Текст книги "Сумасбродные сочинения"

Автор книги: Стивен Батлер Ликок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Великий Ученый снова кивнул.

– В таком случае, – продолжали мы, раскладывая на коленях свои записи, – приступим. Поведайте нам, а через нас и четверти миллиона наших взволнованных читателей, что там такого важного со всеми этими открытиями.

– Все это, – начал профессор, заметив, что мимические движения нашего лица и подрагивающие уши выражают неподдельный интерес, – до удивления просто. Я объясню буквально в двух словах.

– Да-да, именно в двух словах, – закивали мы.

– Количество радия, если говорить коротко…

– Да-да, коротко! – перебили мы.

– Количество, если перейти к самой сути…

– Да-да, к сути! – воскликнули мы.

– Стремится к расщеплению до последнего атома.

– О! – поразились мы.

– Я должен попросить вас, – продолжал Великий Ученый, – очистить мозг от всех упоминаний о концепции измеряемых величин.

Мы кивнули. Мы уже давно очистили мозг от этой концепции.

– Едва ли, – продолжал Великий Ученый, и мы уловили теплую нотку в его голосе, – я должен напоминать вам, что мы имеем дело с чем-то ультрамикроскопическим.

Мы поспешили уверить профессора, что в соответствии с высочайшими стандартами, декларируемыми нашим журналом, мы, несомненно, будем считать все, что он нам расскажет, ультрамикроскопическим, и, соответственно, относиться как к таковому.

– Итак, – продолжали мы, – вы говорите, что суть проблемы в расщеплении атома. Не можете ли вы пояснить нам, что такое, собственно, атом?

Профессор изучающе посмотрел на нас.

Мы, в свою очередь, смотрели на него открыто и честно. Момент был критический. Сможет ли он сделать это? Годимся ли мы для того, чтобы принять его объяснение? Сумеем ли мы принять его?

– Думаю, что смогу, – наконец проговорил Великий Ученый. – Давайте начнем с допущения, что атом – бесконечно малая величина. Чудесно. Затем предположим, что хотя атом невесом и невидим, тем не менее он занимает некий объем в пространстве. Позволите мне предположить такое?

– Да-да, более того, мы настаиваем, – закивали мы.

– Прекрасно. А раз он занимает объем, значит, имеет и форму. Предположим – гипотетически! – что атом имеет сферическую форму, и посмотрим, что из этого следует.

Профессор воодушевился. Он расхаживал по лаборатории взад-вперед, а лицо его выражало всю гамму чувств. Мы тоже постарались изобразить некую гамму на своем лице.

– Нет лучшего способа двинуть науку вперед, – проговорил Великий Ученый, – чем найти наиболее привлекательную гипотезуи оставаться верным ей.

Мы кивнули. Мы в своей обыденной жизни тоже старались следовать этому правилу – особенно после работы: найти гипотезупопривлекательнее.

– Итак, – провозгласил профессор, усаживаясь напротив нас, – предположив сферическую форму и пространственное содержание, предположив знакомые нам динамические силы и предположив… ну, тут, полагаю, все совершенно ясно. Предположив, что ионы… или ядраатома… не могу подобрать более удачного слова…

– И мы не можем, – согласились мы.

– Предположив, что ионы движутся под действием этих сил, что мы имеем?

– О! – сказали мы.

– Что мы имеем? Пойдем простейшим путем. Силы внутри нашего атома… который сам по себе круглый, пометьте это…

Мы пометили.

– …являют собой просто-напросто функцию «пи»!

Великий Ученый торжествующе расхохотался.

– Функцию «пи»! – восторженно повторили мы.

– Абсолютно верно! Наша концепция материального тела привела нас к сплющенному сфероиду, образованному при вращении эллипса вокруг короткой оси!

– Господь всемогущий! – проговорил мы. – Не больше и не меньше!

– Именно! Теперь остается лишь извлечь квадратный корень.

– Как просто… – пробормотали мы.

– Не совсем, – заметил профессор. – На самом деле обычно я прошу своих студентов, чтобы они окончательно все поняли, взять корень из F – где F конечная величина… – он пристально посмотрел на нас. Мы кивнули, – …и вычислить из него логарифм бесконечности. И все становится ясно!

– Ясно? – пробормотали мы, чувствуя, как логарифм бесконечности лишает нас опоры под ногами.

– Конечно, – сказал Великий Ученый. – Логарифм Бесконечности равен Неизвестности.

– Да-да, – обрадовались мы, услышав что-то знакомое.

– При этом, – небрежно продолжал профессор, – мы можем поступать с Неизвестностью как с любым другим числом.

Это озадачило нас. Мы хранили молчание. Хотелось вернуться к чему-то более осязаемому. К тому же в нашем блокноте практически кончились чистые листы.

– Ваши открытия революционны! – сказали мы.

– Верно, – согласился профессор.

– Вы сделали атом, если мы правильно поняли… таким, как вам хотелось.

– Не совсем, – с грустной улыбкой проговорил Великий Ученый.

– О чем вы? – забеспокоились мы.

– К сожалению, наш анализ, при всем его совершенстве, застопорился. Отсутствует синтез.

Профессор говорил с глубокой печалью.

– Нет синтеза! – простонали мы.

Нас словно подло ударили под дых. Тем не менее наши записи теперь были исчерпывающи. Мы не сомневались, что наши читатели как-нибудь сумеют пережить отсутствие синтеза. Мы поднялись, чтобы откланяться.

– Динамика синтеза, – профессор ухватил нас за полу, – это только начало.

– В таком случае… – пробормотали мы, отцепляя его руку.

– Погодите! Подождите! – взмолился профессор. – Подождите каких-то полсотни лет…

– Да-да, конечно, – честно согласились мы. – Но свежий выпуск уходит в печать сегодня после обеда, и нам пора. Через полсотни лет мы вернемся.

– Ах, я понял! – воскликнул профессор. – Я понял, вы пишете в газету. Я понял.

– Да, – заметили мы. – И мы сказали вам об этом в самом начале.

– Правда? – удивился профессор. – Что ж, возможно.

– Статья выйдет в следующую субботу, – сказали мы.

– Она будет длинная? – спросил Великий Ученый.

– Примерно две колонки.

– И сколько, – профессор помедлил, – я должен заплатить вам за публикацию?

– Что? – спросили мы.

– Сколько я должен заплатить?

– Ну что вы, профессор…

Тут мы задумались. В конце концов, стоит ли тревожить человека, столь поглощенного своими идеалами, атомами и эманациями. Нет, нет и еще сто раз нет. Пусть лучше сто раз платит.

– Это обойдется вам, – твердо произнесли мы, – в десять долларов.

Профессор заметался среди своих аппаратов. Мы поняли, что он ищет кошелек.

– Мы так же хотели бы, – продолжали мы, – поместить вместе со статьей вашу фотографию…

– Это дорого?

– Нет, всего лишь пять долларов.

Профессор наконец нашел кошелек.

– Не возражаете, – предложил он, – если я заплачу прямо сейчас. Я очень забывчив.

– Конечно же, не возражаем, – ответили мы, вежливо попрощались и вышли.

Чувство было такое, будто мы прикоснулись к чему-то возвышенному.

– Таковы люди науки, – пробормотали мы, осматривая университетский городок. – Может, взять интервью еще у кого-нибудь из них?

IV. Интервью с нашими типичными романистами

супругами Эдвином и Этелиндой Афтерсот – в уютной домашней обстановке

Мы имели удовольствие интервьюировать супругов Афтерсот в их чудесном загородном доме на берегу Вунагансетта. Воспользовавшись сердечным предложением супругов, мы проследовали от железнодорожной станции, которая располагается всего лишь в четырнадцати милях от их особняка, пешком. Собственно, едва узнав о нашем приезде, супруги предложили нам прогуляться пешком. «Очень жаль, что мы не сможем прислать за вами машину, – писали они, – но на дорогах ужасно пыльно, и мы опасаемся, как бы не запылился наш шофер».

Этот штришок может послужить отличным ключом к их характерам.

Дом романистов оказался очаровательным старинным особняком, выходящим окнами в сад, который, в свою очередь, выходит на широкую террасу, выходящую на реку.

Прославленный романист встретил нас у ворот. Мы ожидали, что автор «Анжелы Риверс» и «Сада желаний» окажется бледным эстетом (мы частенько обманываемся в своих ожиданиях), и не смогли скрыть удивления (что тоже с нами бывает нередко), обнаружив дородного детину, весом, как он сам нам позже сообщил, в сотню стоунов без башмаков.

Он сердечно приветствовал нас.

– Пойдемте смотреть моих свиней.

– Мы хотели спросить, – начали мы, – о ваших книгах.

– Сначала посмотрим свиней, – сказал он. – Вы что-нибудь понимаете в свиноводстве?

Обычно мы стараемся дать понять, что разбираемся во всем, но тут вынуждены были признать, что свиноводство – не наш конек.

– Ага, – сказал Великий Романист. – Вы, стало быть, специалист в собаководстве?

– Вовсе нет, – ответили мы.

– А что скажете о пчеловодстве?

– Это нам ближе, – кивнули мы (однажды нас укусила пчела).

– Что ж, тогда пройдемте к ульям, – обрадовался Великий Романист.

Мы уверили его, что хотели бы осмотреть ульи несколько позже.

– Тогда в свинарник, – заявил Великий Романист и добавил: – Вы, верно, не специалист по уходу за молодняком.

Мы покраснели, вспомнив пять детских мордашек за столом, ради пропитания которых мы и взялись за это интервью.

– Нет, – сказали мы. – Не специалист.

– В таком случае, – поинтересовался Великий Романист, когда мы добрались до цели, – как вам наш свинарник?

– Очень недурен, – сказали мы.

– Я сделал новый кафельный сток – по собственным чертежам. Видите, какая чистота?

Мы сказали, что видим.

– Боюсь, свиньи сейчас спят, – заметил Великий Романист.

Мы попросили его ни в коем случае не будить их. Хозяин предложил открыть маленькую боковую дверцу, чтобы мы могли заползти внутрь. Мы уверяли, что совершенно не хотим нарушать ничей покой.

– Чего бы нам действительно хотелось, – настаивали мы, – так это чтобы вы поведали нам о своих методах написания романов.

Мы задали этот вопрос неспроста. Помимо основных целей нашего интервью мы хотели узнать ответ на давно интересующий нас вопрос: как же пишутся романы. Если мы узнаем это, то сможем и сами попробовать.

– Посмотрим сначала бычков, – сказал Великий Романист. – У меня тут пара бычков, которые наверняка вас заинтересуют.

Мы в этом не сомневались.

Романист подвел нас к маленькой зеленой изгороди, за которой два свирепых зверя жевали зерно. Звери не спускали с нас глаз, не переставая жевать.

– Впечатляет? – поинтересовался Великий Романист.

Мы уверили его, что бычки, несомненно, соответствуют нашему представлению о лучших в мире бычках.

– Не хотите к ним пройти?

Романист отпер калитку.

Мы отпрянули. Зачем тревожить быков?

Романист заметил наши колебания.

– Не бойтесь, – проговорил он. – Едва ли они вас тронут. Я без опаски каждое утро отправляю к ним своего работника.

Мы восхищенно взглянули на Романиста, понимая, что, как и многие другие наши писатели, актеры и даже мыслители, это свободный человек во всех смыслах этого слова.

Тем не менее мы потрясли головой.

Быки, объяснили мы, не входят в сферу интересов наших сегодняшних исследований. Нас скорее интересуют методы его писательской работы.

– Методы моей работы? – переспросил он, когда мы вернулись на дорожку. – Вообще-то, я едва ли пользуюсь какими-то методами.

– Как вы придумываете завязку своего нового романа? – спросили мы, доставая блокнот и карандаш.

– Ну, обычно я прихожу сюда и сижу в свинарнике, пока не обнаруживаю подходящих персонажей.

– Этот процесс занимает много времени?

– Не слишком. Как правило, достаточно полчаса провести среди боровов, и ты уже видишь главного героя.

– А что потом?

– О, потом я отправляюсь к ульям, раскуриваю трубочку и наблюдаю в поисках сюжета.

– И находите его?

– Всегда. Затем, набросав несколько заметок, отправляюсь на десятимильную прогулку со своими лайками, а потом возвращаюсь повозиться с бычками.

Мы не удержались и вздохнули. Написание романов явно переходило в разряд недосягаемых мечтаний.

– А козел в вашем хозяйстве имеется? – спросили мы.

– О, конечно. Резвый парень. Не хотите взглянуть?

Мы покачали головой. Видимо, на нашем лице отразилось разочарование. В очередной раз. Мы понимали правильность и даже полезность метода, при помощи которого написаны великие романы современности – при непосредственном участии козлов, собак, боровов и молодых бычков. Понимали мы и то, что метод этот не для нас.

Мы позволили себе еще один вопрос.

– Как рано вы встаете?

– Между четырьмя и пятью, – ответил Романист.

– И, конечно, сразу же ныряете в реку – даже зимой?

– Конечно.

– Без сомнения, – продолжали мы с плохо скрываемой горечью, – вы предпочитаете, чтобы вода была скована толстым слоем льда?

– О, безусловно!

Мы молчали. Мы давно уже поняли причину наших жизненных невзгод, тем не менее больно было получить лишнее тому подтверждение. Ледяной вопрос стоял на нашем пути уже сорок семь лет!

По-видимому, Великий Романист заметил, как мы удручены.

– Идемте в дом, – предложил он. – Жена угостит вас чашкой чая.

Несколькими мгновениями позже мы напрочь забыли о наших горестях, оказавшись в обществе одной из самых очаровательных хозяек, с которыми нам когда-либо доводилось встречаться.

Мы пристроились на низеньком табурете рядом с Этелиндой Афтерсот, которая со свойственной ей грацией восседала за чайным столиком.

– Итак, вы хотите узнать о методах моей работы? – сказала она, наливая горячий чай нам на ноги.

– Хотим, – ответили мы и достали блокнот, понемногу обретая былой энтузиазм. Мы не возражаем, когда нас обливают горячим чаем, лишь бы обращались с нами по-человечески. – Не расскажете ли вы нам, – продолжали мы, – какой метод вы предпочитаете, приступая к роману?

– Я всегда начинаю с изучения, – сообщила Этелинда Афтерсот.

– Изучения? – переспросили мы.

– Да, я имею в виду изучение реальных событий. Возьмем, например, мой роман «Из жизни прачки»… еще чаю?

– Нет-нет, – сказали мы.

– Так вот, чтобы написать эту книгу, я сначала два года отработала в прачечной.

– Два года! – воскликнули мы. – Но зачем?

– Чтобы погрузиться в атмосферу.

– В атмосферу пара?

– О нет, – ответила миссис Афтерсот. – С паром я разбиралась отдельно. Прошла курс по пару в технической школе.

– Как такое может быть? – спросили мы, и наше сердце вновь упало. – Разве нужно было все это делать?

– А разве можно по-другому? Мой роман начинается – вы, конечно же, помните – со сцены в котельной. Еще чаю?

– Да, – сказали мы, убирая ноги. – Нет… спасибо.

– Полагаю, тогда вам ясно, что начинать надо было непременно с описания устройства бойлера.

Мы кивнули.

– Великолепная задумка.

– Моя жена, – прервал нас Великий Романист – на колени ему пристроила голову здоровенная датская гончая, которую он кормил тостом с маслом, не забывая при этом приводить в порядок набор насадок для ловли форели внахлест. – Моя жена – великая труженица.

– Вы всегда пользуетесь этим методом? – поинтересовались мы.

– Всегда. Прежде чем родилась «Вязальщица Фредерика», – я полгода проработала на вязальной фабрике. А чтобы написать «Из грязи», пришлось много месяцев исследовать предмет.

– Какой предмет?

– Грязь, ил, глину. Я училась работать с ней. Согласитесь, чтобы написать такую книгу, необходимо отлично разбираться в грязи – во всех ее проявлениях.

– Какой роман вы задумываете сейчас? – допытывались мы.

– Моя новая книга, – провозгласила мадам Романистка, – будет посвящена…чаю?.. маринованию – совершенно новая область.

– Потрясающая область, – пробормотали мы.

– И абсолютно новая. Некоторые наши авторы посвятили свое творчество бойне. В Англии прекрасно освещено производство джема. Но, насколько я помню, никто пока не обратил внимания на маринады. Надеюсь, мне удастся, – добавила Этелинда Афтерсот со свойственной ей скромностью, – создать первый цикл маринадных романов, посвященный судьбе семьи, занимающейся маринованием на протяжении четырех или пяти поколений.

– Четырех или пяти! – с энтузиазмом воскликнули мы. – Пусть лучше будет десять. А планируете ли вы написать что-то после этого?

– Несомненно, – рассмеялась Романистка. – Я всегда планирую далеко вперед. Я собираюсь заняться изучением жизни в исправительном доме.

– Изнутри? – Мы поежились.

– Конечно. Мне придется отправиться в тюрьму на два-три года.

– Но как вы туда попадете? – спросили мы, потрясенные спокойной решимостью этой хрупкой женщины.

– Я потребую этого по праву, – спокойно ответила она. – Во главе отряда пылающих энтузиазмом женщин я приду к сильным мира сего и потребую, чтобы меня заключили в тюрьму. Уверена, учитывая мои заслуги, мне не откажут.

– Безусловно, – поддержали мы.

И поднялись уходить.

Супруги-романисты тепло простились с нами. Мистер Афтерсот даже проводил нас до двери и любезно указал короткий путь через пасеку и лужайку, где паслись быки, прямо на большак.

Мы не спеша уходили прочь в сгущающихся сумерках. Решение было принято: написание романов – не для нас. В тюрьму можно попасть и другим способом.

Тем не менее вдруг наше интервью станет для кого-то подспорьем.

IX. Новое образование
(пер. А. Криволапова)

– Итак, через две недели вы отправляетесь в колледж, – сказал я Юному Дарованию на веранде летнего домика. – Вам не грустно?

– В некотором роде, – ответила девушка. – И в то же время я рада, что возвращаюсь. Нельзя все время бездельничать.

Она оторвала глаза от вязанья для Красного Креста и подалась вперед в кресле-качалке.

До чего же целеустремленные нынешние студенты, подумалось мне. В мое время нам хотелось обратно в колледж не больше, чем на галеры.

– Не спорю, – сказал я. – Но я имел в виду, что учеба в колледже, в конце концов, совсем не легкое дело. Математика или там греческий – это вам не шутка, верно? Мы, помню, в свое время считали сферическую тригонометрию сложнейшей из наук.

Она с сомнением посмотрела на меня.

– Я не выбираламатематику.

– О, понимаю, Поэтому вам не нужно ее учить. А что, в таком случае, вы выбрали?

– На ближайшие полсеместра – это шесть недель – я выбрала обществоведение.

– Э-э… а что это?

– О, это ужасно интересно. Это изучение условий.

– Условий чего?

– Всего. Возможно, я не сумею правильно объяснить. У меня есть проспект колледжа, если хотите, посмотрите там. Мы занимаемся Обществом.

– И что же вы с ним делаете?

– Анализируем его.

– Но ведь для этого нужно прочесть уйму книг!

– Нет, – сказало Юное Дарование. – В этом курсе мы не используем книги. Это лабораторная работа.

– Теперь я по-настоящему заинтригован, – сказал я. – Что вы подразумеваете под «лабораторной работой»?

– Ну… – задумчиво ответила девушка-студентка. – Видите ли, мы должны разложить Общество на составные части.

– За шесть недель?

– Некоторым девушкам хватает шести недель. А кое-кто тратит на это целый семестр – двенадцать недель.

– Чтобы детально разобраться в вопросе?

– Да. Хотя большинству хватает шести недель.

– Должно быть, нелегкая работенка. И как вы только справляетесь?

– Ну, – сказала девушка, – это же лабораторная работа. Например, мы берем универсальный магазин. Да, пожалуй, с этого мы начинаем – берем универсальный магазин.

– И что вы с ним делаете?

– Мы изучаем его как Зародыш Общества.

– Ага, – сказал я. – Зародыш Общества.

– Да-да, – кивнула девушка, довольная, что я, наконец, начал понимать. – Как зародыш. Мы проходим это на практике. Класс вместе с преподавателем отправляется в универсальный магазин.

– И затем…

– И затем они ходят по универсальному магазину и наблюдают.

– Неужели никто из класса ни разу не был в универсальном магазине?

– Конечно, были, но теперь мы приходим туда в роли Наблюдателей.

– А, понял. Вы ничего не покупаете, и потому у вас есть возможность наблюдать.

– Вовсе нет. Мы покупаем. Это часть задания. Большинство девушек покупают всякие безделушки – ведь раз уж ты в универсальном магазине, почему бы заодно не сделать покупки. Но в одновременно мы наблюдаем. А после составляем графики.

– Какие графики? – спросил я.

– Графики по работникам универсального магазина. Это чтобы показать, как мы понимаем процессы.

– И что вы обнаруживаете на графиках?

– Ну… – задумчиво произнесла она, – главное – уложить служащих в Кривую.

– Кривую? – воскликнул я. – Выпуклую или вогнутую?

– Нет-нет. Разве вы в колледже не изучали Кривые?

– Никогда.

– Ах, сегодня почти все, знаете ли, описывается Кривыми. Мы рисуем их на доске.

– А для служащих используется какая-то особая кривая?

– Э-э… суть в том, что из Кривой мы выводим Норму служащих.

– Норму?

– Ну да, Норму. Она устанавливает Базовую Форму служащего в качестве социального фактора.

– И что вы делаете с этим дальше?

– О, зная Базовую Форму, мы можем сказать, что будет делать служащий при тех или иных обстоятельствах. Во всяком случае, такова идея, как говорит мисс Тинкер, наш преподаватель по обществоведению. Она такая милая. Она составила график по женскому персоналу одного из крупнейших магазинов, где показано, какой процент в случае пожара выпрыгнет в окно, а какой воспользуется пожарным выходом.

– Замечательный курс! – воскликнул я. – У нас в колледже не было ничего подобного. Он касается только универсальных магазинов?

– Не только, – ответило Юное Дарование. – Курс на этот семестр посвящен кафе-мороженым.

– А с ними вы что делаете?

– Мы рассматриваем их как Ячейки Общества, кажется, преподаватель называла их ядрами.

– И?

– Ну, девушки ходят изучать их небольшими группами.

– И едят там мороженное?

– Им приходится это делать, чтобы все было взаправду. Но одновременно они рассматривают кафе-мороженое просто как часть общественной Протоплазмы.

– Преподаватель тоже туда ходит? – поинтересовался я.

– Конечно, с каждой группой. Профессор Тинкер никогда не отлынивает от работы.

– Бог ты мой, да вам просто не продохнуть от дел. А кроме обществоведения вы больше ничем не занимаетесь?

– Что вы! Я еще записалась на половинный курс естествознания.

– Естествознания? Чудесно! Значит, вы вплотную изучаете биологию и зоологию?

– Ну нет, никаких книжек мы не изучаем. Только полевая работа.

– Полевая работа?

– Да, полевая работа четыре раза в неделю и экскурсия каждую субботу.

– А в чем заключается полевая работа?

– Девушки выходят на прогулку и изучают все, что видят.

– Каким же образом?

– Ну, они смотрят. Возьмем, к примеру, пруд или речку. Девушки идут к ним…

– Так…

– И смотрят.

– Они что, раньше никогда так не делали?

– Делали, но теперь они рассматривают реку или озеро как Единицу Природы. Каждая девушка должна рассмотреть за курс сорок единиц. По одной за раз.

– Должно быть, это изнурительный труд, – заметил я. – А что там с экскурсиями?

– Они проходят каждую субботу. Их ведет мисс Сток, профессор амбулации. [11]11
  Амбулация – от англ. ambulation – способность передвигаться после тяжелой операции.


[Закрыть]

– И куда же вы ходите?

– О, повсюду. Бывает, даже катаемся на пароходе или на автомобилях.

– Но чем вы занимаетесь на экскурсиях?

– Полевой работой. Цель курса – боюсь, я сейчас цитирую мисс Сток, но ведь она так мила! – разложить Природу на составные части…

– Ага…

– …чтобы посмотреть на нее как на внешнюю структуру Общества и сделать из этого выводы.

– Какие же вы сделали выводы?

– Пока никаких, – рассмеялось Юное Дарование. – Я в этом семестре только начинаю полевую работу. Но, конечно же, выводы будут сделаны. Каждая девушка в конце курса делает хотя бы один вывод. Некоторые старшекурсницы делают даже по два, а то и по три вывода. Но необходимо сделать хотя бы один.

– Сильный курс, – согласился я. – Неудивительно, что вы так заняты, что, как вы верно заметили, куда лучше, нежели бить баклуши.

– Ну правда ведь! – с энтузиазмом воскликнула студентка. – Ведь ты чувствуешь, что у тебя есть цель, что ты занимаешься чем-то полезным.

– Должно быть, так, – кивнул я.

– Боже! – воскликнуло Юное Дарование. – Звонят к обеду! Пойду переоденусь.

Она упорхнула, а я обратил внимание на толстяка-студента, который отдувался после пятимильной пробежки – по его словам: лучший способ привести себя в форму для службы в армии. Студент плюхнулся на место ушедшей девушки, проводив ее взглядом.

– Мы тут беседовали об учебе, – сообщил я. – Нынче изучают уйму всяких странных предметов – обществоведение и все такое.

– Совершеннейший вздор, – фыркнул молодой человек. – Просто девушки по природе своей тянутся ко всякой чепухе.

– А что же вы? – продолжал я. – У вас-то наверняка все по-другому. Я имею в виду, было по-другому раньше, до войны. Небось, закопались в математике и филологии?

На лице симпатичного юноши промелькнуло что-то вроде румянца.

– Ну… знаете, я не подписывался на математику, – проговорил он. – В нашем колледже, знаете ли, необходимо подписаться на два главных предмета и два второстепенных.

– Ясно. И на что же вы подписались?

– Я подписался на турецкий, музыку и религию.

– Ага. – Я потер руки. – Вы, верно, стремитесь к карьере хормейстера в турецком католическом соборе?

– Нет-нет, я собираюсь стать страховым агентом, и мне казалось, эти предметы как раз кстати.

– Кстати?

– Ну да. Турецкий начинается в девять, музыка в десять, а религия в одиннадцать. Что оставляет человеку массу времени, чтобы…

– …развиваться? Мы в колледже считали, что больше всего нам помогают развиваться лекции. Хотя… турецкий, должно быть, прелюбопытнейший язык.

– Шутите? – обиделся студент. – На турецком надо было просто ответить: «я» на перекличке. Сорок ответов дают одну единицу турецкого… простите, мне пора. Нужно переодеться к обеду. Всего хорошего.

Оставшись один, я не мог не предаться размышлениям о том, как же сильно переменилось образование со времен моей молодости. Ближе к вечеру я завел разговор об образовании с тихим, скромным студентом-философом с выпускного курса. Он согласился со мной, что зубрежка и домашние задания по большей части канули в Лету.

Я бросил на него уважительный взгляд.

– Вы, похоже, работаете куда серьезнее, чем те молодые люди, с которыми мне сегодня довелось общаться. Какое же, верно, удовольствие отдохнуть пару дней. Просто побездельничать.

– Побездельничать? – раздраженно воскликнул он. – Я вовсе не бездельничаю! Я прохожу летний курс самосозерцания. Вот почему я здесь. За это мне зачтут два основных предмета.

– Ах вот как, – проговорил я по возможности мягко. – Вам зачтут…

Выпускник удалился, а я остался размышлять о чудесах нынешнего образования. И пришел к выводу, что, от греха подальше, запишу своего младшего в Таскеги-Колледж. Там пока еще учат по старинке.