Текст книги "Город заблудших (ЛП)"

Автор книги: Стивен Блэкмур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Мы с Дэнни стоим на дорожке из гравия, курим. Смотрим, как уезжает Саймон в своем черном «ягуаре».

– О чем это вы там толковали? – спрашивает Дэнни.

– О Джаветти. Ты же там был. Оглох или спятил?

Дэнни смеется:

– Кстати об этом. Тебе не кажется, что Саймон помешался?

Я пожимаю плечами:

– Может быть.

С той минуты, как Саймон позвонил мне в бар, мне кажется, что он ведет себя странно. Совсем не так, как Саймон, которого я знаю. Обычно его ничем не проймешь. Он всегда предельно хладнокровен и невозмутим. То, как настойчиво он требует этот камень, просто в голове не укладывается. А теперь еще и эта история о Джаветти.

– Ты ему веришь, что ли?

– А какая разница? – Само собой, сомнений у меня хоть отбавляй. Но я работаю на этого типа. Уже почти двадцать лет, черт возьми. Если он заляжет на дно, я пойду за ним.

Дэнни размышляет над моими словами:

– Наверное, никакой.

Задние фары «ягуара» исчезают за поворотом.

– К тому же, – говорю я, – если бы он действительно считал, что это один и тот же человек, думаешь, он послал бы меня его завалить? Послушать Саймона, так чувак бессмертный.

– Понимаю, тебе хочется так думать. Но я все-таки считаю, что он выжил из ума. – Дэнни затягивается сигаретой, выдыхает длинную струю дыма и вдруг заявляет: – У меня батя впал в маразм. Нам пришлось закрыть его дома. Он в упор не помнил, кто есть кто. Каждый день под себя ходил. Ты когда-нибудь имел с таким дело?

– Я своего старика никогда не видел.

– Отстой, наверное.

– Ты к чему-то ведешь или как?

– Саймон не будет жить вечно. Рано или поздно он напортачит, и все порушится к чертям. Что тогда?

– Гипотетически?

– Чего? Ой, я тебя умоляю. Я не пытаюсь его подставить. Он мой талон на еду, как и твой. Я просто размышляю, что будет, когда он облажается. Или состарится и отбросит копыта. Бога ради, ему почти шестьдесят пять.

Я бросаю сигарету на землю, тушу пяткой. Дэнни прав. Саймон стареет. Детей у него нет, о родственниках я никогда не слышал. Что будет, когда он наконец сойдет со сцены? Вряд ли он мне какую-то пенсию оставит.

– Саймон не спятил.

– Конечно, нет. Он просто так нам рассказывает о каком-то дохлом бандюке из пятидесятых, который вернулся из могилы и промыл Хулио мозги настолько, чтобы тот наложил на себя руки. Само собой, Хулио не был особенно в ладах с головой, но все-таки… Что? Не смотри на меня так. Ты тоже псих.

– Я всего лишь делаю то, что мне велят.

– Ага, – лыбится Дэнни, – ты всего лишь делаешь то, что тебе велят. То бишь ты просто-напросто полезный инструмент, так? Видишь ли, в этом разница между тобой и мной. Ты любишь получать приказы. Это освобождает тебя от необходимости думать.

Я прикуриваю новую сигарету, выдыхаю дым в прохладный воздух. С того места, где я стою, мне едва-едва видна серебристая полоска океана сразу за огнями Пасифик-кост.

– Я тебе когда-нибудь говорил, что ты мне не больно нравишься?

– Ну, что тут скажешь. Хорошо, что мы профессионалы, верно?

Я тяжелее Дэнни на добрых двадцать килограммов. Могу заставить его жрать асфальт и даже не вспотею. Но это взбесит Саймона. Хотя, может быть, оно того стоит.

Поскольку я молчу, на роже Дэнни появляется обеспокоенное выражение. Как будто он знает, о чем я думаю. Мне не хочется находиться рядом с этим сукиным сыном дольше, чем надо, поэтому я бросаю наполовину выкуренную сигарету, давлю ее пяткой и иду к своей машине.

– Эй! – кричит Дэнни, когда я сажусь за руль. – По поводу маразма… Я просто пошутил. Не говори Саймону, лады?

Я молча улыбаюсь и выезжаю на дорогу. Пусть понервничает.

Плевать мне на то, что он говорит о Саймоне. Скорее всего он прав. Однако беспокоит меня другое – то, что он сказал о Хулио. И обо мне.

Само собой, Хулио был слегка ненормальным. Никто в своем уме не станет закрывать человека в багажнике машины и пропускать ее через пресс на автосвалке.

Но Хулио был не из тех психов, которые накладывают на себя руки. У нас суицид – это то, что мы устраиваем для других.

И что за ахинею он нес по поводу полезного инструмента? Да пошел он. Я Саймону напитки не подношу. Кем, черт его дери, возомнил себя Дэнни? Мне он никогда не нравился, и теперь я знаю почему.

Разумеется, то, чем я занимаюсь, проще простого. Выполняю приказы. Делаю, что мне велят. Но я не какой-то там долбаный робот. Я занимаюсь этим потому, что у меня хорошо получается. Я люблю эту работу. Могу справиться с любым дерьмом, которое свалится мне на голову.

Однако Хулио тоже мог.

Я выбрасываю из головы эти мысли и еду по Пасифик-кост с опущенными стеклами. В прохладном воздухе стоит запах океана. Колено болит, несмотря на выпитый адвил, поэтому я разжевываю и глотаю всухую еще пару колес. Позже желудок мне за это отплатит.

Я звоню в отель убедиться, что номер все еще зарезервирован на имя Джаветти. Еще до утра я покончу с этим делом, а потом заскочу в «Дю-пар» [7]  [7]«Дю-пар» (англ. Du-par's) – сеть закусочных в Лос-Анджелесе.


[Закрыть]на блинчики.

Поворачиваю направо к каньону Топанга и еду по затяжной извилистой дороге к нужному месту. Пиликает сотовый. Я достаю его из куртки. Это Мариэль, жена Хулио. Очень вовремя, е-мое.

– Да.

– Я только что пришла домой, – говорит она. – Ты звонил?

– Из полиции тебе еще не звонили?

– Из полиции? – переспрашивает она встревоженно. – Хулио с тобой?

– Нет, – отвечаю я, не зная, как продолжить разговор. – Слушай, Мариэль, ты еще спать не собираешься? Думаю, мне стоит заехать.

Виснет пауза. Мариэль думает.

– Что-то случилось с Хулио?

Как сказать женщине, что ее муж вспорол себе горло разбитой бутылкой?

В трубке раздается шум.

– Погоди, – говорит Мариэль и откладывает телефон. Проходит несколько секунд. – Господи, Джо, ты меня перепугал.

– В смысле?

– Хулио. Он только что пришел. Хочешь с ним поговорить? – Ее голос то звучит ясно, то с помехами, потому что я еду по глухому участку Фернвуд-авеню, где постоянно пропадает связь.

– Милый, – лепечет она, явно отодвинув трубку, – тут Джо звонит.

– Мариэль, – говорю я, – послушай. Хулио там нет. Он не вернется домой.

– Да нет же, – отвечает она, – он только что зашел. – Тишина. А потом Мариэль начинает кричать.

– Мариэль? В чем дело?

Если она и отвечает, то голос тонет в помехах. Связь обрывается. Я бросаю телефон на пассажирское сиденье, жму на газ и мчусь над каньоном на пределе сил тачки.

В половине квартала от их дома выключаю фары и останавливаюсь за пикапом на другой стороне улицы. Может быть, Мариэль просто сорвалась? Мне она всегда казалась истеричкой. Или кто-то действительно к ней пришел? А если так, то кто?

Есть только один способ узнать. Я вытаскиваю из-под сиденья пистолет, прикручиваю глушитель. Проверяю магазин, вставляю обойму, передергиваю затвор.

Парадная дверь поддается. Я вижу Мариэль на полу у дивана. Толкаю дверь и вхожу.

На диване сидит Хулио, держит Мариэль за руку и крутит головой туда-сюда. У него широко распахнуты глаза, словно он забыл, как моргать. На шее – неровная белая, как брюхо змеи, кожа. Его рот двигается, как у выброшенного на берег окуня, но ни единого звука не слышно. Секунда уходит на то, чтобы понять: это потому, что он не дышит.

Как только я вхожу, Мариэль поворачивается ко мне. Она плачет, по щекам до подбородка размазаны полоски туши.

– Помоги ему, – просит она меня. – Господи, пожалуйста, помоги ему.

– Твою налево, – едва слышно выдыхаю я и застываю как вкопанный, вцепившись в пушку.

Понятия не имею, что делать. Похоже, звонить в «скорую» поздновато. Я медленно иду к ним. Хулио меня практически не замечает. Я трогаю его. Кожа липкая. Проверяю пульс. Ничего.

Вспоминаю, как Фрэнк Танака заинтересовался Джаветти. Детектив даже дал мне номер и попросил звонить ему, если я замечу что-то странное. Что ж, страннее некуда. Но, если я втяну в это Танаку, у Саймона будут проблемы. А значит, наверняка и у меня тоже.

Хулио поворачивается ко мне, из раны на шее сочится желтый гной.

К чертям Саймона. Ставки сделаны. Это самая странная хрень, какую я видел в жизни. Копаюсь в куртке и нахожу визитку Фрэнка. Мой сотовый остался в машине, так что я беру телефон Мариэль.

Она снова и снова гладит Хулио по руке, качается вперед-назад и бормочет:

– Все хорошо, малыш. Все будет хорошо.

Она хочет помочь, но не знает как. Я тоже не знаю.

– Я услышала, как он заходит, – говорит она, не отрывая глаз от мужа. – И увидела его таким. Что с ним, Джо? – Ее трясет от рыданий. – Что мне делать?

Звонит телефон. Раз, два. Щелчок, и мы слышим сонный голос Фрэнка:

– Алле?

– Фрэнк, – говорю я, – это Джо Сандей. Слушай, тут Хулио… – Я не знаю, что сказать. У меня мертвяк на диване, и мне точно нужна помощь. Мне кажется, с этим как-то связан Джаветти, которого, как думает мой босс, он пришил пятьдесят лет назад. И кстати, я упоминал, что мертвяк на диване все еще ходит?

О чем я только думал, когда решил позвонить треклятому копу?

– Что там? – спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох. Мне нужен кто-то, кто может ясно думать. А Фрэнк сейчас единственный, кто приходит на ум.

– Тут Хулио, – говорю я. – Он… – Раздается щелчок. Мне кажется, что Танака повесил трубку, пока до меня не доходит, что я не слышу гудка.

– Можешь положить трубку, – говорит голос с чикагским акцентом. Что-то в голосе есть еще, но я не узнаю. – Все равно телефон не работает.

Из кухни выходит какой-то мужик. Высокий. На башке проплешина. Весь в морщинах. На лице и руках пигментные пятна.

– Да ты шутишь.

Мужик мне за дедулю сойдет. Вот только шея и руки у него – сплошные мышцы. И выправка, как у морского пехотинца. Прямо как на фотке с камеры видеонаблюдения, которую показывал мне Саймон. Я чуть не ржу, но вовремя останавливаюсь.

Может, сам он и древний, а вот «Беретта» у него в руке вряд ли. Я делаю то, что он велел. Кладу трубку на телефон.

– И пистолет, если ты не против.

– Наверное, все-таки против, – говорю я. Прямо обожаю патовые расклады.

– Кто это, Джо? – спрашивает Мариэль.

Джаветти улыбается ей:

– Сандро Джаветти. – Он ухмыляется, будто успел пошутить. – Мы с твоим мужем, можно сказать, близки.

Она встает и подходит ко мне, становясь помехой на линии огня раньше, чем я успеваю что-нибудь сделать.

– Вы можете ему помочь? – спрашивает она у Джаветти. – Он пришел домой уже таким. Я не знаю, что делать.

Джаветти сдвигается в сторону. Мы держим друг друга на мушке. Он качает головой:

– Нет. Я надеялся, что в этот раз будет иначе.

Мариэль выглядит еще более растерянной, чем раньше.

– Это ты с ним сотворил, – говорю я, утверждая, а не спрашивая. И тут меня осеняет. – С кем еще? Те ребята, которые работали с тобой. Ты и одного из них пытался довести? Только он прикончил себя раньше, чем ты до него добрался?

– Я тут не для того, чтобы вести беседы. Только заберу то, что мне принадлежит.

Я оборачиваюсь на диван. Смотрю на то, что когда-то было Хулио, а теперь хватает воздух, клацая зубами.

– Нет, – говорю я. – Его ты никуда не заберешь.

Джаветти театрально вздыхает:

– В таких ситуациях говорят «через мой труп»? Мы это быстренько можем устроить.

– И что? Перестреляем друг друга? Ты продырявишь меня, а я тебя?

Джаветти раздумывает.

– Ты прав, – говорит он. – Хулио, убей его.

Хулио бросается вперед с дивана с нечеловеческой скоростью. Я уворачиваюсь и успеваю проделать у него в груди две дырки, из которых не течет кровь, но в которые могли бы пройти поезда. Глушитель превращает выстрелы в глухие удары. Но Хулио даже не замедляется.

Мариэль кричит и бежит к нему. Он отталкивает ее с такой силой, будто он чертов бульдозер. Она впечатывается в стену, и я слышу треск костей, словно они из стекла.

За секунду понимаю: приоритеты изменились. Поворачиваюсь к Джаветти, но он уже на мне. Старикан передвигается, как долбаный ниндзя. Выбивает пушку из моей руки. Я бью его левой, но он успевает увернуться, как будто ему двадцать.

Бьет пинком в больное колено. Сухожилия рвутся, коленная чашечка вылетает. Я падаю на пол, захлебнувшись в агонии, но успеваю засветить Джаветти в челюсть. И в этот момент меня хватает за горло Хулио.

Отрывает от пола. Трясет, как пес плюшевую игрушку. Мне не хватает воздуха. Я его колочу, но без толку. Вырываю кусок шероховатой кожи на горле, но ему насрать. Он сдавливает мне трахею, и я не могу его остановить.

В легких дикая боль. Я чувствую, как выкатываются глаза. Давление в голове настолько сильное, что у меня ощущение, будто я горю. Горит лицо и грудь. В глазах темнеет, по бокам – все оттенки серого. Не осталось ничего – только тщетные попытки вдохнуть еще хоть раз.

И за тысячу километров отсюда я слышу, как смеется Джаветти.

Глава 4

На меня льется вода, и пара секунд уходит на то, чтобы вспомнить: я не в тюрьме.

В девяностых я три месяца просидел в окружной тюряге за вооруженное нападение, однако суд присяжных так и не пришел к единому мнению.

Вокруг серо-зеленая промышленная краска, грязный белый кафель. Когда я открываю глаза, передо мной как будто сверкают кадры из прошлого.

– Проснись и пой. – Джаветти бросает на пол пустое ведро, а я сплевываю воду.

Руки прикованы у меня над головой к обломку душа, который торчит из куска кафеля на стене. С потолка свисает одна-единственная голая лампочка. Она мигает, освещая помещение тусклым желтым светом.

Стены расписаны матами, на полу – битые бутылки и ампулы. Здесь воняет, как будто здоровый кусок мяса слишком долго провалялся в отключенном холодильнике.

Последнее, что я помню, – это как Хулио сдавливает мне трахею, легко, как переспевший помидор. Дышать стремно, воздух поступает как-то неправильно. Что-то не так со звуками в этой комнате, но я пока не понимаю, что именно. Может быть, дело в странной тишине.

Вспоминаю свои раны, но ничего не болит. Ни горло, ни колено. Даже боль от старых травм, которую я привык не замечать, испарилась. И это подозрительно. Что за фигня со мной творится?

Я дергаю наручниками, только чтобы чем-то занять мысли и не думать о призрачных шансах сделать отсюда ноги.

– Прости, сынок, но это полицейская штуковина. Так запросто не открыть.

Джаветти приседает на корточки, но слишком далеко, чтобы я мог до него добраться. В тусклом свете он кажется больным. На нем голубая рубашка-поло, летние брюки и мокасины без шнурков. Если бы он не держал в руке «Беретту», а его взгляд не казался взглядом шизика, то вполне сгодился бы мне в дедушки.

– Как ты себя чувствуешь? А то я все ждал, когда же ты очнешься.

– Пошел ты. – Я снова дергаю наручниками. Можно подумать, от этого есть хоть какой-то толк.

– Какая жалость! Я надеялся на большее. Впрочем, то, что ты вообще говоришь, хороший признак. Давай попробуем по-другому. Какого черта надо Саймону?

Я показываю ему средний палец. Вдруг с первого раза он меня не понял.

– Любопытно. В этот раз все иначе. И это хорошо. Может быть, мне сказать «пожалуйста»?

Не меньше минуты я молча пялюсь на него, и с каждой секундой старый козел становится все счастливее. В конце концов, я открываю рот. Может быть, хоть немного испорчу ему настроение.

– Саймон не посылал Хулио тебя убить. Только поговорить. Хотел узнать, что случилось с ребятами, которых он тебе дал.

– Только поговорить, – усмехается Джаветти. – Ну конечно. И поэтому послал ко мне громилу с топором. Прямо как в Лондоне. – Он кривится, чем сильно напоминает мне Саймона. – Но я не держу злости. Все это дела давно минувших дней. Твой Саймон – очередной британец-идиот. Его люди мертвы, и он знает почему. А как насчет тебя? Думаю, рано или поздно ты тоже пришел бы ко мне «поговорить»? Нет, ни хрена в этом мире не изменилось.

– Так какого черта тебе надо?

Похоже, мой вопрос его удивляет.

– Ты всегда такой любопытный? Это хорошо. Правда, хорошо. – Он достает обгоревшую диванную подушку и сует себе под зад. – Мне надо, чтобы меня оставили на хрен в покое. Мне надо, чтобы Саймон выполнил свою часть сделки и не пытался снова меня убрать.

– У Саймона очередь из тех, кто готов вылизать ему задницу. На кой ты ему сдался? – Чем дольше я потяну время, тем больше у меня будет шансов выбраться из этой заварухи.

Джаветти ржет, как старая кляча.

– А ты, видать, жалкий тупой ублюдок. Ты ведь понятия не имеешь, в чем тут соль, я прав? – Он поудобнее устраивается на подушке, скрещивает ноги. Как будто собирается третьеклассникам сказки рассказывать. – Все дело в бессмертии, – говорит он, – в вечной жизни. Ловкий трюк, если все сделать правильно.

Не знай я до сих пор, что меня держит в плену психопат, то сейчас бы точно догадался. Подыгрывай, Сандей. Тяни время. Медленно говори с психом, у которого в руках пушка, и, может быть, выйдешь отсюда живым. А еще старайся не думать о том, что Хулио превратился в долбаного зомби.

– И ты, видимо, знаешь как?

– Конечно. И Саймону об этом известно. Поэтому ты здесь. Держу пари, он скормил тебе тонну лживого дерьма, но поверь мне, так все и есть.

– Неужели? А я то-то думал, что должен скормить тебя щеподробилке.

– Никак не пойму, – говорит Джаветти, не обращая на меня внимания, – как ему удается заставлять вас, тупых ублюдков, его слушаться. Он же самая лживая скотина из всех, кого я встречал. Так в чем же дело? Вы просто хотите ему верить? Или его брехня звучит лучше правды?

– Слыхал, он нехило отделал тебя в Лондоне.

Глаза Джаветти загораются, маску доброго дедули сменяет что-то темное, древнее. Как будто в нем сидит демон, и он с трудом удерживает его внутри. Я почти начинаю верить, что Саймон был прав.

Но все проходит. На роже Джаветти – та же улыбочка, как ни в чем не бывало.

– Ну что ж, – пожимает он плечами, – видимо, я обленился. Поживи с мое, и сам удивишься, если будешь помнить, где твой член. Я задолжал ему за Лондон. Он-то думал, что прикончил меня, а я, видишь ли, выжил. Немного того, немного другого. Как новенький.

– Источник вечной молодости?

– В яблочко.

Я киваю на его руки в пигментных пятнах. Кожа свисает с костей, как растянутая резина.

– Смотрю, не особенно помогает.

– Ну, это скорее не источник вечной молодости, а источник неумирания. Но я над этим работаю. – Он шарит по карманам. – Кстати, хочешь увидеть кое-что интересное?

Он достает камень – опал размером с небольшое яйцо. Камень отражает свет с потолка. Я чувствую, как меня к нему тянет какими-то нитями.

– Примечательная вещица, скажи? – говорит Джаветти, разрушая момент.

Я трясу головой, пытаюсь прочистить мозги, отвожу взгляд. Наверняка именно об этом камне и говорил Саймон.

– Британцы тиснули этих малышей у австралийских аборигенов лет сто назад, плюс-минус. В мире их осталась всего пара штук. Один взорвался, когда некий французский лейтенант во время Первой мировой попал под артиллерийский обстрел. Другой покоится на дне океана. Третий, если не ошибаюсь, размолол в пыль какой-то полоумный китаец и вколол себе в хрен. У меня вот четвертый. – Он поворачивает камень на свету, на поверхности опала мерцают невообразимые цвета. – Этот красавец оказался в коллекции одного толстосума из Беверли-Хиллз. Правда, забавно, как все порой оборачивается? С виду обычный себе камушек. – Джаветти целует камень и засовывает обратно в карман.

– И все? Ради этого ты нанял трех мордоворотов? Господи, да тебе бы хватило наркоши с обрезом, и обошлось бы дешевле.

– И не говори. Только я не стал бы влезать в это дерьмо без надобности. – Он смотрит на меня, чего-то ждет. Я молчу, и он вздыхает. – Неужто даже не спросишь? Я же знаю, тебе хочется спросить.

– Спросить о чем? Какое отношение имеет эта треклятая штуковина к твоему психозу?

Он отчаянно трясет руками:

– Ты так ничего и не понял! Только благодаря этому малышу все становится возможным. Он запускает всю схему. Поднимает мертвых, дарит вечную жизнь. Черт возьми, если ты вежливо попросишь, я даже отлить тебе позволю. Зуб даю, у тебя от счастья хрен отвалится.

– Мертвых, значит, поднимает. – Сам слышу, как дико звучат мои слова. Но образ посеревшего Хулио, который глотает ртом воздух, как рыба на песке, выходит на первый план. – С Хулио обалдеть как сработало.

Джаветти уродливо хмурится:

– Да уж, и с другими тоже. Они уже разложились. Однако для того и нужны эксперименты, согласись. Я хочу использовать камень на себе, но для начала должен убедиться, что он работает на других. Мы с твоим приятелем чертовски сблизились. Обсосали проблему с ускоренным разложением и доброй волей вдоль и поперек.

– Видимо, тебе не хватает пары ингредиентов? Мускатного ореха прикупить запамятовал?

– Точно, – отвечает Джаветти. – Видишь ли, это тебе не наука. Скорее искусство. Короче говоря, я чуток оплошал. Твой приятель начал разлагаться еще до того, как попытался отрезать себе башку.

– Брехня. – Когда я увидел Хулио, он был в полном порядке. Труп, как же. Я помню, как лилась из него кровь, как жизнь уходила из его глаз. Я не верю. Но я не верю вообще ничему из того, что здесь услышал.

– Неужели? – спрашивает Джаветти. – Все еще не веришь? Ну и ладно, это ерунда. Как бы там ни было, я собираюсь праздновать.

– По какому поводу?

– У меня получилось. Наконец-то. По крайней мере я совершенно уверен, что получилось.

Я обдумываю его слова. У него получилось? И что, черт его дери, это значит? Господи, а если на минуту допустить, что в его словах есть доля правды? Выходит, он бессмертный психопат. Ну и как убить мертвеца? Как не дать ему убить меня? Если все это не бред, то я по уши в дерьме. Я душу поднимающуюся панику. Надо продолжать с ним говорить. Только так есть шанс отсюда выбраться.

– Серьезно? Ты так думаешь?

Джаветти смотрит на меня, будто я ящерица в банке.

– Не знаю, – говорит он. – Тебе виднее.

Пару секунд я обдумываю его слова. И земля уходит из-под ног. Я твержу себе, что не чувствую ничего необычного, только это неправда. Еще как чувствую. Старые травмы, выбитое колено, легкие. Я отковыриваю краешек пластыря на ладони. Порезов нет.

У меня такое чувство, будто кто-то отключил меня от розетки, только мне сказать забыл.

Ублюдок опять ржет:

– Ну да, похоже, недочеты я исправил. – Он встает на ноги, чтобы уйти. Останавливается, бьет себя пол лбу. – Проклятье. Так и знал, что что-то забыл. – И стреляет мне в голову.