Текст книги "Сумасбродные сочинения"

Автор книги: Стивен Батлер Ликок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

И тут я разглядел синие мундиры и короткие дубинки полицейских. Через несколько минут меня уже вытащили из кустов, и я очутился на газоне в одной пижаме, встрепанный и дрожащий от утренней прохлады.

К счастью, в участке решили, что лунатизм не противоречит закону, и отпустили меня, ограничившись предупреждением.

Мой отпуск по-прежнему впереди, и я по-прежнему собираюсь провести его нагишом. В Атлантик-Сити.

VII. Пещерный человек как он есть
(пер. А. Панасюк)

Думаю, мало кто, кроме меня, когда-либо видел пещерного человека, и уж тем более вел с ним личные беседы.

Знает о нем, впрочем, каждый встречный. С этим персонажем познакомили нас дешевые журналы и книжки. А ведь еще несколько лет назад о нем никто и слыхом не слыхал. Зато потом пещерный человек двинулся к нам победным маршем. Ни один современный рассказ не обходится без упоминания о нем. К примеру, отказывает героиня герою, и тот немедленно ощущает «бешеное, первобытное желание сделаться пещерным человеком – схватить ее, утащить с собой, подчинить, присвоить!» Стоит герою обнять любимую, как его охватывает «дикая страсть пещерного человека». Когда он сражается за нее с бандитом, извозчиком, альпинистом – словом, с любым представителем современного мира, им овладевает «яростный восторг схватки, восторг пещерного человека». Его бьют под ребра – он счастлив. Колотят по голове – он и не замечает, потому что в этот момент он дикарь, пещерный человек. А пещерный человек, как всем известно, боли не чувствует.

Героиня, понятно, исповедует ту же точку зрения. «Бери меня, – мурлычет она, падая в объятия героя, – о мой дикарь!». И в глазах ее, по словам автора, тоже появляется что-то дикое и пещерное, что-то от той древней женщины, которую иначе как силой не завоюешь.

Так что я, как и все остальные, прекрасно представлял себе пещерного человека – до тех пор, пока его не встретил. Рисовал себе здоровенного, дюжего громилу, в волчьей шкуре и с тяжелой дубинкой в руке. Без страха и неуверенности, свойственных нашему испорченному прогрессом обществу, он бьется до смерти, как зверь, и терпит боль без единого стона.

Что за восхитительное зрелище!

Еще мне нравилась – и я не боюсь в этом сознаться – его манера вести себя с дамами. Судя по всему, он просто хватает избранницу за шею и волочет за собой. Именно так дикари выражают любовь и восхищение. А та и довольна. Во всяком случае, в этом уверяют нас тысячи авторитетных источников. Пещерная женщина рада подобному обращению. Да и современная, как убеждают нас авторы, тоже обрадовалась бы, если бы кто-нибудь рискнул. Понимаете в чем загвоздка? Рискнул!

Буду честен – я видел множество женщин, которых мне хотелось бы перекинуть через плечо и уволочь с собой, а еще лучше, учитывая реалии современного мира, нанять курьера, чтобы тот отволок, куда надо. Я видел их в Атлантик-Сити и на Пятой авеню – да где угодно. Но подчинились бы они? Вот в чем вопрос! Повисли бы, подобно пещерным женщинам, на плече, чуть покусывая на ходу мое ухо, или наши красавицы испорчены настолько, что засудили бы меня, а заодно и курьера?

Подобные мысли удерживали от решительных действий, но, исчезая, оставляли в душе чувство восхищения, если не сказать преклонения перед пещерным человеком.

Поэтому легко понять, как я воодушевился, когда мне довелось повстречать его во плоти. Мы столкнулись совершенно случайно, на моем месте мог оказаться любой.

Я проводил отпуск в Кентукки, краю, знаменитом своими пещерами. Всем известно, что они тянутся на сотни миль, местами темные и мрачные – и тогда их зловещую тишину нарушают лишь капли воды с потолка; местами похожие на подземные замки с высокими сводами, летящими каменными арками и глубокими тихими заводями; а местами сквозь трещины на поверхности земли их освещает солнце, а пол усыпан сухим песком – в таких вполне можно жить.

Именно в них – во всяком случае, так гласят упрямые легенды – бродят последние представители пещерных людей. Одного из них я и встретил.

Я обогнал проводников и забрался довольно далеко. У меня был револьвер и электрический фонарик, хотя пробивающееся сквозь щели солнце позволяло и так все разглядеть.

Там он и сидел – громадный, закутанный в волчью шкуру.

Рядом лежала здоровенная дубина. Пещерный человек положил на колени копье и плотно обматывал его звериными жилами. Он опустил голову. Спутанные волосы свесились на глаза. Хозяин пещеры не замечал меня, пока я не подошел по песчаному полу вплотную и не кашлянул.

– Простите! – сказал я.

Пещерный человек взвился от неожиданности.

– Господи, как вы меня напугали! – Он заметно дрожал. – Разве можно так подкрадываться! Я прямо подпрыгнул! Проклятая пещерная вода… – пробормотал он себе под нос.

Я сел на камень и аккуратно спрятал за него револьвер. Не стану скрывать, что с возрастом я все более почтительно обхожусь с заряженным оружием. Мало ли что придет в голову Пещерному человеку! Осторожность, знаете ли, никогда не помешает.

Чтобы завести разговор, я приподнял дубину.

– Серьезная штука. Ох, а тяжесть-то какая!

– Тихо-тихо! – всполошился Пещерный человек и отнял у меня дубину. – Оружие – не игрушка. Опасно! Мало ли, уроните на ногу себе или мне. Осторожность, знаете ли, никогда не помешает.

С этими словами он отнес дубину в другой угол пещеры и прислонил к стене. Теперь он уже не казался таким огромным или хотя бы просто крупным. Видимо, первоначальный эффект создавала мохнатая волчья шкура. То же самое происходит, когда смотришь на здание Гранд-опера. Кроме того, я заметил, что пещера, в которой мы сидим, обставлена на манер примитивной гостиной.

– Неплохое местечко, – заметил я.

– Уютно, да? – подхватил Пещерный человек, оглядываясь. – Это все Она устроила. У Нее хороший вкус. Видите вон тот глиняный буфет? Отличная вещь! А глина какая – первый класс! Это вам не дешевый булыжник. За две мили отсюда таскали. А вон корзина, плетеная. Правда, удобная? Почти не протекает, разве что стенки, да дно немного. Тоже Она плела! Знаете как плетет? Закачаешься!

Говоря все это, он переходил от стены к стене, демонстрируя свой нехитрый скарб и напоминая жителя Гарлема, похваляющегося жильем перед гостями. К тому времени Пещерный человек окончательно съежился и казался совсем маленьким. А когда он откинул со лба длинные волосы, оказалось, что и взгляд у него уставший, измученный, как у всех нас. Какому-нибудь высшему созданию – ежели таковое существует – наши лица показались бы довольно жалкими.

Было ясно, что Пещерный человек имеет в виду свою супругу.

– И где же она? – осведомился я.

– Жена? Пошли с малышом погулять по пещерам, Вы их не встретили? Нет? Жаль, у нас замечательный мальчишка! Девятнадцатого августа будет два, а уже говорит «мама» и «папа», совсем как большой. Умнее ребенка я просто не видал – я не потому говорю, что это мой сын, я как бы со стороны. Значит, не встретили?

– Нет, – сказал я. – Не встречал.

– Понятно. Тут у нас уйма тоннелей и проходов. Наверное, повернули в другую сторону. Жена любит по утрам пройти кружок-другой, повидаться с соседками. Ох, – перебил он сам себя, – где же мои хорошие манеры? Позвольте предложить вам пещерной воды. Держите-ка вот, каменную кружку. Ваше здоровье! Где берем, говорите? Есть, есть места – она там сквозь почву фильтруется. Спиртное? Ну конечно. Думаю, что-то около пятнадцати процентов. Говорят, сочится по всему штату. Да вы устраивайтесь поудобнее, только если вдруг услышите женские шаги, суньте кружку вот за этот камень, ладно? Пробуйте берестяные сигары. Выбирайте, выбирайте – у меня их полно!

Мы с комфортом устроились на мягком песке и, привалившись спиной к валуну, попивали пещерную воду и покуривали. Как будто я снова вернулся в современный мир и пришел в гости к радушному приятелю.

– Да, – снисходительно продолжал Пещерный человек, – обычно я не против, если жена прошвырнется туда-сюда – разумеется, до наступления ночи. Женщины в наши дни без ума от всех этих новомодных течений, вот и бегают на разные собрания, а я не против, если ей интересно. Конечно, – твердо продолжал он, – как только я решу, что…

– Конечно-конечно, – подхватил я. – У нас тоже самое.

– Правда? – заинтересовался Пещерный человек. – Мне-то казалось, что Наверху все по-другому. Вы ведь оттуда, да? Я понял по шкурам, в которые вы одеты.

– А вы там бывали? – спросил, в свою очередь, я.

– Да не приведи господь! – воскликнул он. – Еще не хватало! Мне и здесь хорошо – в полутьме, в прохладе. В безопасности. – Он передернулся. – У вас, у Верхних, просто стальные нервы – ходите по самой поверхности, в любой момент может звездой по макушке шандарахнуть или еще что похуже. Бесстрашие, которого давно лишились Пещерные люди. Признаюсь честно, я здорово струхнул, когда поднял глаза – и вдруг вы.

– А раньше вы Верхних людей не видели? – спросил я.

– Почему, видел. Но не так близко. Большее, на что я отваживался, – выглянуть из пещеры и посмотреть на вас издали. Нет, разумеется, так или иначе мы узнаем про вашу жизнь. И знаете, чему завидуем больше всего? Тому, как вы, Верхние Мужчины держите в узде ваших женщин. Никаких глупостей, черт возьми! Вы, ребята, настоящие первобытные люди, у вас есть хватка, которую мы как-то утеряли.

– Да что вы, любезный, – начал было я.

Но Пещерный человек внезапно выпрямился и насторожился:

– Кружку прячьте! Быстрей, быстрей! Идет, не слышите, что ли?

К тому времени я и впрямь услыхал где-то за порогом пещеры женский голос.

– Вот что, Вилли, – говорила женщина, явно обращаясь к Пещерному ребенку, – сейчас мы идем домой и если я еще хоть раз увижу, что ты опять хулиганишь, больше никуда со мной не пойдешь, ясно?

Голос приближался. Женщина вошла в пещеру – крепкая, широкоплечая, в меховых одеждах. За руку она вела голубоглазого карапуза в кроличьей шкурке. Ему явно не помешало бы умыть мордашку.

Я сидел тихо, и Пещерная женщина явно меня не заметила, потому что тут же набросилась на супруга.

– Ах ты лодырь! Валяешься тут на песочке, дымишь в свое удовольствие…

– Но дорогая… – начал было Пещерный человек.

– Я тебе не дорогая! Ты погляди, что кругом творится! Ничего не убрано, а уже полдень на носу! Ты крокодила на огонь поставил?

– Я только хотел сказать… – попытался продолжить Пещерный человек.

– Он хотел сказать! Да я не сомневаюсь, что ты хотел сказать! Ты бы целыми днями только и говорил, если бы не я! Я тебя спрашиваю – крокодил к обеду тушится или… Господи! – Пещерная женщина наконец-то заметила меня. – Почему ты не предупредил, что у нас гости? Силы небесные! Сидит и словом не обмолвится, что человек пришел!

Она подбежала к луже на дальней стороне пещеры и начала поправлять прическу.

– Боже мой! Да я просто пугало! Вы уж простите, – обратилась она ко мне. – Я с утра старую шкуру накинула – к соседке заскочить. Знать не знала, что кто-то зайдет. Разве ж он предупредит! Боюсь, у нас и к столу-то подать нечего, кроме тушеной крокодилятины, но если вы останетесь к ужину…

Она хлопотала, как сделала бы на ее месте любая примерная жена, расставляя каменные тарелки на глиняном столе.

– Да нет, спасибо, – начал было я, но меня прервал внезапный вопль обоих пещерных родителей:

– Вилли! Где Вилли?!

– Бог мой! – кричала женщина. – Он убежал! Один! Быстрей, за ним! На него могли напасть! Он мог свалиться в воду! Быстрее, быстрее!

Они вылетели из пещеры и по темным тоннелям разнеслись их полные ужаса крики:

– Вилли! Вилли!

Буквально через секунду Пещерные люди вернулись с ревущим Вилли на руках. Его кроличья одежка насквозь промокла.

– Силы небесные! – причитала Пещерная женщина. – Прямо в воду свалился, бедняжка! Скорее, милый, закутай его в сухое! Ужас какой! Дай мне что-нибудь, его надо вытереть!

Пещерные родители метались вокруг своего чада, забыв о ссоре.

– Но послушайте, – сказал я, когда все немного успокоились, – если Вилли упал в том коридоре, по которому шел я, там воды-то всего по щиколотку.

– Ну да, – согласились они хором. – А если бы было с головой?!

Когда Вилли успокоился, Пещерные люди повторили свое приглашение остаться на ужин.

– Вы вроде бы хотели понять разницу между Пещерными людьми и людьми вашего мира, – припомнил Пещерный человек.

– Спасибо, – ответил я. – Я уже все понял.

VIII. Воображаемые интервью
(пер. А. Криволапова)

I. Интервью с европейским принцем

С любым европейским принцем, путешествующим по Америке

Получив нашу визитную карточку, принц, к нашему величайшему удивлению и удовольствию, прислал в ответ сердечную записку, в которой сообщал, что будет счастлив видеть нас немедленно. Мы были заинтригованы.

– Доставьте нас в апартаменты принца, – сказали мы мальчику-лифтеру.

Нам было приятно видеть, как он пошатнулся и ухватился за свое колесо, чтобы восстановить дыхание.

Через несколько мгновений мы уже переступали порог в апартаменты принца. Сам принц, очаровательный молодой человек лет двадцати шести – двадцати семи, поспешил встретить нас, протягивая руку в простом жесте гостеприимства. Не часто нам доводилось видеть, как кто-то передвигается с подобной простотой.

Принц, который путешествовал инкогнито как граф Флим-Флам, был одет, когда мы увидели его, в простое утреннее платье праздного джентльмена. Нам было известно, что несколько раньше он появился на завтраке в одежде унитаристского священника, под именем епископа Бонги, тогда как позже, за ленчем, в качестве изысканного комплимента нашему городу принц надел костюм профессора, преподающего идиш в Колумбийском университете.

Принц приветствовал нас с великой сердечностью, без всякой аффектации сел и взмахом руки, с неописуемым добродушием позволил нам остаться стоять.

– Итак? – поинтересовался принц.

Едва ли нам стоит упоминать, что принц, в совершенстве владеющий десятью языками, говорит по-английски столь же свободно, сколь и по-китайски. Однако в первое мгновение мы не смогли сообразить, на каком же языке он изволит изъясняться.

– Каковы ваши впечатления о Соединенных Штатах? – спросили мы, доставая записную книжку.

– Боюсь, – ответил принц с характерной для него очаровательной улыбкой, которую мы видели множество раз за время интервью, – что я едва ли могу сказать вам об этом.

Мы сразу поняли, что имеем счастье лицезреть не только воина, но и одного из опытнейших дипломатов нашего времени.

– Можем ли мы тогда поинтересоваться, – продолжили мы, исправляя очевидную оплошность, – каковы ваши впечатления, принц, об Атлантическом океане?

– Ах, – проговорил принц с той особенной характерной для него задумчивостью, которую он впоследствии продемонстрировал нам не единожды. – Ах, Атлантика!

В сотне томов нельзя было бы выразить его мысль точнее.

– Встречался ли вам лед, когда вы пересекали Атлантику? – спросили мы.

– Ах, – сказал принц. – Лед! Дайте-ка подумать.

Мы дали ему подумать.

– Лед, – повторил принц задумчиво.

Мы поняли, что лицезреем не только воина, полиглота и дипломата, но и опытного ученого, привыкшего мыслить в своих исследованиях точными категориями.

– Лед, – повторил принц. – Видел ли я лед? Нет.

Ничто не могло бы прозвучать более определенно, более законченно, чем ясное, простое и краткое «нет». Он не видел льда. Он знал, что не видел льда. Он сказал, что не видел льда. Что может быть прямее и понятнее? Мы сразу же убедились в том, что принц не видел никакого льда.

Наиизысканнейший тон, которым принц отвечал на наши вопросы, помог нам несколько расслабиться, и в конце концов мы обнаружили, что беседуем с его высочеством в самой свободной манере, без ложной стыдливости, моветонаи какой бы то ни было мальвазии.

Тем не менее мы поняли, что имеем счастье лицезреть не только опытного воина, полиглота и дипломата, но еще и собеседника высочайшего уровня.

Его высочество, обладая исключительным чувством юмора – мы снова и снова убеждались в этом во время нашей беседы, – выразил одновременно восхищение и озадаченность американскими деньгами.

– У вас очень сложная система, – сказал он. – Наша куда проще: шесть с половиной гронеров равняются одному с третью гроссгронеру или четверти нашего ригсдалера. А у вас все так запутано.

Мы осмелились продемонстрировать принцу полудолларовую монету и, чтобы объяснить ее ценность, положили рядом два двадцатипятицентовика.

– Понятно, – сказал принц, который славится выдающимися математическими способностями. – Два двадцатипятицентовика равняются одному пятидесятицентовику. Постараюсь запомнить. А пока, – добавил он, по-королевски снисходительным жестом положив деньги в карман, – я оставлю ваши монеты у себя для примера. – Мы пробормотали слова благодарности. – А теперь объясните мне, пожалуйста, про ваши пятидолларовые золотые монеты и десятидолларового «орла». [8]8
  «Орел» – старинная американская золотая десятидолларовая монета.


[Закрыть]

Мы, впрочем, решили сменить тему беседы и задали принцу пару вопросов об американских политиках. И очень быстро поняли, что хотя его высочество и впервые на нашем континенте, он быстро разобрался в наших институтах и политической жизни. Впрочем, его превышевсегошество своими ответами показал, что знает о наших политиках не меньше нас самих. На вопрос о новейших тенденциях в высших эшелонах современной политики принц задумчиво ответил, что ничего об этом не знает. На вопрос, развивается демократия или, напротив, деградирует, принц, после короткого раздумья, сообщил, что не имеет об этом ни малейшего понятия. На попытку узнать, кого из военачальников Гражданской войны в Европе считают величайшим стратегом, принц отреагировал мгновенно: «Джорджа Вашингтона».

Прежде чем закончить интервью, принц – а он, как и его прославленный отец, великолепный спортсмен, – полностью поменялся с нами ролями и принялся с энтузиазмом допытываться у нас об особенностях американской охоты на крупную дичь.

Мы рассказали ему – то, что смогли припомнить, – об охоте на сурка в местах, откуда мы родом. Принц сразу же проявил недюжинный интерес. Глаза его вспыхнули, утомленность и некоторую вялость, замеченную нами в ходе интервью, как рукой сняло. Принц засыпал нас вопросами со скоростью человека, очевидно привыкшего повелевать, а не слушать.

Как охотятся на сурка? Верхом на лошади или, возможно, на слоне? А может, на бронемашине или танкетке? Сколько требуется для сурковой охоты загонщиков? В каком количестве необходимы носильщики? Насколько велик риск, коему подвергается охотник в случае гибели одного из загонщиков? Каков процент вероятности подстрелить собственного загонщика? Сколько стоит носильщик, и так далее, и тому подобное.

На все эти вопросы мы постарались ответить максимально исчерпывающе, хотя принц, несомненно, ухватывал суть еще до того, как мы успевали открыть рот.

В заключение беседы мы рискнули испросить у его высочества автограф. Принц, который обладает, пожалуй, более изысканным чувством юмора, нежели любой другой европейский монарх, со смехом объявил, что у него нет ручки. От души рассмеявшись неподражаемой шутке, мы попросили принца оказать нам честь и воспользоваться нашей авторучкой.

– А есть ли в ней чернила? – поинтересовался принц, вызвав в нас новый пароксизм смеха.

Затем принц взял ручку и подписал нам несколько своих фотографий. Он предлагал подписать еще, но мы сочли, что семи штук с нас вполне достаточно. Мы все еще давились от смеха, вызванного остроумием принца, а его высочество продолжал подписывать фотографии, когда рядом вдруг появился конюший и прошептал ему что-то на ухо. Его высочество с неподражаемым тактом, какому можно научиться лишь при дворе, мягко повернулся и, не произнеся ни единого слова, покинул комнату.

Мы не смогли припомнить, чтобы когда-либо принц – да и любой простой человек – покидал помещение с большей учтивостью и в то же время достоинством, в которых нашел отражение истинный аристократизм, выпестованный тяжким трудом поколений. В то же время его уход создал ощущение законченности, как бы намекая на то, что все действо было тщательно спланировано, а вовсе не явилось стечением обстоятельств.

Назад принц уже не вернулся.

Как нам стало известно, вечером он появился на приеме в мэрии в костюме альпийского егеря, а позже на концерте предпочел мундир лейтенанта полиции.

Как бы то ни было, у принца осталась наша авторучка, и в каком бы костюме он ни появился в поле нашего зрения, мы обязательно попросим ее вернуть.

II. Интервью с нашим величайшим актером

точнее сказать, с любым из наших шестнадцати величайших актеров

Интервью с Великим Актером состоялось – тут следует упомянуть, что добиться встречи стоило нам немалых трудов, – в уединенности его библиотеки. Великий Актер восседал в глубоком кресле и был настолько поглощен думами, что едва ли заметил наше появление. На коленях он держал кабинетную фотографию, изображающую его самого. Взгляд Великого Актера пронзал фотографию так, словно пытался проникнуть в бездонную тайну. Мы также успели заметить прелестную, изображающую Актера фотогравюру на столе у его локтя, тогда как великолепный пастельный портрет его свешивался на шнуре с потолка. Лишь когда мы устроились напротив и достали записную книжку, Великий Актер поднял на нас глаза.

– Интервью? – вопросил он, и мы уловили в его голосе безмерную усталость. – Еще одно интервью!

Мы поклонились.

– Публичность! – пробормотал Великий Актер. – Публичность… Ну почему от нас всегда требуют публичности?

Мы и не собирались, уверили мы его, публиковать хоть слово из того…

– Э-э… что? – прервал нас Великий Актер. – Не публиковать? Не печатать? Так зачем…

Не публиковать без его разрешения, объяснили мы.

– Ах, – утомленно пробормотал он. – Мое разрешение… Да-да, я вынужден его дать. Мир требует этого от меня. Печатайте, публикуйте, что вам угодно. Я безразличен к похвалам, не забочусь о славе. Оценку мне вынесут потомки… Тем не менее, – оживился Великий Актер, – гранки попрошу доставить мне вовремя, дабы я мог внести все необходимые правки.

Мы послушно кивнули.

– А теперь, – начали мы, – позвольте нам задать несколько вопросов по поводу вашего искусства. Скажите, в каком жанре, вы полагаете, ваш гений раскрывается особенно полно, в трагедии или комедии?

– В обоих, – ответил Великий Актер.

– То есть, он не превалирует ни в одном из жанров?

– Вовсе нет. Он превалирует в обоих.

– Простите, – сказали мы, – мы не совсем ясно выразились. Проще выражаясь, мы хотели сказать, что вы, по-видимому, не считаете себя сильнее в том или ином жанре.

– Вовсе нет, – проговорил Актер, простирая руку в величественном жесте, которым мы восхищались многие годы, и одновременно тряхнул львиной головой, отбрасывая львиную гриву с львиного лба. – Вовсе нет. Я сильнее в обоих. Мой гений требует одновременно и комедии, и трагедии.

– Ах! – воскликнули мы, начиная понимать. – Из-за этого, по-видимому, вы и являете нам себя в шекспировских пьесах?

Великий Актер нахмурился.

– Я бы сказал, скорее Шекспир являет себя во мне.

– Конечно, конечно, – промямлили мы, устыдившись собственной тупости.

– Скоро я выступлю в роли Гамлета, – продолжал Великий Актер. – И смею надеяться, это будет совершенно новый Гамлет.

– Новый Гамлет? – потрясенно воскликнули мы. – Новый Гамлет! Неужели такое возможно?

– Вполне, – уверил нас Великий Актер, повернув к нам свою львиную голову. – Я посвятил годы изучению роли. Роль Гамлета на протяжении столетий толковалась совершенно ошибочно.

Мы потрясенно молчали.

– До сей поры актеры, – продолжал Великий Актер, – или скорее, я бы сказал, так называемые актеры – я имею в виду всех, кто пытался выступать на сцене до меня, – представляли Гамлета совершенно неправильно. Они представляли Гамлета одетым в черный бархат!

– Да-да, – закивали мы. – В черный бархат!

– Красиво. Да только совершенно абсурдно, – усмехнулся Великий Актер, доставая два-три массивных фолианта с книжной полки. – Вы когда-нибудь изучали елизаветинскую эпоху?

– Какую? – робко переспросили мы.

– Елизаветинскую.

Мы сохраняли молчание.

– А дошекспировскую трагедию?

Мы покачали головой.

– А если бы изучали, то знали бы, что Гамлет в черном бархате – это абсурд. Во времена Шекспира – я мог бы доказать вам это в считанные мгновенья, будь вы достаточно умны, чтобы понять, – не существовало такой вещи, как черный бархат. Просто не существовало.

– В таком случае, – спросили мы, заинтригованные, озадаченные и взволнованные, – как же выпредставляете Гамлета?

– В коричневомбархате, – проговорил Великий Актер.

– Боже правый! – воскликнули мы. – Да это же революция!

– Так и есть. И это лишь часть моей концепции. Главное: как я представляю то, что можно было бы назвать психологией Гамлета.

– Психологией, – повторили мы.

– Именно, – резюмировал Великий Актер. – Психологией. Чтобы сделать Гамлета понятнее, я хочу показать его как человека, согбенного тяжкой ношей. Его терзает Weltschmerz. [9]9
  Weltschmerz – мировая скорбь, ( нем.).


[Закрыть]Он несет на себе весь груз Zeitgeist. [10]10
  Zeitgeist – дух времени, ( нем.).


[Закрыть]В сущности, его гнетет вечное отрицание.

– Вы хотите сказать, – мы постарались произнести это по возможности бодро, – что на его голову свалилось как-то многовато всего?

– Его воля, – продолжал Великий Актер, не обращая внимания на нашу реплику, – парализована. Он пытается двигаться в одну сторону, а его бросает в другую. Он то падает в бездну, то воспаряет к облакам. Ищет опору и не находит ее.

– Изумительно! – воскликнули мы. – Но разве такая трактовка не потребует большого количества машинерии?

– Машинерия! – Великий Актер разразился львиным смехом. – Машинерия мысли! Механика силы духа! Магнетизм…

– А-а… – сказали мы. – Электричество.

– Вовсе нет! Вы не понимаете. Все зависит от моей игры. Возьмем, например, знаменитый монолог. Вы его слышали?

– Быть или не быть… – начали мы.

– Стоп! – воскликнул Великий Актер. – Подумайте! Это МОНОЛОГ. В этом ключ! Гамлет произносит его про себя. В моей интерпретации вслух не звучит ни единого слова. Все происходит в абсолютной тишине.

– Но как же вам это удается?

– Единственно с помощью мимики.

Великие небеса! Разве такое возможно? Мы всмотрелись в лицо Великого Актера и вдруг с ужасом осознали: он на это способен.

– Я выхожу к публике, вот так, – продолжал Великий Актер, – и начинаю монолог мимически. Следите за моим лицом, пожалуйста.

С этими словами Великий Актер горделиво выпрямился, скрестил руки на груди, а на лице его в эти мгновения сменяли друг друга – нет, скорее сметали! – порывы волнений, возбуждения, тщетной надежды, сомнения и отчаяния.

– Волшебно! – с придыханием проговорили мы.

– Шекспировские строки, – проговорил Великий Актер, и лицо его вновь приобрело обычное спокойное выражение, – не нужны – во всяком случае, когда на сцене я. Они не более чем сценические ремарки. И я опускаю их. Это происходит снова и снова. Возьмем, к примеру, знакомую всем сцену, где Гамлет держит в руке череп. Шекспир здесь предлагает слова: «Увы, бедный Йорик. Я знал его…»

– Да-да, – невольно перебили мы, – «…человек бесконечно остроумный…»

– Ваша интонация ужасна, – проговорил Великий Актер. – Но послушайте! В моем прочтении я вообще не использую слова. Я просто очень медленно несу череп в руке через всю сцену. Затем прислоняюсь к порталу, по-прежнему держа череп в руках, и молча взираю на него.

– Великолепно… – проговорили мы.

– Затем я очень выразительно прохожу в противоположный конец сцены и сажусь на простую деревянную скамью, где и остаюсь некоторое время, по-прежнему всматриваясь в череп.

– Потрясающе!

– Потом я отступаю в глубь сцены и ложусь на живот, все так же держа череп перед глазами. Побыв в этом положении некоторое время, я медленно ползу вперед, движениями ног и живота, успевая поведать всю грустную историю Йорика. Наконец я поворачиваюсь к публике спиной, не выпуская черепа из рук, и конвульсивными движениями спины передаю всю страстную скорбь Гамлета по утраченному другу.

– Да это не просто революция! – воскликнули мы. – Это откровение!

– И то, и другое, – кивнул Великий Актер.

– И значимость откровения в том, – продолжали мы, – что Шекспир вам практически и не нужен!

– Совершенно верно, не нужен. Я гораздо лучше справляюсь без него. Шекспир меня сковывает. То, что я пытаюсь передать, это вовсе не Шекспир, это нечто более значимое, я бы сказал – величественное. – Великий Актер взял паузу, и мы застыли в ожидании, воздев в воздух карандаш. Затем, восторженно подняв глаза, он прошептал: – Мое «Я».

Произнеся это, Великий Актер замер в неподвижности. Потрясенные, мы мягко опустились на четвереньки и тихо поползли к двери, а потом и вниз по лестнице, зажав в зубах блокнот.

III. Интервью с нашим величайшим ученым

коего можно обнаружить в лаборатории любого колледжа

Мы имели счастье интервьюировать Великого Ученого среди реторт и пробирок его физической лаборатории. Войдя, мы обнаружили, что Великий Ученый стоит к нам спиной. С характерной для него скромностью он постоял так некоторое время после нашего прихода. Даже когда Ученый наконец повернулся и заметил нас, лицо его оставалось бесстрастным.

Он словно смотрел на нас и в то же время не видел нас, если такое возможно. Ну, во всяком случае, не хотел видеть.

Мы протянули визитную карточку.

Ученый взял ее, прочел, бросил карточку в сосуд с фосфорной кислотой и, удовлетворенно кивнув, вернулся к работе.

Некоторое время мы сидели подле него. «Вот перед нами человек, – подумали мы про себя (мы всегда думаем про себя, когда на нас не обращают внимания), – а точнее, спина человека (мы сверились со справкой, которой снабдил нас редактор), революционизировавшая концепцию атомной динамики куда больше, чем спина любого другого».

Наконец Великий Ученый повернулся к нам со вздохом, в котором мы уловили утомление. Видимо, подумали мы, что-то его утомило.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался Великий Ученый.

– Профессор! – ответили мы. – Мы посетили вас, дабы удовлетворить желание наших читателей… – Великий Ученый кивнул, – …узнать новости о ваших исследованиях и открытиях (мы сверились со справкой) в области радиоактивных эманаций, которые на сегодняшний день (мы еще раз заглянули в справку) у всех на устах.

Профессор поднял руку, словно хотел ощупать нас.

– Я бы скорее сказал – гелиорадиоактивные, – негромко проговорил он.

– И мы бы скорее сказали именно так, – согласились мы.

– В конце концов, – заметил Великий Ученый, – гелий по своим свойствам весьма близок к радию. Так же обстоят дела, – задумчиво добавил он, – с тором и бором.

– Даже с бором! – радостно воскликнули мы и принялись быстро писать в блокноте, мысленно воображая заголовок: «Бор разделяет свойства тора».

– Так что же вы хотите узнать? – поинтересовался Великий Ученый.

– Профессор! – ответили мы. – Наш журнал хотел бы получить простое, ясное и доходчивое объяснение важности радия, которое поймут даже наши постоянные читатели. Нам известно, что вы более чем кто бы то ни было одарены кристальностью мышления… – Великий Ученый кивнул, – …и что вы способны выразить свою мысль в гораздо более доступной форме, чем любые два профессора, вместе взятые.