Текст книги "Сумасбродные сочинения"

Автор книги: Стивен Батлер Ликок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

V. Страдания летнего гостя
(пер. А. Андреева)

Сразу хочу заявить: я сам во всем виноват. Не надо было ехать. А ведь я знал, знал всегда. Понимал, что полное безумие – отправляться в гости к чужим людям.

Однако в минуту затмения рассудок дал слабину – и вот я тут. Надежды нет, выхода нет – до первого сентября, когда должен завершиться мой визит. Или до моей смерти – и уже неважно, что будет раньше.

Я пишу эти строки там, где меня не увидит ни одна живая душа, на берегу пруда – тут принято называть его озером – на краю владений Беверли-Джонса. Шесть утра. Все спят. Примерно с час будет царить мир. Затем мисс Ларкшпор, веселая юная англичанка, прибывшая на прошлой неделе, распахнет створки окна и прокричит через лужайку: «Всем привет! Потрясающее утро!» – а юный Поппельтон откликнется швейцарским йодлем откуда-то из кустов, а Беверли-Джонс появится на веранде с большими полотенцами на шее и завопит: «Кто со мной – окунуться с утречка?» – и карусель ежедневной радости и веселья – о, небо! – завертится вновь.

Потом вся орава – в разноцветных летних пиджаках и вычурных блузках – набросится на завтрак, изображая голодных дикарей и гогоча от восторга. Подумать только: я ведь мог бы завтракать в клубе, прислонив к кофейнику утреннюю газету, в пустой комнате в городской тиши!

Повторяю: я здесь исключительно по собственной вине.

Долгие годы я придерживался правила – не ездить в гости, поскольку давным-давно усвоил, что эти визиты приносят лишь страдания. Получив открытку или телеграмму «Не хотите подскочить в Адирондаки и провести с нами уикенд?» – я писал в ответ: «Не хочу, если только Адирондаки сами куда-нибудь не отскочат», или примерно так. Если хозяин загородного дома предлагал: «Наш работник встретит вас с двуколкой в любой удобный для вас день», – он получал в ответ что-то вроде «Нет, не встретит – ни с двуколкой, ни с двустволкой, ни с капканом на медведя». Если знакомая светская дама просила в модной нынче манере: «Пожертвуйте нам время с полчетвертого двенадцатого июля до четырех четырнадцатого!» – я писал: «Мадам, забирайте весь месяц и год в придачу, только меня оставьте в покое».

В таком духе я отвечал на приглашения. Но чаще считал вполне достаточным отправить телеграмму «Работы по горло, оторваться не могу» – и брел обратно в читальню клуба, досматривать сны.

И все же приезд сюда целиком на моей совести. Началось все в злосчастную минуту душевного подъема, какие случаются, боюсь, у каждого: чувствуешь себя не таким, как всегда, а отличным малым, общительным, веселым и чутким – и окружающие тебе под стать. Подобное испытывал всякий. Некоторые говорят, что так заявляет о себе супер-эго. Другие считают – виновата выпивка. Неважно. В любом случае, именно находясь в таком состоянии, я повстречал Беверли-Джонса и принял его приглашение.

Дело было в клубе, после обеда. Мы, помнится, пили коктейли, и я диву давался – что за славный, веселый малый этот Беверли-Джонс, и как я был несправедлив к нему раньше. Сам-то я – что скрывать – становлюсь от пары коктейлей ярче и лучше, чем обычно – остроумнее, добрее, чище. И морально устойчивей. Я рассказывал анекдоты – с неподражаемым блеском, который появляется после второго коктейля. Вообще-то, я знаю всего четыре анекдота, а пятый постоянно забываю, но в минуту воодушевления мне представляется, что их не счесть.

Вот при каких обстоятельствах мы общались с Беверли-Джонсом. А пожимая мне руку на прощанье, он заявил:

– Как же мне хочется, дружище, чтоб вы подскочили в нашу летнюю резиденцию и пожертвовали нам август целиком!

А я, с чувством отвечая на рукопожатие, воскликнул:

– Дорогой друг, с превеликим удовольствием!

– Вот и славно, ей-богу! – обрадовался он. – Приезжайте на весь август – разбудите наше сонное царство!

Разбудить их! О боги! Мне – будить их!

Часа не прошло, как я уже проклинал собственную глупость и, поминая два коктейля, мысленно торопил волну сухого закона – пусть обрушится на всех нас и оставит до дна иссохшими, молчаливыми и необщительными.

Потом у меня затеплилась надежда, что Беверли-Джонс забудет. Как бы не так! Вскоре пришло письмо от его жены. Моего визита ожидают с таким нетерпением, писала она; я должен – она повторила зловещие слова мужа – разбудить их!

За какой же будильник они меня принимали!

А, ладно! Теперь-то им ясно. Буквально вчера вечером Беверли-Джонс обнаружил меня здесь, под сенью кедров на берегу пруда, и повел в дом так бережно, будто решил, что я собрался топиться. И он угадал…

Мне было бы легче справиться с этим ужасом – я имею в виду приезд сюда, – не заявись на станцию целая толпа встречающих в длиннющем многоместном экипаже; нелепого вида мужчины в разноцветных пиджаках и девицы без головных уборов подняли приветственный гвалт. «У нас совсем небольшая компания», – писала миссис Беверли-Джонс. Небольшая! О небеса – а что же тогда считать большой? Да еще оказалось, что на станцию приехала только половина гостей. Остальные, выстроившись на веранде дома, при нашем появлении принялись в шутовском приветствии махать теннисными ракетками и клюшками для гольфа.

Небольшая компания, ничего себе! Я тут уже шесть дней – и выучил имена еще не всех идиотов! Как зовут того болвана с пышными усами? А олух, который вчера готовил салат для пикника, кем приходится даме с гитарой? Братом или нет?

Одним словом, такого рода шумная встреча с самого начала действует на меня пагубно. Всегда. Толпа незнакомцев, дружно смеющихся над шутками и намеками, понятными только им, неизбежно повергает меня в неописуемую тоску. Когда миссис Беверли-Джонс писала «маленькая компания», я поверил, что компания и впрямь маленькая. Мне представлялось, как несколько унылых гостей приветствуют меня тихо и деликатно, а я, тоже тихий, но бодрый, поднимаю им настроение – без особых усилий, одним лишь своим присутствием.

С самого начала я почувствовал, что не оправдал надежд Беверли-Джонса. Он не выдал себя ни полсловом, но догадаться было несложно. Сразу после моего прибытия – до ужина оставалось время – он стал показывать свои владения. Тут я и пожалел, что вовремя не удосужился изучить, какие слова произносят, осматривая участок. Я не представлял глубины собственного невежества по этой части. Мне нетрудно правильно восхищаться металлургическим заводом, или фабрикой по производству газировки, или еще чем-нибудь величественным; но разглядывая дом, землю и деревья – уж я навидался этого добра за свою жизнь – я нем как рыба.

– Большие ворота, – показывал Беверли-Джонс, – мы поставили только в этом году.

– А, – ответил я. Почему бы и нет? И какая мне разница – поставили их в этом году или тысячу лет назад?

– У нас вышло целое сражение, – продолжал хозяин. – В конце концов остановились на песчанике.

– Да? – переспросил я. А что еще тут можно сказать? Я не понял, что за сражение случилось, и кто с кем воевал; и для меня что песчаник, что торфяник – все едино.

– Лужайку мы уложили в первый же год, как приехали, – произнес Беверли-Джонс, глядя на меня в упор. Я ответил мужественным взглядом, но не нашел оснований оспаривать его утверждение.

– Бордюр из герани, – продолжал он, – этакий эксперимент. Герань голландская.

Я пристально разглядывал герань, но не мог вымолвить ни слова. Голландская – и прекрасно, а почему нет? Эксперимент – замечательно, ради бога. Но мне нечего сказать о голландских экспериментах.

Я заметил, как мрачнеет Беверли-Джонс, водя меня по своим владениям. Увы, при всем сочувствии, помочь было нечем. Выяснилось, что в моем образовании есть существенные пробелы. Выходит, правильно смотреть и вовремя отпускать нужные реплики – целое искусство, которым я не владею. И уже не овладею – думаю я, глядя на пруд.

И как же легко это искусство выглядит в чужом исполнении! Я убедился в этом уже на второй день моего визита, когда Беверли-Джонс показывал участок юному Поппельтону; я уже упоминал его – именно он вскоре возвестит швейцарским йодлем из лавровой рощи о наступлении нового дня веселья.

Раньше мы были едва знакомы с Поппельтоном – встречались в клубе. В той обстановке он казался мне юным ослом, громогласным и болтливым, непрестанно нарушающим правило тишины. Однако следует признать: в летнем костюме и соломенной шляпе он демонстрировал способности, недоступные мне.

– Большие ворота мы поставили только в этом году, – начал Беверли-Джонс, ведя Поппельтона по участку (я неприкаянно плелся позади).

Поппельтон – у него есть своя летняя резиденция – окинул ворота критическим взглядом.

– А знаете, что бы я сделал, будь это мои ворота? – спросил он.

– Нет, – ответил Беверли-Джонс.

– Расширил бы фута на два; узковаты, они, старичок, узковаты. – Поппельтон укоризненно покачал головой.

– У нас вышло целое сражение, – сообщил хозяин. – В конце концов остановились на песчанике.

Я понял, что он использует раз и навсегда заготовленные фразы. Так нечестно. Так-то каждый сможет!

– Совершенно напрасно, – тем временем отвечал Поппельтон. – Слишком мягкий материал. Глядите, – он подобрал булыжник и начал колошматить по воротному столбу, – как легко крошится! Просто кусками. Вот, целый угол отвалился, видите!

Беверли-Джонс и не думал протестовать. Я начал понимать, что существует своего рода общность – вроде масонской – среди владельцев летних резиденций. Один показывает; второй ругает и рушит. Все просто и понятно.

Беверли-Джонс показал лужайку.

– Дерн никуда не годится, старик, – заявил Поппельтон. – Глядите: совсем рыхлый. Вот, каблуком можно дырки пробить. Смотрите: вот, вот! Мне бы ботинки покрепче, я бы всю лужайку растерзал.

– Бордюр из герани, – гнул свою линию Беверли-Джонс, – этакий эксперимент. Герань голландская.

– Но, дружище, – воскликнул Поппельтон, – вы неправильно их посадили! Побеги должны идти от солнца, а не к солнцу. Погодите-ка… – Тут он подхватил лопату, которую, видимо, оставил на месте работы садовник. – Копну парочку. Обратите внимание – как легко выходят. Ой, бедняжка сломалась! Ужасно хрупкие! Ладно, сейчас не буду возиться, но скажите садовнику, пусть пересадит как нужно – от солнца.

Беверли-Джонс показал новый сарай для лодок – Поппельтон пробил в стене дыру молотком, доказывая, что доска слишком тонкая.

– Будь это мой сарай для лодок, – сказал он, – я бы всю обшивку содрал. Лучше обить дранкой и оштукатурить.

Оказалось, Поппельтон тоже пользуется готовой схемой: объявить имущество Беверли-Джонса своим, уничтожить и вернуть уничтоженным Беверли-Джонсу. И это явно устраивало обоих! Очевидно, таков общепринятый метод развлекать гостя и развлекаться самому. Беверли-Джонс и Поппельтон общались не меньше часа и остались довольны друг другом.

А я, попытавшись применить тот же метод, потерпел неудачу.

– Знаете, что бы я сделал с той кедровой беседкой, будь она моя? – спросил я хозяина на следующий день.

– Нет, – ответил он.

– Разнес бы на куски и поджег, – сказал я.

Наверное, я говорил чересчур свирепо. Беверли-Джонс, кажется, обиделся и промолчал.

Вовсе не хочу сказать, что хозяева не стараются ради меня изо всех сил. Понимаю. Признаю. И если мне суждено встретить свой конец тут и если – давайте напрямик – мое безжизненное тело обнаружат плывущим по глади пруда, я хочу оставить письменное свидетельство. Они из кожи вон лезут.

– У нас тут Обитель свободы, – сказала мне миссис Беверли-Джонс в день моего приезда, – Чувствуйте себя как дома, делайте все, как вам угодно!

Как мне угодно! Плохо же они меня знают! Мне очень хотелось ответить: «Мадам, я достиг того возраста, когда человеческое общество за завтраком невыносимо; когда любой разговор до одиннадцати утра немыслим; когда я предпочитаю принимать пищу в покое, в крайнем случае – с тем легким оживлением, какое может привнести юмористическая газета; когда я не могу надеть нанковые штаны и пестрый пиджак, не растоптав чувства собственного достоинства; когда я уже не в состоянии бултыхнуться в воду и резвиться, как малек; когда я не могу петь ни йодлем, ни без него, и – увы – танцую еще хуже, чем в молодости; когда радость и веселье посещают меня крайне редко (разве что в варьете) и уж точно никогда в дневное время. Мадам, я не гожусь на роль летнего гостя. Если это Обитель свободы – пожалуйста, дайте, дайте мне свободу!»

Вот какую речь хотелось бы мне произнести, будь это возможно. Увы, мне остается лишь повторять ее про себя.

В самом деле, чем больше я думаю, тем яснее становится, что с моим характером нельзя быть летним гостем. Эти люди – и, подозреваю, все вообще летние люди, – стараются жить в бесконечной шутке. Все вокруг, с утра до поздней ночи, служит им источником безудержного веселья.

Впрочем, теперь я могу говорить обо всем без горечи, как о воспоминании. Недолго осталось. Да, я поднялся в столь ранний час и спустился к тихой воде, потому что дошел до точки. Ситуация обострилась до предела, пора кончать.

Беда пришла вчера вечером. Беверли-Джонс отвел меня в сторонку, пока остальные под патефон танцевали на веранде фокстрот.

– Завтра вечером мы собираемся повеселиться от души, – объявил он. – Вам наверняка придется по вкусу – больше, чем все, боюсь, что было до этого. Жена так и сказала – исключительно ради вас.

– А, – сказал я.

– Созовем всех соседей в округе; девушки, – Беверли-Джонс имел в виду жену и ее подруг, – решили устроить представление с шарадами и всякими забавами, разумеется, в основном, сплошные экспромты…

– А, – сказал я, уже понимая, к чему он клонит.

– И они хотят сделать вас конферансье – будете отпускать шуточки, объявлять номера и прочее. Я им рассказывал про тот вечер в клубе, когда вы буквально уморили нас своими забавными историями, девушки просто с ума сходят.

– С ума? – переспросил я.

– Прямо посходили с ума. Говорят, это будет гвоздь сезона.

Беверли-Джонс на прощание с чувством пожал мне руку, и мы разошлись по спальням. Он был уверен, что моя репутация будет с блеском восстановлена, и радовался за меня.

Ночью я не спал – лежал и думал о «представлении». За всю жизнь мне ни разу не доводилось выступать на публике, не считая случая, когда мне доверили вручить трость собравшемуся в Европу вице-президенту нашего клуба. И тогда я чуть ли не всю ночь репетировал речь, которая начиналась словами: «Эта трость, милостивый государь, значит гораздо больше, чем просто трость».

А теперь они хотят, чтобы я изобразил веселого конферансье перед разношерстной толпой летних гостей.

Неважно. Конец близок. Я пришел ранним утром к тихому пруду, чтобы утопиться. Меня найдут плывущим среди лилий. Возможно, кто-то поймет. Представляю, что напишут в газетах.

«Удар судьбы тем горше, что визит, запланированный на весь месяц, едва начался. Нужно ли говорить, что покойный был центром и душой приятной компании отдыхающих, собравшихся в великолепном загородном доме мистера и миссис Беверли-Джонс. Более того, в самый день трагедии ему предстояло сыграть главную роль в веселом представлении с шарадами и домашними забавами – в таких развлечениях его несомненный талант и искрометное веселье не знали себе равных».

Прочитав такое, знавшие меня лучше других сообразят, как и почему я умер. «Ему оставалось жить там еще больше трех недель, – скажут они. – Его хотели сделать конферансье на вечере шарад». Они горестно покивают. Они поймут.

Но что это? Поднимаю глаза от записей и вижу, как от дома ко мне спешит Беверли-Джонс. Одевался явно впопыхах – на нем летние брюки и халат. У Беверли-Джонса скорбный вид. Что-то стряслось. Господи, твоя воля, что-то стряслось… Катастрофа! Трагедия! Шарад не будет!

Я дописываю эти строки в скором поезде, уносящем меня в Нью-Йорк, в спокойном, уютном поезде, в пустынном вагоне-салоне, где я могу, откинувшись на спинку кожаного кресла, положить ноги на сиденье напротив, курить, молчать и наслаждаться покоем.

Деревни, фермы и летние резиденции пролетают за окном. Летите себе! И я лечу – домой, в покой и тишь большого города.

– Старик, – сказал Беверли-Джонс, мягко положив мне руку на плечо – в сущности, этот Джонс неплохой малый, – звонили по межгороду – из Нью-Йорка.

– Что случилось? – спросил я; у меня перехватило дыхание.

– Плохие новости, приятель; вчера вечером сгорел ваш офис. Боюсь, погибла большая часть документов. Робинсон – кажется, старший клерк? – изо всех сил пытался спасти хоть что-нибудь. У него сильно обожжено лицо и руки. Видимо, вам нужно ехать сейчас же.

– Да-да, – согласился я. – Немедленно.

– Понимаю. Я уже велел приготовить двуколку. Как раз успеете на семь десять. Идите.

– Хорошо, – ответил я. Только бы на лице не отразилось охватившее меня ликование! Офис сгорел! Робинсон в ожогах! Аллилуйя! Я торопливо собрал вещи и нашептал Беверли-Джонсу прощальные слова для спящей компании. В жизни не чувствовал такой радости и веселья. Беверли-Джонс явно был восхищен стойкостью духа и мужеством, с коими я воспринял несчастье. Потом он всем расскажет.

Двуколка готова! Ура! Прощайте, дружище! Ура! Такие дела. Пришлю телеграмму. Обязательно, прощайте. Гип-гип, ура! Поехали! Поезд – без опоздания. Носильщик, только два чемодана – и вот вам доллар. Ах, какие весельчаки эти негры-носильщики!

Все. Поезд мчит меня домой – и к летнему покою моего клуба.

Браво, Робинсон! Я боялся, что дело не выгорит, или что мое послание не дошло. Уже на следующий день после приезда я отправил записку с просьбой устроить несчастный случай – что угодно, лишь бы вызвать меня обратно. Я решил было, что записка затерялась, и потерял надежду. Зато теперь все в порядке, хотя Робинсон, пожалуй, погорячился.

Разумеется, нельзя допустить, чтобы Беверли-Джонс заподозрил обман. Подожгу офис, как только приеду. Но дело того стоит. И придется подпалить Робинсону лицо и руки. Но игра стоит свеч!

VI. На волю и обратно
(пер. А. Панасюк)

Все лето меня тянуло в леса, наверное, потому, что из окна моей квартиры видно, как в Центральном парке колышутся макушки деревьев. В любителе природы от вида качающихся деревьев просыпаются мысли, которых ничто, кроме колыханья деревьев, не пробуждает.

Итак, меня охватили тоска и беспокойство. Днем, за работой, я погружался в мечты. Ночью вскакивал в тревоге. Вечерами выбегал в парк и, оказавшись под сумеречной сенью дерев, воображал, будто нахожусь в лесной глуши, вдали от тягот и безумств цивилизации.

Вот это непонятое томление и привело к событиям, описанным в рассказе. Однажды ночью меня осенило. Я просто вскочил с постели с готовым планом в голове. Отброшу-ка я на месяц печали и заботы современной жизни и сделаюсь дикарем – тем, кем на самом деле задумала меня Природа. Подамся в дремучие леса, куда-нибудь в Новую Англию, сброшу с себя одежду – разумеется, кроме трико – и нырну в самую чащу, а через месяц вынырну обратно. Для опытного следопыта вроде меня это раз плюнуть. Пропитанием меня обеспечит сама Природа, расстелив передо мной скатерть-самобранку с корешками, вершками, мхами, грибами, клюквой и брюквой; журчащий ручей и тихий пруд напоят водой, а компанию мне составят чибисы, черепахи, чероки, чух-чухи, чау-чау – в общем, тысяча и один обитатель безлюдных опушек и дремучих чащоб.

По счастливой случайности осенило меня в последний день августа. Завтра сентябрь, начало отпуска. Я свободен и волен ехать, куда захочу.

Утренние сборы оказались недолгими. Верней, их почти не оказалось: взять фотоаппарат и попрощаться с друзьями – да и эти нехитрые дела я постарался закончить как можно быстрей. Не хотелось возбуждать лишний интерес к моей опасной, если не сказать безрассудной, затее. Я надеялся проститься легко и беспечно, чтобы развеять вполне естественный страх, вызванный столь дерзким поступком.

Сам я, конечно, понимал, что, несмотря на солидный опыт путешественника, подвергаюсь серьезной опасности, и все-таки почти забыл о ней, захваченный невероятным любопытством и предвкушением нового. Сможет ли человек, избалованный благами цивилизации, выжить в самом сердце дремучего леса практически голышом, не считая трико? Да или нет? И если да – то что дальше?

Последний вопрос я отогнал. На него способно ответить лишь время.

Первым делом необходимо было появиться на работе и попрощаться с начальством.

– Уезжаю на месяц в леса, – заявил я. – Практически в чем мать родила.

– Что ж! – Босс дружелюбно поднял глаза. – Удачного отдыха.

– Думаю продержаться на грибах и ягодах, – продолжал я.

– Прекрасно, – отозвался он. – Желаю успеха, старина. До свиданья.

Затем я совершенно случайно налетел на старого приятеля.

– Вот, собрался в Новую Англию, – сообщил я. – Буквально в чем мать родила.

– Нантакет? – осведомился он. – Или Ньюпорт?

– Дремучие леса! – как можно беззаботней ответил я. – На целый месяц!

– Вот как! Ну до встречи, дружище.

Перекинувшись словом с еще двумя-тремя приятелями, я невольно почувствовал легкую досаду. Что за равнодушие?

– О, в дремучий лес? В чем мать родила? Что ж, пока-пока, счастливого пути, – бормотали они.

Человек собирается рискнуть жизнью ради великого – что уж тут прибедняться! – социологического эксперимента, а никто и ухом не ведет. Вот вам еще один пример упадка нашей цивилизации, которую я решил отринуть.

По дороге на поезд я столкнулся со знакомым репортером.

– Отбываю на месяц в Новую Англию, бродить в лесах нагишом – не считая, разумеется, трико. Уверен, вашей газете не помешает пара строк о моих приключениях.

– Спасибо, старина, но мы больше не печатаем походных баек. Ничего путного из них не состряпаешь – разве что с тобой что-нибудь стрясется. Тогда конечно, с удовольствием найдем для тебя местечко.

Несколько друзей все же додумались проводить меня на вокзал, и только один из них доехал со мной до самой Новой Англии, чтобы забрать одежду, часы и прощальные записки, которые мне, возможно, захочется нацарапать перед тем, как я устремлюсь в чащу.

Ранним утром мы прибыли на станцию и двинулись в сторону леса. На опушке я снял с себя всю одежду – разумеется, кроме трико. Откопал в чемодане банку коричневой краски и вымазал руки, физиономию и трико.

– Это еще зачем? – удивился друг.

– Маскировка. Неужто не слыхал, что животные обладают защитной окраской, которая делает их невидимыми? Гусеница похожа на листок, рыбья чешуя сверкает, подобно речной воде, медведь и опоссум, карабкаясь на дерево, сливаются цветом с корой. Ну вот! – воскликнул я, закончив работу. – Теперь и меня никто не заметит.

– Ха! – только и ответил друг.

Я отдал ему чемодан и пустую банку, опустился на четвереньки – на шее закачался фотоаппарат – и побрел в заросли.

– А почему не ногами? – окликнул меня друг.

Я лишь глянул на него вполоборота и зарычал. И рычал всю дорогу, пока не углубился в лес.

Минут через десять я обнаружил, что забрался в самые дебри. На сотни миль вокруг меня простиралась чаща. Дикая, безмолвная, глухая. Ни единого звука разве что стрекотал кто-то над моей головой, то ли белка, то ли беляк, да чуть слышно кричала гагара, парящая над лесным озером.

Что ж, самое место для стоянки.

Первым делом предстояло добыть огонь. Для беспомощного городского бездельника это стало бы непосильной задачей, для опытного путешественника вроде меня нет ничего проще. Стоило лишь как следует потереть сухую веточку о заднюю ногу, и вот уже пылает яркое пламя. Через полчаса возле меня уже потрескивал костер, на котором, в выдолбленном камне, булькало аппетитное варево из грибов и трав.

Я съел все без остатка, как истинное дитя природы, не заботясь о завтрашнем дне. Растянулся под деревом на подстилке из сосновой хвои под щебет птиц, гудение сотен насекомых и резкое цоканье белки в вышине. Время от времени я и сам издавал негромкий ответный клич, как сделал бы любой странник, желая подружиться с обитателями леса. Ни за какие сокровища мира я не поменялся бы сейчас с бледным, унылым горожанином. Лежу себе, довольный и сытый, вдали от суетного мира, наслаждаясь птичьим пением.

Но даже у такого любителя Природы, как я, пора отдыха и размышлений не может длиться вечно. Время не ждет! Пора поторопиться, а то сядет солнце, и наступит, если я ничего не путаю, темнота. До заката надо построить хижину, сшить одежду, запастись орехами, да и вообще подготовиться к зиме, которая тут, в лесу, может наступить неожиданно – буквально посреди лета.

Вскочив на четвереньки, я принялся за дело. Я собирался последовать примеру бобров, которых учила строить хатки сама Природа, а также пампасских гаучо, родезийских готтентотов и других дикарей. Нужно было всего лишь выбрать подходящую купу деревьев и подгрызть их зубами так, чтобы каждое бревно свалилось прямо на место, предназначенное ему в готовой постройке. Таким образом, мы получаем стены, а следующий ряд деревьев подгрызаем так, чтобы они, упав, образовали крышу.

Я ударился в работу и уже через полчаса удовлетворенно обозрел почти готовое жилище и с новыми силами набросился на стволы, когда вдруг услышал из-под куста низкое ворчание. По-звериному опасливо я отскочил за дерево и рявкнул в ответ. В кустах зашевелилось что-то большое, по-видимому, медведь. Судя по шуму, он явно подбирался ко мне, намереваясь напасть! Яростный восторг охватил меня, трико ощетинилось от холки до пят. Я испустил предупредительный рык и оскалил зубы, перебирая задними ногами. Ну подойди, подойди! В честной схватке побеждает тот, кто бьет первым, поэтому, как только медведь высунется из кустов, я накинусь на него и откушу передние лапы – одну за другой! Уверен, этот маневр принесет мне мгновенную победу.

Кусты раздвинулись. Мелькнуло длинное бурое тело, лохматая голова, и дикая тварь выскочила наружу и припала к ближайшему стволу. Господи боже мой! Да это не медведь! Человек!

Одетый, подобно мне, в одно лишь трико и вымазанный коричневой краской. Волосы длинные, спутанные, лицо заросло двухнедельной щетиной.

Еще минуту мы, порыкивая, мерили друг друга взглядами. Потом незнакомец с недовольным возгласом встал на ноги.

– Да бросьте, – сказал он. – Поговорим по-людски.

Он подошел ко мне, с явным отвращением сел на бревно и огляделся.

– И что вы тут делаете?

– Строю хижину.

– Это я заметил, – кивнул он. – А вообще – приехали-то зачем?

– Ну как же… – начал я. – Понять, сможет ли человек прожить в лесу в одиночку, без помощи и поддержки, своими силами, и умом, и…

– Ясно, ясно, – перебил меня мрачный собеседник. – Слиться с дикой природой и жить, как пещерный человек, беззаботно, вдали от проклятий цивилизации.

– Именно так, – с возрастающим энтузиазмом подтвердил я. – Именно за этим я и приехал; пищей мне станут дикие травы и коренья, коими Природа так щедро одаривает своих детей, а питьем…

– Знаю, знаю, – опять перебил меня человек. – Питьем – вода из ручья, постелью – охапка свежей травы, а пологом – темно-лиловый небосвод, усыпанный сияющими звездами. Знаю.

– Господи! – воскликнул я. – Точь-в-точь мои мысли! Да что мысли – даже фразы! Как вы смогли все так верно угадать?

Незнакомец лишь потерянно махнул рукой.

– Угадать! – сказал он. – Знаю, потому что сам такой. Я здесь уже две недели, тоже в дикаря заигрался. Все, сыт по горло! А это вообще выбило меня из колеи.

– Что? – не понял я.

– Что, что – встреча с вами! Да будет вам известно, вы девятнадцатый за последние три дня! И все в трико, и все бегают по лесу! Ступить некуда!

– Быть не может! – ахнул я.

– Может. Куда ни глянь, везде полуголые люди, и каждый мнит себя лесным жителем. Зайдите поглубже – тут же наткнетесь на объявления:

«ГУЛЯТЬ ГОЛЫШОМ ЗАПРЕЩАЕТСЯ»

«РАЗДЕТЫМ В ЛЕСУ НЕ МЕСТО»

«ПРОСИМ ЛЮДЕЙ В ТРИКО ДЕРЖАТЬСЯ БЛИЖЕ К ШОССЕ» – ну и так далее. Видимо, вы вошли с другой стороны, а то бы заметили ларьки, которыми застроена опушки всех лесов Новой Англии. Их вывески гласят: «Трико – покупаем, продаем», «Прокат и продажа фотоаппаратов», «Лучшие цены на сброшенную одежду» и все в том же духе.

– Нет, – признался я. – Ничего такого я не заметил.

– Значит, наткнетесь на обратном пути. Что до меня – я умываю руки. Надоело. Возвращаюсь в город, чтобы выяснить, смогу ли я выжить в самом сердце цивилизации, зарабатывая на хлеб собственной головой и неумелыми руками. Эта будет посложней, чем без толку шататься по лесам. Здесь все слишком просто. Так что всем привет, я выхожу из игры.

– Минуточку! – взмолился я. – Если все, что вы говорите – правда, почему же я с самого утра никого не видел и не слышал?

– Ерунда. Наверняка все крутились вокруг вас, просто вы их не признали.

– Нет-нет, это невозможно. Я дремал под деревом и слышал лишь стрекотание белки да крик гагары вдали – ничего больше.

– Да уж конечно! Белки! Там, на дереве, сидел какой-то тип и стрекотал, пытаясь убедить остальных, что он – белка. Не сомневаюсь, что кто-то на озере точно так же прикидывался гагарой. Небось, ответили им?

– Да, – признался я. – Издал гортанный клич, как…

– Конечно-конечно. Как сделал бы любой странник, желая подружиться с обитателями леса. Вижу, вы прекрасно вызубрили роль. Итак, прощайте. Я умываю руки. И не трудитесь рычать. Мне все это уже поперек горла.

– Прощайте, – ответил я.

Он растворился в кустах. Я остался сидеть, как сидел, сбитый с толку, задумчивый, чувствуя, что меня охватывает глубокое разочарование. Так прошло несколько часов.

Вдали, на каком-то заброшенном болоте, заухала выпь.

– Выпь? – пробормотал я. – Наверняка какой-нибудь идиот, вообразивший себя птицей. К черту!

Я улегся и долго лежал, раздумывая, что же делать теперь, когда все мои мечты разбились вдребезги.

И тут до меня донеслись громкие голоса, людские голоса, резкие и энергичные, без всякого намека на звериный рык.

– Он тут! Я его вижу! – кричал кто-то.

В ту же секунду я с рычанием нырнул в кусты. Мгновенно пробудившееся звериное чутье подсказало, что охотятся именно за мной. Меня охватил звериный азарт. Трико встало дыбом от страха и ярости.

Как можно быстрее я рванулся в чащу, намереваясь забраться поглубже. Однако лес, как ни странно, начал редеть. Рыча, я припал к земле, в попытке спрятаться. Меня наполнял азарт, который испытывает каждый любитель природы при мысли о том, что его гонят, как дикого зверя, что буквально в двух шагах кто-то хочет поднять его на вилы. Восторг, с которым мало что может сравниться!

И вдруг я осознал, что преследователи окружили меня со всех сторон и сжимают кольцо.

Лес совсем поредел и стал похож на обычный парк, например, Центральный парк Нью-Йорка. Низкие мужские голоса смешивались с визгом мальчишек.

– Вот он! – верещал один из них. – Через кусты прет! Гляньте, как ломанулся!

– Что такое, что за шум? – допытывался кто-то.

– Да псих какой-то! Бегает по парку в одном белье, а копы – за ним.