом весе. Годами шел к чемпионскому титулу, а потом конец всему положило отслоение сетчатки. В итоге он открыл спортзал и стал тренером.

Зайдя внутрь, я киваю Карлу. Я тренируюсь здесь с тех пор, как открылось это место. Можно сказать, я проводил больше времени с отцом Карла, чем сам Карл. Карл уехал учиться в колледж – не хотел закончить, как его старик. Получил степень по английскому и стал репортером. Сейчас работает в «Таймс». Залом за него управляет один мужик, но у Карла здесь свой кабинет. Продавать зал он не хочет. Это вроде как единственное наследство от отца.

Сейчас здесь занимается всего несколько парней. Меня так и тянет выбить из чего-нибудь дух. Пока я обматываю руки бинтами, подходит Карл, берет моток и заканчивает за меня.

– У тебя всегда хреново с этим получалось, – говорит он глубоким хриплым басом, прямо как у его старика.

Я ухмыляюсь и шучу в ответ:

– Эту хрень придумали для телочек.

– Ага, а настоящие мужики просто прутся от разбитых костяшек. – Карл надевает на меня перчатки, затягивает липучки.

– Как дела в газете?

– Фигово. Интернет наступает на пятки, – отвечает он. – Не говоря уже о богатеньком белом ублюдке, который ее выкупил. А как дела в мире головорезов?

А вот это вопрос с подвохом. На самом деле Карл спросил: «Есть что-нибудь для меня?» Время от времени я подкидываю ему вкусную информацию, и его стараниями она находит путь в газету. Короче говоря, я его официальный анонимный источник. Карл давно знает, чем я занимаюсь. Ну, по большей части. О мокрухе мы не разговариваем. Только о вытряхивании информации и долгов. Карл нос куда не надо не сует. Берет то, что дают.

Ей-богу, мне хочется все ему рассказать, но я понятия не имею, с чего начать.

– Да пока затишье, – отвечаю я.

У Карла встроенный детектор лжи военной точности, и я осознаю, что только что врубил его на всю катушку. Карл приподнимает брови, но говорит только:

– Как запахнет жареным, дай знать. Надо же чем-то читателя прикармливать.

Он уходит к какому-то пацану, у которого проблемы с пневматической грушей.

Я иду к одной из обычных груш в углу зала и на какое-то время полностью растворяюсь в музыке ударов перчаток по грубой коже, заглушающей остальные звуки вокруг меня. Не слышу ни парней на ринге, ни щелчков скакалки, ни трескотни пневматички. Просто стою и луплю свою грушу.

Сбоку от нее нарисовывается уродливая, совсем как у Джорджа Формана [9]  [9]Джордж Форман – американский боксёр-профессионал, выступавший в тяжёлой весовой категории. Олимпийский чемпион 1968 года. Чемпион мира в тяжёлой весовой категории.


[Закрыть], рожа Карла.

– Чувак, на чем ты сидишь? – спрашивает он.

– Чего? – Я снова и снова колочу грушу, пытаюсь вернуться в нужный настрой, слиться со звуками ударов кожи по коже.

– Ты как чертов моряк Попай. Калечишь грушу уже больше часа и ни разу не передохнул. Жрешь что покрепче шпината [10]  [10]Моряк Попай – герой американских комиксов и мультфильмов. Любил шпинат, бывший для него своеобразным допингом.


[Закрыть]?

Я останавливаюсь, отступаю назад. Час? Оглядываюсь через плечо на часы и вижу офонаревшие взгляды других парней. Я даже не заметил, как прошло время.

– Черт, старик, я понятия не имел.

– Да уж, у тебя даже дыхание не сбилось. – Я делаю глубокий вдох. Надеюсь, Карл не заметит, что я не дышу вообще. Он проводит пальцем по моему лбу, показывает мне: – Ты даже не вспотел. Мало того, холодный как лед. Что происходит?

– Чувак, вечно ты обо мне беспокоишься. Просто трудная выдалась ночка. Вот и все дела.

Наверняка у Карла опять сработал детектор брехни.

– Как скажешь. В общем, разбавь чуток свою деятельность. Поколоти пневматичку, потаскай железо. А то у платных клиентов уже глаза на лбу.

Я киваю. Он прав. Надо за собой следить. А то посыплются вопросы, на которые у меня нет ответов.

Выполняю свою обычную программу, вот только не чувствую никакого напряжения. Гантели тяжелые, не вопрос, но единственное, о чем я думаю, – это о том, насколько слаженно работают мышцы и кости. Ни усталости, ни боли. Когда мне кажется, что никто не смотрит, я накидываю на штангу еще «блинов», легко жму от груди двести тридцать кило, хотя мой максимум – сто шестьдесят.

Все время думаю, как теперь вписаться. Я другой, и двух вариантов не существует. Нельзя жить как ни в чем не бывало. Но и рассказывать никому ни о чем нельзя. Что сделают люди, если все узнают?

Вот только как мне вписаться? Это как идти в стельку пьяным. В нормальном состоянии ты даже не задумываешься, как твое тело сохраняет равновесие. Но стоит надраться, и приходится выверять каждый шаг. Интересно, могу ли я заставить сердце биться? Дышать-то я могу, разве что легкие теперь у меня как мехи волынки.

Крупные вещи прятать легко, зато всякую мелочь люди сходу подмечают. Сколько таких деталей я упускаю? Я возвращаюсь к грушам, немного кряхчу для проформы, но явно неискренне. Сам удивляюсь, как это никто ничего не замечает.

Ловлю свое отражение в зеркале. Выгляжу нормально, разве что немного потрепанным. Но это в порядке вещей. Я всегда так выгляжу. Зато теперь не потею, не устаю. Что еще я упускаю? Голова кругом, как подумаю, сколько всего могу забыть. В конце концов решаю, что с меня хватит. Ни к чему насиловать себе мозги. Тем более что с этим теперь ничего не поделаешь.

Я запихиваю вещи в сумку, притворяюсь, будто стираю со лба пот полотенцем, иду к выходу. Позади меня вырастает тень Карла.

– Задержись, – говорит он. – Нам с тобой надо поговорить.

Он ведет меня в свой кабинет, запирает дверь. Врубает в розетку древний телик рядом с ящиком для документов, на котором торчит бамбук в горшке. Изображение хреновое, местный канал. Чья-то башка трещит о Ближнем Востоке. Ну ей-богу, давно пора Карлу провести себе кабельное.

– Ты же не собираешься опять мне показывать свою домашнюю порнушку? Я ж не переживу, если еще раз увижу твой хрен.

– Мой хрен ты увидишь, только когда я окочурюсь. И ты это знаешь. Хочешь посмотреть на мясцо, загляни в субботу на фестиваль сосисок в паре кварталов отсюда. А теперь заткнись и жди. Новости важные. Сам только что увидел. Наверняка повторят.

Мы смотрим. Банальное дерьмо. Нефть, разборки, геноцид. Гангстеры стреляют в детей на площадках. Грабители мочат престарелых бабуль. В депрессию вгоняет. Вот почему я перестал смотреть телевизор еще сто лет назад. Показывают несколько рекламных роликов. Все это заставляет меня задуматься, на кой Джаветти сдалась вечная жизнь. Похоже, мир лучше не становится.

– Вот оно, – говорит Карл, добавляя громкости.

На экране машины полицейского управления Лос-Анджелеса, желтая лента. Каньон в горах Санта-Моники. Фотография Саймона.

– Блин. – Ясен пень, такое сразу попадет в новости.

– Ты об этом знал? – спрашивает Карл.

– Что? Конечно, нет, черт возьми. Когда это случилось?

Карл молчит чуть дольше, чем следовало бы, и я понимаю, что попался.

– Копы нашли их сегодня утром. Целая куча трупов. Прямо какой-то хренов Джонстаун [11]  [11]Джонстаун (англ. Jonestown) – название идейной общины на северо-западе Гайаны, управляемой основателем религиозной организации «Храм народов» Джимом Джонсом. Город стал всемирно известным после того, как 18 ноября 1978 года в нём и его окрестностях погибло 914 человек. Среди погибших находился и американский конгрессмен Лео Райан.


[Закрыть].

Любопытное сравнение. Вконец охреневшие сектанты-шизики. Прессе будет, что посмаковать.

– Господи.

– Ты как будто не при делах.

– Ага.

– Но и расстроился, похоже, несильно.

– Что? Да я в шоке, старик. Дай хоть немного в себя прийти.

– Чушь собачья, – не унимается Карл.

– Да ладно тебе, – говорю я. – Думаешь, я пришел бы сюда, если бы знал об этом?

– Вообще-то, да, именно так я и думаю. Я знаю, что ты не только бабло из должников выбиваешь. Я не дурак, Джо. Умею складывать факты. Я же репортер, черт возьми. Это моя работа. Думаю, ты бы просто-напросто сделал вид, будто ничего и не было. А теперь отвечай, что там произошло?

– Не спрашивай меня, старик, – отвечаю я. – Мне не надо дерьма в прессе больше, чем там уже навалено.

От злости рожа Карла перекашивается.

– Я же твой друг, сволочь ты конченная.

– И что? Ни слова не окажется на первой полосе? Я тоже не дурак.

Он встает. Таким взбешенным я его в жизни не видел.

– Да пошел ты, – говорит он. – Это слишком важно. Нельзя просто взять и сделать вид, что все путем, черт тебя дери. Ты начала не слышал. Там нашли больше двадцати тел.

– Не надо, Карл, – говорю я.

Он встает прямо передо мной.

– А то что? Ты и меня прикончишь? Это тебя немножко выбивает из колеи? Ты убил всех этих людей? У меня в спортзале чертов серийный убийца?

Даже не задумываясь, я бью его в челюсть. И ведь не особенно старался, но Карл вписывается в дверь, на армированном проволокой стекле, там, где он ударился головой, тут же появляется сетка трещин.

Карл поднимается, его трясет. С подбородка капает кровь. Разбитая губа опухает на глазах. Он бросается ко мне, но на полпути тормозит.

– Выметайся.

– Карл, я…

– Не хочешь говорить, – перебивает он меня, – дело твое. Сам все выясню.

– Старик, не надо тебе в это сова…

– Я сказал, выметайся! – орет Карл, распахивает дверь и отходит в сторону, чтобы я мог выйти.

В зале тихо. Все смотрят, как я иду к дверям.

Если раньше меня не заметили, то сейчас уж точно внимания хоть отбавляй.

____________________

Остаток дня я разъезжаю по городу. Никакого желания возвращаться домой и смотреть на треклятый камень нет. Такое ощущение, будто он хочет, чтобы я его вытащил и часами на него пялился.

Все вокруг кажется совсем другим. Цвета чуть-чуть ярче, звуки чуть-чуть четче. А запахи… Господи, я теперь все могу унюхать. Не замечал, пока не вышел из спортзала, но запах людей начинает напоминать мне запах мешка со свежатиной.

К тому же у меня развивается паранойя. Постоянно вижу черный «эскалейд» среди машин позади меня. Бога ради, это же Лос-Анджелес. Здесь у каждого встречного по черному «эскалейду». Впрочем, через какое-то время я перестаю его видеть и успокаиваюсь.

Звонит телефон. Это Карл. Я выключаю звук. В ближайшее время мне все-таки придется с ним поговорить и что-нибудь рассказать, чтобы уладить конфликт. Учитывая, что меня прикрывает Фрэнк, мне бы сейчас не ругаться с копами. Но я должен что-нибудь предпринять, чтобы Карл не взялся копать слишком глубоко.

Жаль, что я сорвался. Теперь будет куда труднее не дать дерьму вылезти из горшка.

В конце концов я сворачиваю к побережью, еду по шоссе Пасифик-кост мимо Малибу, прямиком к месту преступления. Примерно в миле от него полно репортерских фургонов. Я останавливаюсь неподалеку. Отсюда сойду за очередного зеваку и, может быть, хоть что-нибудь увижу. Перед глазами маячит толпа журналистов, я присматриваюсь. Вижу полицейские машины, кареты «скорой помощи». Тела уже увезли, но закончат здесь еще не скоро. Насыщенная предстоит судмедэкспертам ночка.

Я наблюдаю за ними, пока не садится солнце. Все, кроме самых упертых, уже разъехались. Я не дышу уже четыре часа.

Проверяю телефон. У меня три сообщения. Два от Карла. Он почти извиняется, но все еще зол как черт. Третье от Фрэнка. Сообщение проще некуда – время и место. Голос у него резкий, но мне не привыкать. Говорит, что хочет ответов.

Я бы и сам от парочки не отказался.