Текст книги "Сумасбродные сочинения"

Автор книги: Стивен Батлер Ликок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

X. Ошибки Санта-Клауса
(пер. А. Панасюк)

Дело было в сочельник.

Брауны пригласили на ужин соседей, Джонсов.

После застолья Браун и Джонс остались в гостиной поболтать за стаканчиком вина. Остальные поднялись наверх.

– И что вы дарите своему мальчишке? – спросил Браун.

– Паровоз, – ответил Джонс. – Заводной, новейшая модель.

– Можно посмотреть?

Джонс вытащил сверток с подарком из-за буфета и распаковал.

– Невероятная штука! Видишь – по рельсам бегает! Просто удивительно, до чего же дети любят играть в паровозики!

– Да уж, – подтвердил Браун. – И как тут рельсы собираются?

– А вот я тебе сейчас покажу. Сейчас сдвинем посуду в сторонку, скатаем скатерть… Гляди! Кладешь рельсы вот так и соединяешь свободными концами…

– Вижу, вижу. Отличная игрушка! В самый раз для мальчишки. А я купил Вилли игрушечный самолет.

– Тоже неплохо. Мы своему дарили, на день рождения. А в этот раз решили, вот, поезд. Я уже предупредил Эдвина, что Санта-Клаус принесет кое-что новенькое. В Санта-Клауса он верит безоговорочно! Глянь-ка сюда на локомотив – видишь, в топке пружинка?

– А давай заведем? – загорелся Браун. – Посмотрим, как он бегает.

– Давай! Составь две-три тарелки, чтобы освободить побольше места. Обрати внимание, он гудит перед тем, как тронуться с места. Нет, говорю тебе, для ребенка – самое то!

– Конечно! Ой, смотри, пружина тянет за свисток… Господи, да он свистит – свистит совсем как настоящий!

– Ну, цепляй вагоны, и я его завожу, – командовал Джонс. – Чур я за машиниста!

Спустя полчаса Браун и Джонс все еще гоняли паровозик по обеденному столу.

Однако дамы, сидевшие наверху, в гостиной, отсутствия мужей даже не заметили. Они были слишком заняты.

– Мне ужасно нравится! – щебетала миссис Браун. – Никогда ничего прелестней не видела! Обязательно куплю Альвине такую же. Думаю, Кларисса будет просто счастлива!

– Конечно, – отвечала миссис Джонс, – кроме того, она обрадуется одежкам. Девочки так любят наряжать кукол! Погляди-ка на эти платьица, правда, хорошенькие? Уже выкроены, остается только сшить.

– Ах, какая красота! Мне кажется, вот это, малиновое, лучше всего подойдет к золотистым куклиным волосам. Только воротничок надо отогнуть – вот сюда, и пришить к нему ленточку – вот эту. Как считаешь?

– По-моему, прекрасно! Давай попробуем? Погоди, я принесу иголку. А Клариссе скажем, что платье сшил Санта. Дети так в него верят!

Через полчаса миссис Джонс и миссис Браун были так заняты шитьем, что не слышали ни поезда, который, гудя, бегал по обеденному столу, ни болтовни детей.

Которые, тем временем, без родителей вовсе не скучали.

– Мировецкие, да? – говорил Эдвин Джонс юному Вилли Брауну, сидя у себя в комнате. – Целая коробка, сто штук, все с пробковыми фильтрами, а вот тут, видишь, в маленьком отделении, янтарный мундштук. Подойдет папе, как думаешь?

– Думаю, да, – одобрительно отзывался Вилли. – А я своему дарю сигары.

– Я тоже про сигары думал. Папы, они вообще любят сигары, сигареты… Не промахнешься. Хочешь, парочку? Вытащим со дна. Тебе понравится – русские куда лучше египетских.

– Давай, попробуем, – согласился Вилли. – Я только в прошлом году закурил, после дня рождения. Слишком рано курят одни придурки. От сигарет расти перестаешь. Так что я двенадцати лет дождался.

– Я тоже, – подтвердил Эдвин, зажигая спичку. – Я бы и эти не купил, если бы не папа. Хотелось подсунуть ему что-нибудь, вроде как от Санта-Клауса. Он в него знаешь как верит!

В это же время Кларисса демонстрировала юной Альвине премилый набор для бриджа, приобретенный ею в подарок матери.

– Ой, какие таблички! – восхитилась Альвина. – И какой красивый голландский узор, подружка! Или он фламандский?

– Голландский, – отвечала Кларисса. – Правда, изящный? А вот погляди на эти милые штучки, чтобы складывать деньги во время игры. Можно было бы и без них, продавались отдельно, но мне показалось, что играть без денег так скучно! Как думаешь?

– Просто ужасно! – передернулась Альвина. – Только разве твоя мама когда-нибудь играет на деньги?

– Мама? Нет, конечно. Она у нас слишком правильная. Но я скажу ей, что штучки для денег – от Санта-Клауса.

– Тоже верит в Санту? Как моя?

– Безусловно, – кивнула Кларисса. – Слушай, а давай сыграем? С двумя болванами, по-французски? Или в норвежский скат. В него и вдвоем можно.

– Давай.

И через несколько минут девицы уже увлеченно играли, сложив рядом с собой в столбик карманные деньги.

Еще через полчаса обе семьи вновь сошлись в гостиной. Разумеется, о подарках никто и словом не обмолвился. Тем более что все были слишком заняты разглядыванием огромной красивой Библии с комплектом географических карт, которую Джонсы собирались презентовать дедушке. Им пришло в голову, что с такой книгой дедушка в любой момент сможет отыскать любое место в Палестине – днем или ночью.

А наверху – в дальней комнате – дедушка Джонс с восхищением разглядывал подарки, которые приготовил для близких. Прекрасный графин для виски, с серебряной филигранью снаружи (и виски внутри) для Джонса и большой никелированный варган для внука.

Поздно ночью загадочное существо или дух по имени Санта-Клаус собрал подарки и разложил их по чулкам.

Будучи подслеповат, разложил он их совсем не тем людям – просто-напросто последовал надписям на этикетках.

Рождественским утром, однако, все устроилось само собой.

К десяти часам Браун и Джонс уже играли в паровозик, миссис Браун и миссис Джонс шили куклам одежки, мальчики курили, девочки дулись в карты.

Наверху – в дальней комнате – дедушка попивал виски и играл на варгане.

Рождество, в общем и целом, удалось, как оно обычно и бывает.

XI. Затерянный в Нью-Йорке
(пер. А. Криволапова)

монолог приезжего

Ну и ну!

Да что же стряслось с городом Нью-Йорком? Неужто он так изменился с тех пор, как я приезжал сюда 1886-м? Похоже на то.

Старый добрый извозчик, обычно ожидавший меня у станционной коновязи в компании своего невероятного одра, краснощекий детина, распространяющий вокруг себя приятный запах ржаного виски, исчез – и, судя по всему, навсегда.

Вместо него теперь… как то бишь его? – такси, а за рулем чисто выбритый головорез. «Полезайте внутрь», – говорит. И все. Даже не предлагает помочь с багажом! Ладно, юноша, будь по вашему.

У него там машинка указывает цену. Ох, мудрят они с ними – парень стукнул по ней, и машинка показала полдоллара, а мы еще и не тронулись! Я своими глазами видел. Ну что ж. На первый раз переживу, но больше им меня не надуть.

Что, уже отель? Ладно, выхожу. Это мойотель? Да что с ним сотворили? Надстроили этажей десять – он чуть не до неба достает! Ну да я этажи считать не стану. Нет, сэр, не сейчас, когда я при саквояже! Подожду, пока не окажусь внутри, в безопасности. Уж там-то все будет в порядке. Меня там знают. Наверняка вспомнят, как я приезжал в восемьдесят шестом. Разве забудешь обед, который я тогда закатил – выложил за девятерых по полтора доллара плюс сигары! Меня– токлерк сразу вспомнит.

Вспомнит? Что-то я начал сомневаться. Как меня может помнить клерк, если больше нет никакого клерка – вместо него образовалось с полдюжины служащих. Вот один за стойкой – жутко величественного вида – машет рукой. Знакомиться с таким – благодарю покорно! Вот второй с огромной книгой – раскладывает в ней карточки; еще один – за стеклом с надписью «Кассир», такой занятой, будто банком командует. Да еще пара с почтой и телеграммами. И всем не до меня!

Дозволено ли мне тихонечко подойти к ним с саквояжем в руке? Я гадаю, заметятли они меня? Способны ли они заметить жалкую личность вроде меня? Я от них в десяти футах и абсолютно уверен, что меня им не увидеть. Я невидимка!

О! Один таки заметил меня! Он поворачивается ко мне… нет, скорее, обращает на меня свой взор со словами: «Да, сэр?» И ничего больше. Ни попыток, как в старые добрые времена, сделать вид, будто он пытается вспомнить мое имя. Ни протянутой для рукопожатия руки. Ни слов: «Добро пожаловать, мистер… э-э…», пока, наконец, написанное в книге приезжих имя не прочитано, и он может обращаться ко мне, как к старому другу. Ни вопросов об урожае пшеницы в наших краях. Как же, пшеница! Да что нынешняя молодежь вообще может знать о пшенице?

Номер? А я его бронировал? Я его что?.. Бронировал? Ах да, понятно, писал ли я из дому с просьбой придержать для меня комнату? Нет, не писал, потому что выезжал неожиданно. Я только неделю, как узнал, что мой свояк… Он не слышит. Он куда-то пошел. Буду стоять и ждать, пока вернется. Я здесь досадная помеха; да и как я посмел тревожить таких важных людей?

О, я могу получить комнату в одиннадцать. Когда ее… как?.. освободят? А, понимаю, когда человек, который в ней живет, соберется и уедет. Я просто не понял слова… но меня уже не слушают.

Ну да ладно, я обожду. В конце концов, с восьми до одиннадцати всего три часа. Я тут послоняюсь, посмотрю на то да на се. Я никому не буду мешать. Ого! Книжки, газеты, журналы! Целая кипа. Прямо как в книжной лавке. Постою здесь, полистаю что-нибудь. А? Что? Желаю ли я что-то купить? Гм… ну… я в общем-то… я просто… ах, понимаю, это все продается. Хорошо-хорошо, дайте мне этот журнал… пятьдесят центов?! Так и быть, давайте… и еще этот и вон тот. Да будет вам, мисс, никакой я не скряга. Хотя дома меня иной раз так и называют… Она уже не слушает.

Ну и пожалуйста. Буду ходить взад-вперед с журналами под мышкой. Все подумают, что я тут живу. Лучше бы, конечно, положить журналы в саквояж, но как это сделать? Нужно ведь остановиться, поставить куда-то саквояж, открыть замки! Не знаю, осмелюсь ли я поставить саквояж на полированный стол… о нет, мне ни за что этого не позволят.

Ничего-ничего, потерплю. В конце концов, уже восемь, и скоро наверняка раздастся гонг к завтраку. Пойду перекушу. Только где же тут столовая? Обычно это всегда указано на дверях. Проклятье, придется спросить у вот этого служащего. Коль уж я собрался потратить свои кровные на завтрак, хватит же у меня духу задать вопрос… нет-нет, только не ему… спрошу кого-то еще… ох, и этот занят, сразу видно… Э-э… простите, ради бога, не будете ли вы так любезны подсказать, где же тут обеденный зал? Гм… что? Какой мне нужен? Тот, что с грилем, или который с пальмами? Послушайте, молодой человек, я просто хочу позавтракать, если это… что? Я желаю что? Шведский что? Нет, я просто хотел… да не важно… подожду гонга здесь… не беспокойтесь.

А это что такое? О чем кричит этот мальчишка с подносом? Сообщение для мистера такого-то – должно быть, случилось что-то серьезное. Сообщения для мистера… для меня? Эй, я здесь! Да-да, я! Ждут у стойки? Бегу, неужто дурные вести из дому? Да, я. Да, именно. Я готов к самому страшному…

Господи, комната! У вас есть для меня комната. На пятнадцатом этаже. Святые угодники! Так высоко! Нет-нет, я беру ее. Не можете обеспечить меня ванной? Ничего-ничего, ванна у меня есть. Дома.

К лифту туда? Лифт это подъемник? Бегу. Спасибо, я понесу сам. Но я не вижу никакого подъемника. Вот эта дверь в стене? Ну и ну… Это подъемник? Как все изменилось. Я помню подъемник, с канатом посредине, и за этот канат надо было тянуть, чтобы со скрипом и клацаньем поднять кабину до пятого этажа… А тут какая-то странная машина… А как вы?.. О, простите, я мешаю закрыть двери… ой, вам неудобно… простите, ради бога, я не хотел доставлять вам хлопоты…

Ух ты… Как быстро! Вы уверены, что сумеете остановить эту штуку? Будьте внимательны, юноша! У нас в городе однажды подъемник… пятнадцатый этаж? Уже? Чудесно.

Как высоко! Боже, жутко высоко. Молодой человек, к окнам лучше не подходить. Тут уж полетишь, так полетишь. Не ждите, я дальше сам справлюсь… ах, да… простите. Надеюсь четвертака достаточно?

Господи, как же хорошо остаться одному! Но как тут высоко. А до чего шумно! Что это за грохот? А-а… напротив строят здоровенный стальной дом… Ну, скажу я вам, у этих парней нервы, что твои канаты. Отсяду-ка подальше от окна.

Я совсем один. В старые времена я позвонил бы в звонок, чтобы принесли что-нибудь выпить, но я же на пятнадцатом этаже! Кто понесет выпивку на пятнадцатый этаж? В старые времена я надел бы шлепанцы и отправился в бар выпить и поболтать с барменом.

Здесь, уж не сомневайтесь, никакого бара наверняка нет и в помине. Можно было бы, конечно, поискать, но как осмелиться у кого-то спросить? Нет уж, посижу и подожду. Рано или поздно кто-нибудь наверняка придет.

Дома я отправился бы в ресторан Эда Клэнси и заказал бы там яичницу с ветчиной или бифштекс с яйцом, или что-нибудь еще – за тридцать пять центов.

Ну так у нас городишко-то крохотный.

Чувство такое, что вот взял бы свой саквояж под мышку, да сиганул с ним с пятнадцатого этажа. Это стало бы для них уроком.

Только, боюсь, они и не заметят…

XII. Этот безумный век
(пер. А. Криволапова)

Как ни жаль мне об этом говорить, но что-то происходит с миром, в котором мы привыкли жить. Бедолага «ускоряется». Повсюду только и слышно, что об «эффективности». Офисы открываются в восемь. Миллионеры обедают печеным яблоком. Банкиры – те вообще практически голодом себя морят. Президент колледжа заявил, что искусственном молоке каких-то там единиц энергии куда больше, чем в… в чем-то еще – я забыл, в чем. Все это, конечно, замечательно, только вот я никак не могу приспособиться.

Друзья ведут себя как-то странно. Не засиживаются за полночь. Спят на свежем воздухе, на верандах и в беседках. Некоторые, насколько я понимаю, вообще устраиваются на голых досках. Они глубоко дышат. Они обливаются ледяной водой. Они совсем не похожи на себя прежних!

Ну конечно же, я не сомневаюсь, что все это очень здорово. Не сомневаюсь, что так и должно быть. Я просто говорю, тихо и скромно: это не для меня. Я остался позади. Возьмем, к примеру, алкоголь. Так его теперь окрестили. Было время, мы называли его бурбоном или джином, и сами эти названия дышали романтикой. Те времена в прошлом.

Теперь бедолага превратился просто в алкоголь, и никто о нем доброго слова не скажет. Не сомневаюсь, так и должно быть. Алкоголь, говорят, если принять его достаточное количество, разрушает внешнюю оболочку диафрагмы. И, насколько мне известно, подвергает надчревную ткань разрушению.

Не стану этого отрицать. А еще говорят, что алкоголь проникает в мозг. Не буду спорить. Он, говорят, превращает передний мозг в полного дебила. Я об этом знаю. Чувствовал не раз. Мне говорят – и я им верю, – что после одной-единственной порции алкоголя… лучше назовем это «виски с содовой», способность человека трудиться снижается примерно на двадцать процентов. Страшное дело. После трех порций, говорят, способность ясно мыслить снижается вдвое. А уж после шестого стаканчика работоспособность падает на все сто процентов. И бедняга просто сидит себе – ну, допустим, в своем любимом кресле в клубе, – а у него не только способность, но и желание работать напрочь пропало, и мыслить он не может ясно. Вот и сидит он, весь такой благостный, в клубах голубоватого сигарного дыма.

Чудовищно, вне всяких сомнений. Алкоголь обречен; он исчезает… да, можно сказать, совсем исчез. И все-таки я как представлю глоток подогретого скотча морозным вечером, «Том Коллинз» летним утром, джин «Рики» рядом с теннисным кортом или глиняную кружку пива в боулинге… Бесспорно, употребление алкоголя следует запретить и начать снова просто пить пиво, джин и виски, как мы делали испокон веку. Только вот все эти вещи, как выяснилось, мешают работе. И им придется исчезнуть.

Впрочем, вернемся к «работе» в более простом и широком смысле слова. В мое время люди ее ненавидели. Рассматривали как естественного врага человека. Теперь весь мир просто обожает работать. Мои приятели, насколько я понимаю, спят на досках и делают дыхательную гимнастику, потому что это помогает им лучше работать. Они отправляются на недельку в Виргинию не чтобы отдохнуть, а потому, что считают, будто по возвращении смогут плодотворнее работать. Я знаю человека, который носит ботинки, которые велики ему на два размера, потому что в них, дескать, ему удобнее работать. Другой носит только мягкие рубашки, так как ему, видите ли, лучше работается в мягких рубашках. Да сейчас полно народу, который и собачью упряжь наденет, лишь бы работать получше! Один парень каждое воскресенье отправляется на прогулку за город. Не то чтобы ему нравились сельские просторы – он и пчелу-то не распознает, попадись она ему, – просто ему кажется, что после воскресной прогулки у него отличная, свежая голова, готовая к работе в понедельник.

Что до самой работы – тут я молчу. Только удивляюсь иногда: неужели я один такой? Единственный в мире человек, который ее ненавидит.

Впрочем, работа это еще не все. Возьмем еду. Я частенько заявляю, что предпочитаю ленч – я имею в виду обычный ленч, не званый обед, – состоящий из двухдюймовой толщины стейка размером в квадратный фут. Над таким, пожалуй, не грех и потрудиться, как говаривали четверть века назад.

Теперь же мои друзья так и норовят прихвастнуть своей скудной пищей. Один утверждает, что не способен съесть ничего, кроме стакана молока с черносливом. Другой уверяет, что галета и стакан воды – предостаточная пища для мозга. Этот обедает белком яйца. Тот потребляет исключительно желток. Я знаю всего двух человек, кто способен съесть целое яйцо за раз.

Все эти люди безумно боятся, что если съедят что-либо посытнее яйца или бисквита, то отяжелеют после ленча. Почему они так против этой самой тяжести – ума не приложу. Лично я ее обожаю. Что может быть лучше, чем сидеть после плотного обеда в компании плотных друзей и покуривать крепкие сигары? Я знаю, что это вредно. Я признаю этот факт и никоим образом не пытаюсь его смягчить.

Но дело не ограничивается ни едой, ни выпивкой, ни работой, ни свежим воздухом. Вместе со всеобщей эффективностьюповсеместно распространилась страсть к информации. Как-то так получается, что если у человека пустой желудок, ясная голова, да при этом он не пьет и не курит, так вот, этот человек непременно начинает искать информацию. Ему нужны факты. Он прочитывает газеты от корки до корки, вместо того, чтобы просто пробежать заголовки. Он бурно обсуждает статистику неграмотности, наплыв иммигрантов и количество линкоров в японском флоте.

Я знаю полно людей, которые приобрели новенькую «Британскую энциклопедию». Более того, они ее читают. Сидят ночами в своих комнатах со стаканом воды и читают энциклопедию. Они утверждают, что она буквально набита фактами. Некоторые изучают статистические отчеты по Соединенным Штатам (они говорят, что цифры там бесподобны), а так же Акты Конгресса и список президентов, начиная с Вашингтона (он точно начинается с Вашингтона?).

Проводя таким образом вечера, эти люди завершают их холодным печеным яблоком и идут спать в снег, чтобы утром, как они мне рассказывают, отправиться на работу с позитивным чувством подъема. Не сомневаюсь, что так они и делают. Что до меня, вынужден констатировать, я остался за бортом.

А прибавьте к этому кошмары вроде сухого закона, прав женщин, экономии дневного света, евгенические браки вместе с пропорциональным представительством, инициативы и референдумы, гражданский долг – и вот я вынужден признать, что мне ничуть не жаль поскорее убраться отсюда.

Остается только одна надежда. Насколько мне известно, на Гаити все по-другому. Бой быков, петушиные и собачьи бои повсеместно разрешены. Никто не начинает работать раньше одиннадцати. Все спят после обеда, а бары открыты до утра. Брак там – не более чем случайная связь, и вообще, состояние морали на Гаити, говорят, ниже, чем где бы то ни было со времен Нерона. Так что я – за Гаити.

XIII. Старая, старая история о том, как пятеро мужчин ездили рыбачить
(пер. А. Панасюк)

Перед вами просто отчет о рыбалке. Это не рассказ. Тут нет сюжета. Ничего не случилось, и все остались живы-здоровы. Главная ценность моего повествования в том, что оно совершенно правдиво. В нем говорится не только о нас – пятерых участниках, – но и обо всех тех, кто в это время года выползает из своих домов на просторах от Галифакса до Айдахо и скользит по нетронутой глади канадских и американских озер в мирной прохладе раннего летнего утра.

Да-да, именно утра, потому, что все знают: раннее утро – лучшее время для ловли окуня. Он, этот окунь, лучше всего клюет на рассвете. Наверное. Вроде бы даже научно доказано, что с восьми утра до полудня он вообще не клюет. И с полудня до шести вечера тоже. Не клюет окунь с шести вечера до двенадцати ночи. Все это – общеизвестные факты. Вывод прост: на рассвете окунь должен клевать просто оголтело.

Так или иначе, вся наша компания была настроена единодушно.

– Чем раньше – тем лучше, – провозгласил полковник, как только у нас зародилась мысль о рыбалке.

– Да-да, – подхватил Джордж Попли, управляющий банка, – к тому времени, как рыба начнет клевать, мы должны быть уже на месте.

При этих словах глаза заблестели у всех. То есть, у каждого. «Ко времени клева быть уже на месте» – слова, которые отзываются в сердце любого мужчины.

Если вы услышите мужской разговор в вагоне поезда, гостиничном холле, а еще лучше за столиком уютного бара, вам не придется долго ждать, прежде, чем кто-нибудь скажет: «Вышли мы рано, и на утренней зорьке были уже на месте», а если вам плохо слышно, вы наверняка увидите, как рассказчик разводит руки фута эдак на два, пытаясь поразить собеседников величиной добычи. Не пойманной, нет. Той, которая сорвалась. Разумеется, ее почти вытянули, она уже показалась над водой… Вообще, численность гигантских рыб, сорвавшихся с крючка в наших озерах, просто огромна. Во всяком случае, таковой она была в эпоху, когда в барах наливали дрянной шотландский виски и прочую гадость вроде коктейлей «Джин Рикки» и «Джон Коллинз». Тошнит при одном воспоминании. Зато рыбалка в этих барах всю зиму шла знатная.

В общем, мы решили выйти на заре.

Чарли Джонс, железнодорожник, сказал, что в детстве, в Висконсине, они уже в пять утра бывали на месте – не просыпались, нет, а именно садились рыбачить. Судя по всему, где-то в Висконсине есть рыбные места, где толпятся тысячи окуней.

Кернин, адвокат, припомнил, что мальчишкой – а жил он в это время на озере Росси – бывал на месте в четыре. Представляете, на озере Росси тоже есть рыбные места и окуней там таскаешь одного за другим, стоит только закинуть удочку. Найти их трудно – практически невозможно. Кернин, конечно, может – а больше никто. В Висконсине нужные места тоже так просто не отыскать. Найдете – значит, вам повезло, только найти очень тяжело. Чарли Джонс, конечно, может. Попадете в Висконсин – он покажет вам местечки, о которых ни одна живая душа не знает. Полковник Морз, в свою очередь, поведал нам о рыбных местах на озере Симко, где он удил много лет назад, и которые, как я понял, он до сих пор в состоянии указать.

Я уже говорил, что Кернин у нас адвокат, Джонс – железнодорожник, а Попли работает в банке. Хотя промолчи я – ничего б не случилось. Каждый читатель и так знает, что в любой компании рыбаков обязательно найдется адвокат. Его сразу видно. У адвоката всегда с собой сачок и стальная секционная удочка со специальным колесиком которое крутят, чтобы подвести рыбу к поверхности.

Следующим номером идет банкир. Его каждый узнает по одежке. Когда Попли направляется на работу, он надевает деловой костюм. Когда он идет удить, на нем костюм для рыбалки. Причем второй явно лучше первого, потому что деловой весь в чернильных пятнах, а на рыбацком рыбных пятен нет.

Что касается железнодорожника – и читатель знает это так же хорошо, как я сам, – тот таскает с собой удочку, которую самолично вырезал в лесу, с намотанной на нее десятицентовой леской. При этом Джонс утверждает, что наловит ею не меньше, чем Кернин своим фирменным спиннингом. Никак не меньше. Именно столько же.

А Кернин, в свою очередь, заявляет, что зато его фирменным спиннингом можно вываживатьрыбу, когда та уже на крючке. Да в гробу он видел это вываживание, кричит Джонс, дайте ему рыбу, и он выдернет ее из воды без всяких выкрутасов. «Сорвется!» – спорит Кернин. «Не сорвется!» – отвечает Джонс. «Да на озере Росси я по полчаса рыбу вываживал!» – сообщает Кернин.

Честно говоря, я уже забыл, почему не дольше, возможно, рыбе надоело вываживаться.

Кернин и Джонс спорят об удочках – какая все-таки лучше – минут примерно тридцать. И все остальные, включая меня, вынуждены это слушать. Остановить их нет никакой возможности.

Пойти порыбачить мы сговорились, когда сидели на веранде небольшого гольф-клуба, летом, у нас в городе. Клуб как клуб, ничего особенного, поле не очень-то годится для гольфа, строго говоря, мы здесь почти не играем. Обедать, разумеется, в клубе тоже нельзя, и конечно никаких спиртных напитков – сухой закон! Поэтому мы тут просто посиживаем. Самое местечко для того, чтобы просто посидеть – а что еще остается делать, с нынешними-то законами?

Вот мы и размечтались о рыбалке.

Идея пришлась по вкусу всем. Джонс сказал, он ждет – не дождется, когда кто-нибудь из ребят вытащит его на озеро. Ему давно кажется, что это самое то. Что до меня, я был просто счастлив прибиться к компании таких бывалых рыбаков, как эта четверка, потому что сам не удил вот уже больше десяти лет, хотя люблю это дело до беспамятства. Нет в жизни ничего приятней, чем подцепить на крючок четырехфунтового окуня и тащить его из воды, радуясь тяжести. И все же, повторюсь, на рыбалке я не был уже лет десять. Нет, к водея выезжаю каждое лето, но вот на водупочему-то не выхожу. Каждый рыбак знает, как оно случается. Год за годом, все как-то не хватает времени. Между тем, к моему удивлению, выяснилось, что и Джонс не забрасывал удочку лет восемь, не меньше. А мне-то казалось – он практически не вылезает из озера! Еще больше поразило меня признание полковника Морза и Кернина, что те не рыбачили уже двенадцать лет – фактически, как мы выяснили, с того самого дня, как они вдвоем ездили на озеро Росси и Кернин поймал истинное чудовище, сущего дьявола на пять с половиной фунтов, хотя, если не путаю, из воды он его так и не вытянул. Да, точно. Поймать – поймал и даже мог бы вытянуть, да не вышло. Верно. Так все и было. Помню, Кернин и Морз еще заспорили – по-дружески, конечно, – кто свалял дурака: Морз, который запутался в сачке, или – нет-нет, никаких ссор! – Кернин, который, как последний болван, вовремя не подсек. Разумеется, неудача случилась так давно, что оба могли говорить о ней спокойно, с легким сердцем, без всяких обид. Даже со смехом. Кернин сказал, что в жизни не видел ничего более потешного, чем старина Джек – так зовут полковника Морза, – пляшущий по берегу с перевернутым сачком. А Морз поведал нам, что никогда не забудет, как старина Кернин дергал удочкой туда-сюда без всякого толку. До сих пор хохочет, как вспомнит.

Они бы смеялись и дальше, но Чарли Джонс перебил веселье, сказав, что сачок, по его мнению – полная ерунда. С ним тут же согласился Попли. А без сачка рыба сорвется у самого края лодки, – немедля заспорил с ними Кернин. Не сорвется, сказал Джонс, дайте ему добрый крючок да крепкое удилище – и никуда она не денется. И Джонса Попли тоже поддержал. Мол, насадите рыбу покрепче на приличный крючок, а тот на прочную леску, да суньте эту леску в руки ему, Попли, и считайте, что добыча уже на берегу. И чтобы без всяких выкрутасов. А то Попли ей устроит. Вариантов немного: либо рыба попадается, либо Попли ей устраивает. При такой логике у нее просто нет выхода.

Возможно, кто-то из читателей и сам слышал подобные разговоры.

В общем, мы решили двинуться прямо следующим утром, причем как можно раньше. Насчет этого все ребята высказались единогласно. Говоря «ребята», я, как принято у рыбаков, имею в виду мужчин от сорока пяти до шестидесяти пяти. Рыбалка вообще делает людей бодрее. Когда человек на рассвете, забыв о делах и заботах, выбирается порыбачить, пусть не часто, пусть время от времени – скажем, раз в десять лет, – он не стареет.

Идти мы договорились на баркасе. Большом баркасе. Если быть совсем точным – самом большом баркасе в городе. Нет, можно было бы пойти и на лодках, но с них несподручно удить. Кернин сказал, что с лодок совершенно невозможно правильно вываживать рыбу. Борта такие низкие, что рыба может выпрыгнуть обратно в воду, не дождавшись, пока ее окончательно поймают. Да и неудобно в них, заметил Попли, а вот в баркасе можно как угодно вытянуть ноги. Там еще есть куда прислонить спину, добавил Чарли Джонс. А также приклонить голову – закончил Морз. Юные неопытные ребята вряд ли думают о таких мелочах. Поэтому они выходят на лодках, а через несколько часов у них ноют шеи, в то время, как ребята со стажем прислоняют, и приклоняют, и даже придремывают в перерывах, когда рыба перестает клевать.

Кроме того, все согласились, что у баркаса есть еще одно великое преимущество: можно нанять «человека», который нас отвезет. Тот же человек будет отвечать за червей, ему же мы поручим запастись леской, и он же, в конце-то концов, утром заберет нас из дома – все мы живем в разных местах побережья. Чем дольше мы обдумывали выгоды обладания таким вот «человеком», тем больше они нам нравились. Чем старше становишься, тем приятней иметь рядом с собой кого-нибудь, кто сделает всю работу.

Фрэнк Роллс, человек, которого мы решили нанять, владел самым большим в городе баркасом, и, что самое главное, хорошо знал озеро. Мы позвонили ему прямо в плавучий дом и пообещали пять долларов за то, чтобы на заре он отвез нас к месту клева, если, конечно, знает такое место. Знает, был ответ.

Честно говоря, не помню, кто первым заговорил о виски. В наши дни все осторожничают. Скорее всего, некоторое время мы хором думалипро виски, прежде чем кто-то наконец упомянул его вслух.

Обычай велит, собираясь на рыбалку, захватить с собой спиртное. Каждый делает вид, что в шесть утра просто не может обойтись без холодного ржаного виски. О выпивке принято говорить с горящими глазами. Один утверждает, что нельзя ехать на рыбалку без того, чтобы не «дернуть», второй предлагает «накатить», а все остальные соглашаются, что рыбалка – не рыбалка, если они не «хлебнут», не «тяпнут» и не «пропустят». Про себя каждый решает, что он-то пить не будет, а вот «ребята», как все понимают, без стаканчика просто не обойдутся.

Именно это произошло и с нами. Полковник вызвался захватить с собой «бутылек», Попли ответил – нет уж, простите, но бутылек захватит он; то же самое сказали Кернин и Чарли Джонс. Оказалось, у полковника давным-давно припрятан превосходный шотландский виски; такой же виски, как ни странно, оказалось в доме Попли; и, что самое удивительное, в доме каждого из ребят. В конце концов, мы постановили, что каждый возьмет по бутылке. Каждый, соответственно, ожидал, что остальные выпьют за утро по бутыли с четвертью.