Текст книги "Радость моего общества"

Автор книги: Стив Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Через несколько мгновений их начало пощипывать, что я счел проявлением обезболивающих свойств.

Однако маслянистые гели не остаются там, куда вы их нанесли. Они растекаются. Они ползучи, словно виноградные плети, и пробираются, куда не положено. Например, в район гениталий. Мои половые органы каким-то образом вошли в контакт со щиплющей смесью, которая теперь разливалась по тонкой, будто на веках, коже мошонки, как пожар по прерии. И смыть эту дрянь было нельзя. Мыло, похоже, действовало как катализатор, заставляя адскую смесь проникать в каждую пору. Мне оставалось только лежать и ждать, пока процесс достигнет пика. И он достиг пика. Альпы. Маттерхорн. Я готов был проклясть богоматерь, но знал, что она тут ни при чем, так что проклял Брайена, который был виноват напрямую. Через сорок пять минут пульсирующее жжение унялось, но намек на ледяной ветерок, обдувающий мои гениталии, сохранялся до самого обеда. Кстати сказать, мой бутерброд с тунцом тоже был отравлен привкусом ментола, хотя я и держал его аккуратно в куске вощеной бумаги.

После обеда ко мне постучал Брайен, и я пал в кухне на колени и затаился. Я принял двойные меры предосторожности, чтобы приглашение обежать квартал с ослепительной скоростью не повторилось.

К концу второго дня моя твердая линия в отношении Брайена начала смягчаться. Я перестал думать, что он устроил это, чтобы со мной поквитаться. В конце концов, он подарил мне потрясающее чувство победы, воспоминание о котором на мгновение унимало боль в моих сухожилиях.

Только на третий день я стал выходить из своей инвалидности. Мышцы мои стали возвращаться в норму, и я пришел к выводу, что им это пошло на пользу. Да, теперь я был в отличной форме. Мой ум также обострился, ибо у меня начал складываться план, как потрясти Элизабет своим новообретенным мачизмом. Я подкараулю, когда она подъедет к "Венцу Розы", и пробегу мимо на приятной обычной скорости. Это, возможно, изгладит у нее впечатление от меня как от человека, которого стоит остерегаться. Случай представился на следующие выходные. Суббота для агента недвижимости в "Венце Розы" стала превращаться в напряженный день, и Элизабет каждый час появлялась и исчезала, проводя много времени на улице перед автомобилями потенциальных квартиросъемщиков за последней беседой о сделке. Я уже был готов в своей спортивной одежде – всё в тех же коричневых мокасинах (на этот раз с толстыми носками, чтобы не соскакивали), тех же брюках цвета хаки и той же белой рубашке – и всё это было чистое и отутюженное, за исключением туфель (хотя я об этом подумывал). Я полагал, что голову Элизабет должна вскружить не столько часть с пробежкой, сколько пролет над поребриком, в котором, я знал, и заключена магия. Я достаточно умен, чтобы понимать: Элизабет, возможно, видела, как десятки мужчин сигают через поребрик, и не влюбилась ни в одного сигавшего, – но я был уверен в следующем: когда нечто в жизни человека требует особых усилий, другие интуитивно отмечают это и ценят больше, как, скажем, в случае с ребенком, слепившим кособокую глиняную скульптуру. И сколь бы событие ни было заурядным, в нём может воплотиться недюжинная сила. Итак, я рассудил, что мой прыжок через поребрик, мое парение, мой дугообразный полет произведет на нее героический эффект и нейтрализует мои предыдущие промахи.

Только в два часа Элизабет вышла на улицу и начала разговор, который, похоже, мог продлиться достаточно долго для того, чтобы мне удалось продемонстрировать мою нововзращенную самость. Времени для отлагательств, задних мыслей и колебаний не было. Следовало действовать немедленно. Я сбежал по ступеням своей квартиры, выбежал на тротуар, срезал угол по газону и устремился в конец квартала легкими, но могучими скачками. Мое неожиданное явление заставило Элизабет и ее клиентов посмотреть в мою сторону. Мне нравился мой бег. Легкий, уверенный. Вот уж близится бордюр. Уголком глаза я проверил дорожное движение – машин не было. Я стал подбирать шаг – столь много деталей прошлонедельного триумфа всплывало в памяти! Под взглядом Элизабет я себе рисовался крылатым. Но за двадцать футов до цели я почувствовал, как что-то сжимается у меня в груди. То был знакомый признак паники. Внезапно стал бессмысленным бордюр, как и мой грядущий полет над ним. Я стремительно коллапсировал в самом себе, и бордюр словно обретал всю свою старинную зловещую силу невозможности. Однако пушечным ядром я всё еще летел вперед, а потом в точке невозвращения вдруг ударил по тормозам и застыл в мультяшном стоп-кадре – я на секунду оказался Дорожным Бегуном, а поребрик стал моим Большим каньоном. Я очутился там же, где был четыре дня назад, только теперь любовь моей жизни и ее клиенты наблюдали за мной. Даже когда я стоял там, едва удерживая равновесие, залитый позором, колеблясь над проезжей частью в попытке поймать центр тяжести, мой мозг выкачал из себя одну ясную мысль. Не идея парения освободила меня и не возбуждение от бега. Мой прыжок сделало таким возможным присутствие Брайена – человека, который столь уверенно вел меня. Брайен дал мне шанс одной ногой стать на порог обычного мира, и я уже собирался сделать шаг. Но мои условности. как оказалось, нельзя преодолеть в один день, поскольку в моем мозгу они закалились как сталь, и для того, чтобы их разбить, просто бешеного желания было мало. И вот я уже горю от стыда и надеюсь, что Элизабет не зафиксировала мою неудачу.

* * *

Давайте я вам расскажу о своем почтовом ящике. Это одна из двенадцати обшарпанных медных ячеек перед парадным входом моего дома. И это же – мой остров Эллис*: [*О с т р о в  Э л л и с – островок к югу от Манхэттена, до 1954 г. – главный центр по приему иммигрантов в США и карантинный лагерь] поскольку у меня нет ни телефона, ни компьютера, и телевизор я отсоединил, всё чуждое попадает ко мне через него. В понедельник, после моей ужасающей рисовки перед Элизабет, я сходил к почтовому ящику и забрал шесть почтовых отправлений, принес их на свой кухонный стол и начал рассортировывать в три стопки. В стопку Очень Значимых пошли два личных письма, одно – надписанное от руки. В стопку Значимых я сложил письма недостаточно личные, хоть и адресованные мне, – рекламные объявления и тому подобное, поскольку всё, на чем написано мое имя, я считаю Значимым. Третьи – письма, адресованные «жильцу» и «квартиросъемщику». Стопка Незначимых. Я подумывал о четвертой стопке, поскольку для меня «квартиросъемщик» и «жилец» – совершенно разные вещи, и я с немалыми трудностями вывел инструкцию по разделению этих понятий. Да, я жилец и квартиросъемщик в «Хризантеме», но если я выйду на улицу и, надев на себя огромную картонную коробку, расположусь на газоне, можно будет сказать, что я жилец этой коробки, но не квартиросъемщик. Так что письма «квартиросъемщику» можно посылать только на адрес моей квартиры, но письма «жильцу» можно посылать в картонные коробки, побитые автомобили, большие банки из-под краски, куда я могу засунуть ноги. Письма «жильцу», таким образом, можно с полным основанием рассматривать как Крайне Незначимые.

Два письма, пришедшие в тот день, не были бессмысленными. Первое – от "Крим-шоу" – извещало, что съемки передачи со мною закончены и благодарим за участие. Прилагалась копия отказа от претензий, который я подписал: продюсеры освобождались от всякой ответственности, а я делался ответчиком в случае любых судебных разбирательств, связанных с моим появлением на экране. Вероятно, было не слишком умно с моей стороны это подписывать, но я хотел покрасоваться на телеэкране. Плюс мне казалось, что этого требует вежливость. В письме также сообщалось, что передача будет показана в течении нескольких недель с настоящего момента и, чтобы узнать точную дату и время показа, следите за местными программами передач.

Второе письмо, глоток свежего ветра – листок, исписанный бабушкиным почерком. Я всегда откладываю чтение ее писем, из тех же соображений, что напоследок приберегаешь серединку "Орео". Бабушка живет на своей пекановой плантации в Южном Техасе (отсюда и мое второе имя – Дэниэл Пекан Кембридж). Она единственный член нашего семейства, который понимает, что мое безумие неопасно, а на работе я не могу удержаться не из лени. Певучие фразы этого письма, клянусь, бодрили меня, как тоник: "Жизнь – колючий куст, да на нем розы растут; всем сердцем мы, здесь в Техасе, желаем тебе добра; шлю тебе в этом письме бесчисленные поцелуи". И тут из конверта выскользнул чек на две тысячи пятьсот долларов. Ирония судьбы в том, что единственный человек, от которого я получаю деньги, – это единственный человек, которому я хотел бы вернуть все чеки со словами: только радость должны мы дарить друг другу. Мне было трудно написать ответ. Но я написал, поскупившись на слова любви, потому что мне они плохо даются. Я надеялся: само то, что это письмо побывало у меня в руках, его бумага, то, что оно претерпит по дороге через пять штатов, откроет ей мое сердце. Не могу объяснить, почему мне так просто рассказать вам, но ней ей, до чего помогает она мне на моем пути, что письма ее – это всё, что есть настоящего в моей жизни, и, прикасаясь к ним, я соединяюсь с миром. Если б только "Теппертоновские пироги" устроили конкурс сочинений "Самая любимая бабушка", я бы принял в нем участие, и мой пыл обеспечил бы мне легкую победу. Я бы переправил бабушке теппертоновский корпоративный журнал, где мое сочинение было бы напечатано, и она смогла бы его прочесть, зная, что оно – ода в ее честь.

Неделя состояла из взлётов и падений. Был триумф моей пробежки с Брайеном, и была неудача моего выступления перед Элизабет. Был восторг бабушкиного письма. Но вслед за ним – напоминание о моем иждивенческом статусе, когда из конверта на кухонный стол выпал чек. Однако в целом в моем положении наметились сдвиги к лучшему, и я подумал, что это подходящая неделя, чтобы отыскать сокровенный северо-западный проход к Торговому центру на Третьей улице.

Торговый центр на Третьей улице находился в самом сердце Санта-Моники, в пешеходной зоне, и там уйма полезных лавочек, товары в которых как блещут дешевизной, так и потрясают вздутыми ценами. А кроме того, имеется супермаркет "Павильон". Ограниченный выбор съестного в "Верном Средстве" давно причинял мне страдания, поскольку аптека – единственное место, куда я сумел проторить удобный маршрут. Если я умудрюсь добраться до "Павильона" – ну, это будет подобно переезду из Ирака на Гавайи. От безвкусных консервов и сухофруктов – прямиком в Райский сад. И – кофе. Боже. "Кофейное зерно", "Старбакс"! Возможно, я не похож на человека, который, сидя на веранде кафе, потягивает латтэ, а вот же. Почему? Да потому что не требуется никаких движений. Знай, сиди себе. Сиди да прихлебывай. Не представляю невроза, при котором человек не мог бы донести до рта руку с кофейной чашкой, хотя дай мне время – я сумел бы дойти и до такого. Еще мне нравится произносить слово "ява". То есть произносить его с намерением "яву" получить, а не издать приятный звук в стенах собственной квартиры.

Я уже пытался достичь "Павильона" и терпел неудачи, и я знаю почему: трусость и недостаток воли. На этот раз я решил проявить решимость, невзирая на неминуемые трудности. Мои прежние вылазки не позволяли мне пренебречь требованиями совершенства. Маршрут должен быть абсолютно логичен: никаких двойных возвращений, никаких восьмерок – и выездные дорожки должны быть строго друг против друга. Но если я настрою свои мысли на исследовательский лад – да, будут прорывы, да, будут и разочарования, – возможно, я смогу постепенно отыскать верную тропу.

Карты, разумеется, могут помочь лишь в самом общем смысле. На картах обозначены улицы, а не препятствия. Если бы только карты улиц выпускали для таких, как я. На них бы вовсе не обозначались улицы; они бы показывали высоту бордюров, расположение выездных дорожек, переходов и места, где есть салоны "Кинко". А как быть со всеми водителями, которые не могут повернуть налево? Почему для них не выпускают карт? Нет, я был вынужден искать свой путь методом проб и ошибок. Но благодаря тому, что у меня в голове уже имелся каталог противолежащих выездов и их местоположений, составленный на основе разных попыток найти другие места за много лет, я сумел составить приблизительный маршрут еще до того как пустился в путь. После некоторой корректировки, сделанной спонтанно, с третьей попытки я смог проложить дорогу до Торгового центра и три ночи подряд отправлялся в постель, осиянный колоссальной гордостью.

То, что теперь у меня в распоряжении имелась дорога до Торгового центра на Третьей улице, означало, что я чаще стал бывать на публике, поэтому пришлось составить некоторые новые правила, делающие мои вылазки за пределы квартиры более терпимыми. Например, расслабляясь в "Кофейном зерне", я проводил невидимые линии от клиента к клиенту, соединяя клетчатых с клетчатыми, однотонных с однотонными, джинсовых с джинсовыми. Как только это удавалось, мой индикатор беспокойства начинал показывать ровную линию. Меня время от времени торкали завязывавшиеся разговоры с "чуваками". Однажды, наслаждаясь кофе, я услышал как бы фоном некую мелодию. Мелодия была настолько жизнерадостная, что в кафе все превратились, в той или иной степени, в перкуссионистов. Кое-кто отстукивал ритм пальцами, кто-то притопывал ногой. Меня лично это вдохновило дуть на свой кофе на три четверти. Но самое странное во всем этом было то, что эту песню я знал. То был текущий поп-хит, но откуда его знал я? Как залетела ко мне эта мелодия, по почте? Однако она воспроизвелась, распространилась и укоренилась в моей мозговой ритм-секции. Пока играла эта песенка, я и все, кто был в "Кофейном зерне", стали одним целым. Я очутился в здесь и сейчас, зараженный популярной песенкой, которую никогда не слышал, сидя в свойской компании. И на три долгих минуты разница между мной и ими перестала существовать.

Столики и стулья "Кофейного зерна" разливались по торговому центру наподобие аллювиального выноса. Я занял место практически на самой улице, поскольку оттуда мог видеть как минимум по целому кварталу в обе стороны. Впрочем, в этом не было необходимости. Ибо происходящего в периметре этого уличного кафе хватало, чтобы развлечься на день. Люди, думал я. Это люди. Их повальное однообразие нарушалось только их индивидуальными различиями. Мои глаза скользили по окружающему, как камера слежения. Вдруг из моих грез меня вырвал годовалый младенец, проходивший под моим окном на прошлой неделе. Его крепко держала за руку всё та же черноволосая женщина, а он клонился в сторону книжного магазина, как собака, рвущаяся с поводка. В ответ на голос изнутри магазина женщина повернула к двери и отпустила руку ребенка. Мальчик пробежал несколько шагов внутрь, и я увидел, как его подняли в воздух две руки за стеклянной витриной. Всё остальное в окне было скрыто отражением улицы. Черноволосая не была матерью; это я докумекал. Черноволосая была, как я полагал, няней или подругой. Ребенок прильнул к женщине за стеклом, и когда я увидел, что из магазина, обнимая дитя, появляется Кларисса, многое из ее поведения на прошлой неделе обрело смысл.

* * *

По пути домой я мысленно составил еще один магический квадрат, но другого порядка; этот квадрат проходил у меня под заголовком «Жизнь».

БАБУШКА ФИЛИПА БРАЙЕН «КИНКО» ? «ВЕРНОЕ СРЕДСТВО» ЭЛИЗАБЕТ ЗЭНДИ КЛАРИССА

Я пробовал разные вещи, чтобы заполнить центр, но ничего не подходило; что бы я ни писал, всё как будто вываливалось. Изучив этот образ, эту схему моей жизни, я понял, что в сумме ничего не выходит.

Когда я шел домой, день был еще солнечный и яркий. Но кое-что не давало мне покоя, а именно: из моего квартала в два тридцать дня возвращался почтальон. Он никогда не бывал у нас позже десяти утра, а стало быть, в моем распорядке дня может случиться залом. Ранее, когда в отработанно беспечной манере я трусил проверить почту – боже, я, помнится, насвистывал, – ячейка моя оказалась пуста, я предположил, что не придется сортировать почту, и по глупости переменил свое расписание. Да, день завихрился, уже когда я увидел Клариссу на улице, а теперь вот еще придется сортировать почту после обеда. Иногда я просто смиряюсь перед катастрофой.

Самая любимая почта – ароматные бабушкины письма из Техаса (без чека). Самая нелюбимая – казенного вида конверты с окошечками и пятизначным индексом вместо обратного адреса. Но сегодня в богом забытые два тридцать пополудни прибыл конверт, который застрял намертво между самыми любимыми и самыми нелюбимыми. Простой белый и адресованный Ленни Бёрнсу. На передней части конверта никакого обратного адреса не значилось, и я не мог перевернуть его, пока не проанализирую все свои потенциальные реакции на какой бы то ни было адрес, напечатанный на обратной стороне. Во что я вдаваться не буду.

Имя "Ленни Бёрнс" гремело у меня в голове, будто камешек в консервной банке. Никакой Ленни Бёрнс в моем доме не жил, а на конверте был конкретно указан мой номер квартиры. Предыдущий квартиросъемщик был не Ленни Бёрнс, а мисс Роджерс, астролог с парой огромных сисек. Сами собой возникали сомнения – только ли астрологией она зарабатывает на жизнь. Однако имя "Ленни Бёрнс" было так знакомо, что я взял паузу, постукивая конвертом, как игральной картой, по столу, пока пытался припомнить соответствующее лицо. Ничего не всплывало. Наконец я перевернул конверт и увидел обратный адрес – интересно, у вас он тоже вызовет мурашки ужаса?

Теппертоновские пироги. Мама таких никогда не пекла.

Ой. Я вдруг вспомнил: Ленни Бёрнс – это псевдоним, которым я подписал второе эссе на конкурс "Самый средний американец". Его я сочинил почти автоматически, пожирая глазами Зэнди. И в мыслях не держа, что в конверте могут быть приятные новости, я также не думал, что там могут быть новости по-настоящему плохие. Письмо извещало меня, что Ленни Бёрнс является одним из пяти финалистов конкурса "Самый средний американец", наряду с Дэниэлом Пеканом Кембриджем. Который, опять-таки, я.

Итак, я настоящий и я фальшивый состязаемся друг с другом – чего ради? Да ради пяти тысяч долларов. А в состязание входит чтение финалистами вслух своих работ на торжественной церемонии в Анахайме, штат Калифорния. Это означало, что два мои различные и раздельные воплощения должны одновременно показаться в одном месте. Это все равно, что пригласить и Супремена, и Кларка Кента на именинный обед к Перри Уайту. Прочими соискателями, извещало меня письмо, были Кевин Чен, явно азиат по происхождению и, следовательно, не средний американец; Дэнни Пепелоу, судя по имени – рыжий; и Сью Дауд, которая не рисовалась мне никак. Я задумался, какие юридические последствия для меня мог иметь мой обман; я задумался, не придется ли мне вывалить перед битком набитым залом судебных заседаний , что в означенный момент я заходился в любовном угаре из-за аптекарши Зэнди, а следовательно, речь идет о преступлении страсти. Я успокоился тем, что сказал себе: если против меня и будет возбуждено дело, то лишь гражданское, а не уголовное; и: если они затевают против меня процесс – нет ничего легче, чем подавиться теппертоновским пирогом, срыгнуть мышь и начать обсуждать мировую.

На следующий день я нервничал из-за неминуемого прибытия еще одного пирожного письма – того, что адресовано мне настоящему. Это привело меня к альтернативной фиксации. Надо написать с большой буквы, поскольку Альтернативная Фиксация – методика, которую я использую, чтобы выманить себя из беспокойства. Она основана на смене предмета беспокойства. Я просто сосредотачиваюсь на том, что вызывает у меня беспокойство еще более сильное. В данном случае я решил разработать план личной встречи с Королевой Недвижимости Элизабет. В какой-то момент я написал ей письмо в жанре "разрешите представиться", которое не отослал, ибо сколько ни осторожничал, сколько ни переписывал заново, все равно можно было подумать, что я маньяк. "Я наблюдал за вами из своего окна..." "Номер вашего автомобиля с надписью РИЛТР показался мне интересным..." Я все равно выглядел чересчур наблюдательным и жутковатым. Посему я задал себе вопрос – а не слишком ли я, в самом деле, наблюдателен и жутковат, но в результате ответ вышел все-таки "нет", потому что я-то знаю своё сердце.

Пришлось признать, что мои предыдущие планы произвести впечатление дали обратный эффект. Настала пора совершить мужской поступок – встретиться с нею без обманов и предварительного обдумывания. Я решил представиться заинтересованным квартиросъемщиком, желающим переехать в квартиру с двумя спальнями, чтобы освободить место под кабинет, где я смог бы работать на пару с прославленной писательницей Сью Дауд над биографией Мао Цзэдуна. Так будет честно.

Я набрал номер, указанный на объявлении об аренде, ожидая получить и готовясь проворно исполнить инструкции, которые проведут меня по телефонному лабиринту и дадут наконец соединиться с ее голосовой почтой. Но свершилось чудо. Она ответила. Тр-др чпок, она говорила по сотовому из машины. Я объяснил ей, что я Дэниэл Кембридж (очень звучное имя, если не упоминать Пекан), что живу рядом с «Венцом Розы», и что хотел бы переехать. Пассаж насчет Мао я опустил – господи, ну ведь не идиотка же она.

Она сообщила, что у нее как раз окно между встречами – двадцать свободных минут, и она сможет встретиться со мною в десять. У меня едва хватало времени на ванну. Ну, сказал я, что ж, идет. Я могу отложить свою телефонную конференцию, сказал я. Повесил трубку и открыл душ с потрясающей меткостью. Идеальная температура одним взмахом запястья. Я вошел под него, зная, что времени в обрез, но все же испытал всегдашнее чувство, намертво связанное с утренним душем. Льющаяся горячая струйчатая вода отсылала меня во времени назад – домой, в Техас, в ранние утренние часы. Чтобы сэкономить деньги, моя мать всегда выключала на ночь отопление, благодаря чему наш дом превращался в ледяную гостиницу. Каждое зимнее утро я, заиндевевший отрок, совершал зябкий бросок из спальни в свободную ванную. Войти в наполненный паром душ – всё равно что оказаться укутанным в теплое полотенце любящей тетушкой, и теперь я иногда впадаю в неподвижность под воздействием жутковатой ностальгии в первые несколько мгновений даже быстрого споласкивания. Это чувство замедлило меня, как атом при абсолютном нуле, несмотря на то что Элизабет сейчас, возможно, летит на желтый свет, чтобы успеть со мною встретиться.

Я вытирался у окна, когда Элизабет, Королева Недвижимости, притормозила у "Венца Розы". Несколько минут она оставалась в машине и разговаривала сама с собой. Я понял, что она говорит в гарнитуру своего машинного телефона, – по крайней мере, понадеялся, что это так. Потому что одного сумасшедшего в семье вполне достаточно. Я накинул на себя кое-какую одежду, сбежал по ступенькам и перескочил через улицу по выездным дорожкам. Меня одолело впечатление, что я – английский школьник. С таким же успехом я мог быть одет в короткие штанишки и круглую шапочку. Как только Элизабет вышла из машины, я приветствовал ее сзади:

– Здрасьте вам. Меня звать Дэниэл Кембридж.

Я не нарочно подпустил в свою речь легкую деревенскую гнусавинку. И даже не знаю, почему, воспринимая себя английским школьником, я поздоровался, как обозная стряпуха. Полагаю, просто запутался, кто же я в данный момент. Впав в говорок, я теперь стремился как можно скорее из него выпасть. Поэтому в поисках собственного голоса на протяжении следующих фраз я прошел через ирландский диалект, высокий назальный английский акцент и бронксский выговор. Свой голос я обрел, но не раньше, чем Элизабет спросила меня:

– А вы откуда родом?

В ответ я выкрутился:

– О, я сын полка.

Следом за Элизабет я поднялся на один лестничный пролет. Она залезла в сумочку и вытащила оттуда устрашающих размеров связку квартирных ключей, которые гремели тамбурином. Возникла заминка – Элизабет перебирала ключи один за другим, и дверь ей удалось открыть только с шестой попытки. Внутри было три запаха. Первый – запах плесени, второй – запах мандаринов, оба исходили из вазы с гниющими фруктами, стоявшей в центре кухонного стола. Третьим был аромат Элизабет, знакомый запах сирени, который в четырех стенах закупоренной квартиры сделался весьма заметным. Амбре густело и усиливалось, как будто его нагнетал компрессор.

Элизабет смахнула испорченные фрукты в бумажный пакет и сунула его в  мусорное ведро под мойкой, не переставая расписывать достоинства номера двести четырнадцать. Она была одета в узкую льняную юбку, которая заканчивалась где-то в трех дюймах от колена, соответствующий жакет и кремовую шелковую блузку с кремовым шелковым шарфом. Элизабет врубила кондиционер на полную, отчего застойный запах усилился, и мы оба принялись чихать. Она включила встроенный кухонный телевизор, чтобы оживить интерьер, и распахнула холодильник, чтобы продемонстрировать его внушительную внутреннюю кубатуру. Цена, сказала она, тысяча семьсот в месяц – окончательная – плюс залоговый депозит.

– Это прекрасный дом, – сказала она. – Обычно они просят рекомендации, но ради вас я могу это обойти.

– Не беспокойтесь, у меня есть рекомендации, – сказал я и задумался: что я имел в виду?

Для меня то был первый случай по-настоящему повидаться с Элизабет. До этого она всегда была или слишком далеко, или чересчур близко. Теперь я мог взять ее в рамку, как портрет анфас, и рассмотреть все детали. Она была загорелой. Необязательно от солнца, догадался я. Несколько перстней с камнями, но нет обручального кольца. На шее – золотая цепочка, концы которой венчали украшенные стразами очки для чтения. Глаза – голубые. Не радужные оболочки, а веки, чуть тронутые тенями. Кожа имела оранжевый оттенок; волосы, золотистые с металлическим отливом, темнели у корней. Она была коллекцией человеческих цветов, слегка дотянутых и подправленных. Ее усилия в области самопрезентации заставили меня восхищаться ею еще больше.

Элизабет была шедевром. Она подбирала трюки красоты отовсюду; она собрала себя из всего лучшего, что могла предложить косметика. Ее избраннику завидовали бы, она стала бы его венцом. В Элизабет определенно нуждался бы создатель империи; он нуждался бы в ней, и он бы ее заслуживал. Теперь я знал, что, сколько бы ни лгал ей, правда в том, кто я и что я, выйдет наружу, но все равно – я стоял там и продолжал свои дурацкие ужимки, а она лучилась совершенством.

Она спросила, не хочется ли мне заодно посмотреть квартиру с тремя спальнями, дальше по коридору, которая только что освободилась. Должно быть, я ответил "да", потому что вдруг оказался в соседней квартире, где мне демонстрировали все шкафы и  ванные. Мебели в квартире не было, и шпильки Элизабет клацали по полу так звонко, что, казалось, меня сопровождает танцовщица фламенко. На квартиру я смотрел с томлением, ибо она была просторна, наполнена светом и свежевыкрашена. Здесь не гнили мандарины, и я сказал Элизабет, которая уже называла меня Дэниэлом, что проконсультируюсь со своим соавтором, Сью Дауд, чтобы убедиться, что размеры помещения ее не смущают и тем самым не препятствуют ее творчеству.

После ритуализированного запирания дверей обеих квартир Элизабет проводила меня вниз по лестнице на улицу. Раскрыла багажник с расстояния в сорок футов, потянулась туда и вручила мне брошюру. Она опять стояла на улице – как я много раз видел из окна. Только в этот раз она говорила всё это мне: "Очень востребованный район" и "У каждой квартиры два парковочных места в подвале". Я в этом участвовал. Участвовал в разговоре, который прежде только представлял. Хотя я проговорил с нею несколько минут, провел с нею время, постарался увидеть в ней человека, который может ошибиться, Элизабет пребывала у меня в душе недосягаемой и идеальной, а я был по-прежнему парень через дорогу, не по чину размечтавшийся.

– Я какая у вас сейчас квартира? – спросила она.

– С одной спальней. Но чувствую, становится тесновато, – сказал я.

– В этом районе?

– Да, – сказал я.

– Может быть, я ее посмотрю? Я могу производить обмены, устраивать сделки и тому подобное.

Я счастливо кивнул, показывая, что оценил ее "могу" – готовность обслужить по полной программе. Мысль об Элизабет в моей квартире привела меня в восторг; это будет маленькая проба нашей совместной жизни. Но я не желал тащить ее за собой по маршруту из безумных "восьмерок" к месту назначения, находящему всего в нескольких шагах по прямой. Она может с недоумением на меня посмотреть.

– Я могла бы заехать завтра или на следующей неделе, – сказала она.

– На следующей неделе хорошо.

– Какой у вас номер телефона?

– Я меняю его через два дня, и нового у меня пока нет. Мы могли бы договориться сейчас.

– Вы не объясните мне, как до вас добраться?

Я сказал:

– Само собой. Идете по Седьмой улице к океану... – Она принялась писать в блокноте на спиральке. – На Линкольн-авеню поворачиваете направо, на Четвертой улице налево, на Эванс – направо, и налево по Акации. Я в номере 4384.

Элизабет посмотрела на меня недоумевающе. Для мозга агента по недвижимости вычислить, что моя квартира находится прямо через дорогу, не составляло труда. Казалось абсурдом не повести ее в дом сразу же, не говоря уж о том, чтобы описывать, как добираться туда, куда можно допрыгнуть. Она не упрекнула меня, потому, я полагаю, что навидалась вещей и постраннее, и мы уговорились встретиться в следующую пятницу, сразу после визита Клариссы.

Элизабет уехала, а я притворился, что собираюсь соступить с бордюра. Моя уловка состояла в том, чтобы наклониться, будто что-то неотложное случилось с мыском моей туфли. Едва машина свернула за угол, я по своему скрепкообразному маршруту вернулся домой, проверил почту и забрал ожидаемое второе письмо от "Теппертоновских пирогов", сообщавшее – я так и знал, – что я в финале, вместе с Ленни Бёрнсом, Сью Дауд (если она сводная сестра Элизабет, то я влип), Дэнни Пепелоу и Кевином Ченом – не исключено, шпионом.

* * *

Немыслимо – Кларисса не явилась на пятничную встречу. Признаюсь, меня обдало разочарованием не только потому, что наши сеансы были краеугольным камнем моей недели, но и потому, что мне не терпелось увидеть ее в ракурсе моего нового знания. И еще кое-что помимо разочарования охватило меня – беспокойство. Если Кларисса не показалась, значит, случилось что-то серьезное; она не умела даже опаздывать. Ее обязательность подразумевала выполнение обещаний, и, я догадывался, она позвонила бы мне, будь у меня телефон. Этот час я использовал конструктивно. Я представил жизнь Клариссы в виде паззла. Отдельные фрагменты витали вокруг нее каждый день, когда я ее видел или думал о ней, и теперь головоломка включала дитя мужеска пола и черноволосую женщину, розовый «додж», отсутствие кольца на пальце, ее стопки книг и блокнотов, ее скорее подспудную, нежели явную сексуальность. Я поставил ее рядом с Элизабет, ее противоположностью. Мне виделось, что Элизабет – женщина, а Кларисса – девчонка. Но что-то не вытанцовывалось. Ребенок был у Клариссы, а Элизабет ловила мужа на блесну. Кларисса, похожая на девчонку, была занята женскими делами, а Элизабет, с виду женщина, поступала по-девчоночьи. Это за Клариссины ноги цеплялся годовалый мальчик, это ее распорядок дня определяли приходы няни и визиты к малолетним друзьям-приятелям, и это Элизабет каждый день наводила красоту, это ее распорядок дня определялся сотовым и беспроводной трубкой. В моем представлении Элизабет была вся золото и беж; Кларисса – пастель и белое. И хотя Элизабет была опытной, неглупой и самостоятельной, а Кларисса – разбросанной, неустроенной и студенткой, именно Кларисса несла всю взрослую ответственность, а Элизабет порхала первокурсницей-дебютанткой.