Текст книги "Живые тени ваянг (СИ)"
Автор книги: Стелла Странник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Да, это так! – зазвенели голоса цветов. – Мы выросли из слез Евы, когда она покидала рай... И нет цветов более печальных...
– Да нет же, мы – символ надежды и благополучия, – вступил в спор тонкий голосок откуда-то сверху. – Мы – цветы Пресвятой Девы Марии, поэтому из нас плетут венки девушкам перед их первым святым Причастием...
– Нет, лилия – символ страха и позора, особенно когда нас выжигают на левом плече грешницам! Мы – самая горькая участь! – послышался пугающий шепот со стороны входной двери.
– Не спорьте со мной, – попытался их переубедить голосок, похожий на перезвон колокольчиков. – Лилия – это символ загробной жизни. Мы растем на могилах самоубийц и всех людей, которым кто-то помог умереть... А если появляемся на могиле грешника, значит, он прощен, а грехи ему отпущены...
Цветы с плотными белоснежными лепестками, наполненными живительной влагой, и с мохнатыми от ароматной пыльцы тычинками на длинных тонких ножках закрыли лицо Катарины.
Глава 4. КАТАРИНА И СУХАРТО. ПОБЕГ
Январь 1698 года.
Она пришла в себя так же внезапно, как и потеряла сознание. Первое, что увидела – потолок из бамбуковых прутьев, даже не потолок, а внутреннюю часть крыши. Потолок, как таковой, здесь отсутствовал. Прутья казались настолько плотно сплетенными, что не оставляли никакого просвета. А может, это черная ночь висела над домом?
– Очнулась? Вот и прекрасно... – прозвучал знакомый голос, и Катарина перевела взгляд на человека, сидящего рядом с ней, на краешке кровати.
– Нет-нет, не двигайся! Полежи еще немного! – садовник Сухарто произносил слова громко и отчетливо. Или все звуки казались ей сейчас такими оглушительными?
– Где я?
– Ты в моем доме, если можно назвать так эту конуру...
– А... этот... – у Катарины не поворачивался язык произнести имя Дика.
– Я его оглушил сзади.
– А как ты попал в наш дом? – удивилась она.
– У вас что-то упало... Я услышал грохот и решил заглянуть... Показалось странным, что входная дверь не на запоре, поэтому подумал, что нужна моя помощь... Зашел, смотрю – ваза с цветами разбилась... Ты лежала на кровати, а Дик... Он навалился на тебя... Короче, я его сзади...
– Что теперь нам делать?
– Меня в любом случае утром убьют, я – раб.
– Пожалуй, меня не убьют, но в рабство загонят, это уж точно...
– Послушай меня, Катарина... И принимай решение. Я хочу бежать. И побег готовил уже давно... Есть человек, который перевезет в лодке на другой остров. Тебе оставаться в моем доме очень опасно, впрочем, как и в Батавии... А за пределами крепости еще рискованнее: ты – белая...
– Что же делать? Я не могу оставить Альберта! Он совсем плох...
– Подумай о себе! Он жалел тебя, когда проигрывал в карты?
– Подожди... А откуда ты знаешь про карты?
– Да он же так громко говорил...
"Не может быть! – подумала Катарина. – Домик Сухарто не так близко... Неужели подглядывал?" Вслух же она произнесла:
– Хорошо... Думаю, что мне нужно отсюда уехать. А смогу ли я вернуться с того острова на родину?
– Конечно! Правда, придется долго ждать корабль...
– У меня есть деньги! И – драгоценности... – Она вспомнила про жемчужное ожерелье, и к горлу подступил ком.
– Нет-нет! – прервал ее Сухарто, – сейчас не нужно так рисковать. Дик может очнуться в любую минуту... Да и здесь задерживаться тоже нежелательно. Я немного подкопил, и моих денег хватит на то, чтобы заплатить перевозчику. Если ты приняла решение, пойдем!
Она сделала попытку приподняться и вдруг увидела, что лежит в разодранной на груди ночной сорочке. Поэтому-то Сухарто и прикрыл ее какой-то накидкой.
– Мне нужно одеться...
– Вот, я захватил... – он подал ей длинное темно-бордовое бархатное платье с корсажем, надо же, то самое, в котором она приехала в Батавию, и летние закрытые туфли.
– Мое любимое! – обрадовалась она. – Но оно такое тяжелое...
Катарина с трудом натянула на себя платье – в руках и ногах оставалась слабость, а по телу бежал мелкий озноб.
Как же это она не замечала в глубине сада его домик? А впрочем, прогуливаясь среди аллей, разве можно обратить внимание на такую маленькую, почти незаметную постройку вроде шалаша?
Они вышли за ворота. Сухарто шел медленно, "прижимаясь" к темным строениям и обходя стороной дома, в которых горел хоть маленький, но огонек. В таком случае лучше перестраховаться, чем угодить в крепкие лапы военного патруля. Видимо, удача была на их стороне: никого не встретили на пути.
Вскоре послышался шум волн, набегавших на пологий берег. И она шагнула на кромку песка, ей показалось, что уже пришли. Но Сухарто произнес тихо-тихо, словно боясь заглушить рокот океана:
– Нам не сюда!
А как хотелось уже сидеть в лодке, расслабив ноги. Вот что значит не привыкла к столь длинным пешим прогулкам! Дорога до центральной площади Батавии и обратно была в несколько раз короче.
Они прошли еще примерно с полкилометра вдоль берега, но не приближаясь к нему, и когда показались деревенские хижины, Сухарто остановился и прислушался. Звенели цикады, справа шумел океан, разбиваясь о каменную скалу, а слева начинался лес из вечнозеленых раскидистых деревьев, которые на фоне темного неба казались неуклюжими великанами со сгорбленными спинами. Деревья шелестели густой листвой, усыпавшей длинные корявые ветки, словно размахивая руками и отпугивая от себя незваных гостей.
– Что-то здесь страшно, – прошептала Катарина. И как бы в подтверждение тревожного фона ночи где-то совсем рядом резко вскрикнула сова: "Ух-ху-ху-у-у-у!" Сухарто поднес ладони к губам и выкрикнул похожие звуки. Сова отозвалась.
– Идем, нас ждут. – Он подхватил ее под руку возле небольшой канавки, которую она не заметила. – Нам сюда.
Обогнув скалу, они вышли к берегу. И она увидела возле воды темную фигуру туземца. Да он был не один!
– Катарина, не пугайся, это – друзья, – шепот Сухарто немного успокоил ее.
Катарина остановилась. Как гудели ноги! Сколько же миль они прошли? Видимо, много, если время в пути показалось ей вечностью.
Над океаном занималась заря. На самом краешке горизонта из-под толщи воды начинало выползать ленивое заспанное солнце. Туземец молчал, он лишь сложил ладони лодочкой для приветствия, а потом помахал им рукой, показывая в сторону маленькой бухты.
– Он немой, – произнес Сухарто, – так что никогда не сможет рассказать, кого перевозил на лодке. Не бойся!
Она почти висела на его руке от усталости, но еще больше – от резкой перемены направления своей линии судьбы. Это случилось впервые, и потому неизвестность будущего пугала. Она чувствовала, что расстается с чем-то навсегда, и эта потеря неизбежна, против нее нет никакого средства так же, как нет средства от мурашей и ящериц.
Катарина расслабилась, когда лодка удалилась от берега. Закрыла глаза, и по щекам покатились слезы. Когда же научилась она беззвучно плакать? Ведь раньше повода для рыданий не было. Значит, проливание слез – это такой род занятий, которому не нужно учиться. А они бежали и бежали, и Катарина их не сдерживала. И вдруг пришла в голову мысль о том, что очень скоро наступит новая полоса в ее жизни, и в ней не будет места слезам. Так пусть же они и выльются все без остатка!
А потом наступила кромешная темнота – Катарина провалилась в глубокий сон, в котором не осталось места не только для слез, но даже и для мыслей о них. Тягучее кисельное облако обволакивало ее со всех сторон, затягивая, словно жестким черным корсетом.
Чья-то легкая рука легла на этот корсет:
– Катарина, просыпайся...
– Мы уже приплыли?
– Не совсем. Берег почти рядом... Видишь? Но западное побережье острова патрулируют голландские корабли с Явы, так что нам здесь причаливать опасно. Придется обогнуть остров на восток...
– А это долго?
– Нет. До темноты успеем. А тебе нужно подкрепиться, ты совсем слабая... Вот, я захватил с собой немного еды...
Она медленно разжевывала кусочки рисовой лепешки с запеченными в ней овощами, как самое изысканное яство. Если эта лепешка была бы нафарширована лапками ящериц, она и тогда бы не потеряла статус деликатеса.
Потом Катарину опять затянуло черным корсетом – ослабевший организм бросил все силы на переработку пищи. Веки сомкнулись, прикрывая глаза от яркого солнца, царствующего над Индийским океаном.
И тут увидела она фокусника, что отрезал людям головы. В черной мантии и в шляпе-котелке, он стоял на сцене и крутил тонкую тросточку, которую держал в руке. И этот фокусник смотрел только на нее – на маленькую девочку, сидящую в зале:
– Крошка, ты знаешь о том, что лилия – цветок жизни? Зачем же ты оторвала им головки?
По залу прошел шепоток. На представление пришло столько много людей, и все они повернулись и осуждающе сверлили взглядами ее, маленькую девочку.
– Мне только четыре года, – прошептала Катарина, – а тогда я была еще меньше. И не знала, что это – цветы жизни.
Перед глазами стоял тот самый случай, когда она вместе со своими подружками вырвала с соседской клумбы цветы и обломила руками стебли, разбросав их по двору. А лепестки они взяли с собой, чтобы "печь" пироги в песочнице.
– Ладно, не плачь, – сказал фокусник, увидев, что маленькая Катарина трет рукой глаза, – я ведь тоже не такой уж и добрый, видишь – отрезаю людям головы, а это еще более жестоко, чем отрывать головки цветов. Знаю, что меня скоро казнят, поэтому сообщу тебе по секрету: лилии тебя простили, они не злопамятные... Вспомни, ведь именно они тебя спасли...
Фокусник начал корчиться, словно от боли, и медленно растворяться в воздухе. Сначала исчезло его лицо, потом – руки, черная накидка и котелок, и только в последнюю очередь – тросточка. Она долго еще крутилась в воздухе, словно собиралась кого-то взгреть за все их прегрешения.
Катарина вздрогнула. "Действительно, – оглушила ее мысль, – если бы не ваза с цветами, не зашел бы в дом Сухарто". Она не могла представить, что было бы тогда с ней.
К вечеру они причалили к берегу. Перевозчики подтянули лодку в расщелину между камнями, показали знаком, что это и есть пункт назначения, и так же молча отчалили.
– Здесь такая тишина... – к Катарине вновь подбиралось чувство страха.
– Не бойся, здесь никого нет! Нам придется пройти пешком до ближайшей деревни, – Сухарто дотронулся до ее локтя, словно спрашивая разрешения подхватить под руку. Катарина не сопротивлялась. У нее не было выбора – усталость не проходила, напротив, копилась, в ее теле. Так что без поддержки своего спутника она навряд ли смогла бы идти пешком одна.
Песчаный берег закончился, и начался заросший древними деревьями лес. Но идти было не трудно – хорошо утоптанная тропа служила, наверное, людям уже не один век. Она вилась змейкой среди величественных деревьев с широкими раскидистыми ветками, между мощных стволов с толстыми, поднимающимися над землей, корнями. А совсем скоро тропа вышла на открытую местность. Небольшие холмы, заросшие густой травой, постепенно "лысели", покрывались мелкими камнями. Видимо, недалеко отсюда начинались горы.
Полная луна светила своим круглым диском как по заказу. Будто ее попросил волшебник помочь двоим беглецам.
– Ну вот, кажется, почти дошли, – сказал Сухарто. – Видишь, вон там, в небольшой низине...
Когда они приблизились к какому-то деревенскому дому, у нее снова начали склеиваться веки. Поэтому остаток ночи прошел в забытье. Запомнила она всего один момент. Когда уронила себя на легкую бамбуковую подстилку вроде коврика и уже проваливалась в тот самый липкий сон, который не успела доглядеть, Сухарто наклонился над ней и положил под голову что-то мягкое, а сверху укрыл плотной домотканной накидкой.
Утро наступило. И это казалось особенно удивительным. Было бы не так странно, если бы эта тяжелая чернота продолжалась до бесконечности – Катарина к ней уже привыкла. Утро заявило о себе петушиным криком и птичьими трелями, лаем собак и голосами людей, которые, правда, невозможно было разобрать. Она открыла глаза и увидела старуху. Та сидела на циновке в двух шагах от европейской гостьи и толкла в ступе какие-то коренья или семена, от которых исходил душистый аромат, возбуждающий аппетит. По лицу, испещренному морщинами, божьему одуванчику можно было дать лет восемьдесят, не меньше, но она оставалась стройной и энергичной – легкими движениями продолжала свою работу, лишь на мгновение бросив взгляд на гостью. Старуха что-то жевала, и, видимо, долго, потому что когда она выплюнула жвачку изо рта и улыбнулась Катарине, та не могла скрыть удивления: рот хозяйки оставался выкрашенным темно-оранжевой краской.
– Проснулась? Сейчас будем завтракать, – в хижину зашел Сухарто.
– А что это с ней? – незаметным кивком указала она на старуху.
– Не удивляйся, это местные привычки – жевать бетель[168]... Да он слабый совсем!
Старуха закончила растирать пряности и встала с циновки. И Катарине бросилось в глаза необычное одеяние хозяйки: нечто вроде юбки на ней было, как и у тех женщин, которых она видела на Яве, примерно такой же саронг, но вот кофта или подобие ее в виде шарфа напрочь отсутствовала. Обвислые полувысохшие груди смотрелись совершенно непривлекательно, но их хозяйка, казалось, этого не замечала. Она легкой походкой прошла мимо Катарины к выходу, видимо, на кухню.
– Сухарто, а где мы сейчас? Не у тебя дома?
– Вообще-то, остров, да – мой родной Бали, но до дома еще далеко, я живу на юге. А мы с тобой сейчас в деревне, у коренных жителей бали-ага[169]. Не удивляйся их поведению, они создали вокруг себя замкнутый мир и с опаской пускают в него других людей.
– У них такая религия? – спросила Катарина, подумав о том, что старуха со своей открытой грудью сильно отличается от мусульманских женщин, которых видела она на Яве.
– Здесь, на Бали, живут в основном индусы, – заметил Сухарто. – Когда на Яве свергли династию Мадшапахита, местным жителям не оставалось выбора, как только принять другую веру – ислам. Ну, а истинные индусы бежали сюда, на Бали.
– А бали-ага?
– Они и этой веры не приняли, у них свои духи[170]...
В комнату заглянула старуха и что-то сказала Сухарто.
– Пойдем, Катарина, – прервал он свой рассказ, – нас приглашают на завтрак.
Во дворе, под навесом, горел очаг, отдаленно напоминающий печку. Старуха сняла с огня котелок с кипящей похлебкой и разлила ее в небольшие глиняные чашки. Бульон испускал тот самый аромат специй, что был и в комнате. На столе уже лежали на пальмовых листьях, служивших тарелками, брикетики теплого риса и соевого фермента, горки тушеных овощей, посыпанных жареным арахисом и тертым имбирем.
Из другой пристройки к дому вышли две совсем юных девушки, одетые только в саронги, с открытой грудью. Они сложили руки лодочкой для приветствия и поставили на стол плоды кокоса с уже отсеченными верхушками, похожие на темно-желтые глиняные горшки.
Завтрак ей понравился, еда была свежей и совершенно не жирной. "Может, такая древняя бабуля потому и полна энергии, что не ест мяса?" – подумала Катарина.
Девушки отошли от стола и уселись на бамбуковых ковриках на веранде, где стояли корзины с фруктами. Одна из них взяла нож и начала чистить крупный плод манго.
– Как она странно держит нож! – воскликнула Катарина.
– Да, балийские женщины чистят овощи и фрукты совсем не так, как вы, – заметил Сухарто. – Европейки делают движения к себе, а наши – от себя.
– Да так же совсем неудобно!
– Кто как привык... Видимо, у наших женщин не принято лезвие ножа направлять на себя... Это же опасно.
– Сухарто, а кто тебе эти люди? Родственники?
– Нет, это бабушка моего друга, он живет недалеко от меня, в Бадунге... Кстати, Катарина, а не хочешь узнать о своем будущем у духов бали-ага? Бабушка Нирмала[171] с ними общается!
– Правда? Конечно, хочу!
Сухарто что-то сказал старухе, и та кивнула в знак согласия.
– Мы можем сейчас же пойти с ней, это здесь недалеко.
Завтрак подходил к концу. Силы, наконец-то, стали восстанавливаться, и Катарина чувствовала себя уже гораздо лучше.
Это дерево с толстенным стволом, а точнее, с несколькими стволами, увидела она еще издалека. Оно сильно отличалось от других не только по размеру. Была в нем какая-то пугающая сила: казалось, что это вовсе не дерево, а монстр в его облике вылез из-под земли и стоит, поджидает одиноких путников, чтобы обхватить их крепкими ветвями и задушить. Пока стоял этот монстр на одном месте, позеленели и обросли листьями его руки, вырос на спине и тоже покрылся зеленью горб, и колышется он сейчас под ветром, словно широкая крона дерева. А там, под монстром, лежит что-то. Наверное, это тела заблудившихся путников – ну не из сухих же листьев такая высокая гора?
Чем ближе они подходили к дереву, тем сильнее ощущала она чувство тревоги. А когда уже можно было и разглядеть "пирамиду", даже остановилась:
– Нет, я не пойду, это чудище и нас съест...
Сухарто и бабушка Нирмала переглянулись.
– Катарина, ты уж извини... И почему я не предупредил тебя? Не бойся, это обычное дерево, вернее, не совсем обычное, а священное. А под ним – останки умерших людей. Никто их не убивал, понимаешь? Они ушли из жизни своей смертью... Их так похоронили.
– Хоронят не так. Или в землю закапывают, или – сжигают на огне...
– Ты знаешь об этих способах захоронения. А есть еще и такой. Тела оставляют под священным деревом, и они лежат там целую вечность, а души гуляют там, где хотят. Вот такая у этих людей традиция.
– А запах? Это ж какое зловоние будет, если складывать трупы, как поленья?
– Подойдем поближе и убедишься, что никакого запаха здесь нет. Странно это, конечно... Но так ведь оно и есть. Все дело в магических силах дерева...
Когда они подошли совсем близко, Катарина смогла уже разглядеть оголенные, высохшие и чуть позеленевшие от времени, а еще больше – от тропических дождей, черепа и кости людей. Картина открывалась взору не самая радостная, впрочем, и на обычном кладбище нет причин для веселья.
Они стояли под кроной векового дерева и слушали, как зеленые сочные листья что-то нашептывают на ветру. Бабушка Нирмала присела на толстый корень, он выглядывал из-под земли и походил на два человеческих тела, перекрученных узлом, закрыла глаза и протянула руки к ветвям. Что-то блеснуло в ее правой руке, видимо, это был магический предмет, с помощью которого она могла разговаривать с духами.
Ветер подул сильнее. И со стороны гор, будто именно там и находился город мертвых. Несколько листочков с дерева взлетели вверх и закружились в воздухе, а один из них упал к ногам Катарины. Она подняла его и держала в руке, не зная, что делать дальше: выбросить или же сохранить на память.
Бабушка начала говорить напряженным голосом, с нотками волнения, и даже – тревоги.
– Сухарто, что она сказала?
– Духи говорят, что недолго нам быть вместе, – произнес он тоже тревожно, и – вполголоса, видимо, для него эти слова стали неожиданностью, – и что нас разлучит смерть... Но если попросим своих богов, то через триста лет сможем снова встретиться...
"Что сочиняет старая? – начала нервничать Катарина, не высказывая пока свои мысли вслух. – Как это "недолго быть вместе"? Мы разве "вместе"? Видимо, совсем потеряла рассудок от общения с духами, если говорит о таком промежутке времени – триста лет... Это кто ж живет столько?"
– Нужно обязательно попросить богов, – продолжал переводить "прорицательницу" Сухарто. – Потому что на наших потомков ляжет проклятие, которое снимется только через три столетия... А пока есть время, мы можем любить друг друга и быть счастливыми.
Бабушка Нирмала открыла глаза и произнесла уже ровным, спокойным тоном:
– Пойдемте домой. Я проведала всех, кого смогла...
У Катарины на душе оставалась тревога. И странное чувство неудовлетворенности. Будто попросила она сладкого, а дали – кислый лимон. Нет, совсем не это хотела услышать. А что? Что тогда? Не ответив на этот вопрос, она поняла, что сама не знает, чего же хочет...
Сухарто немного погрустнел. Он задумчиво посмотрел на свою спутницу и с удивлением заметил в ней нечто новое, какие-то очень важные, хотя почти незаметные на первый взгляд детали. Без них бы и не было единого образа такой решительной и в то время очень боязливой, такой твердой и в то же время легко ранимой девушки из далекой, почти легендарной страны. Из страны – завоевательницы.
Их взгляды встретились, и ее обожгло странным огнем. Совсем не горячим, а мягким и трепетным. Она смутилась и отвела глаза.
Оба они молчали, думая каждый о своем, а уже в доме Сухарто первым начал разговор:
– Катарина, ты думала о своем будущем? Что ты хочешь? О чем мечтаешь?
– Я хотела бы поехать домой.
– Допустим, мы дождемся корабль, а он может быть и через год... И чем ты будешь заниматься в Амстердаме? Жить в родительском доме? А как твоя мама отнесется к известию о том, что ты сбежала от мужа? Она ведь считает его порядочным человеком, если дала согласие на брак и отпустила тебя на край света... Поверит ли она тебе?
Катарина потупила взгляд. Действительно, сложно представить дальнейшую жизнь в Голландии. Кто она? И не девушка, и не вдова. Мужняя жена – без мужа?
– Я вот подумал над словами бабушки Нирмалы... Может быть, тебе лучше остаться на Бали?
– В каком качестве?
– В качестве моей жены.
Она скептически усмехнулась:
– И долго ты думал над этим предложением?
– Я вообще не думал, это мне сейчас пришла в голову такая мысль...
– А я раньше считала, что для брака нужна любовь. Об этом все знают, даже дети.
– Я тоже раньше так считал. А сейчас – по-другому. Вот... доберемся до моего дома. Что скажем маме? Это – Катарина, она просто сопровождает меня... Нет, я ее сопровождаю... И куда? В Амстердам! А мама нам поверит...
– Сухарто, ты очень неплохой парень, но я ведь тебя не люблю...
Он замолчал, и она не стала продолжать разговор. Оба думали. Если бы мысли были цветными, и если бы их было видно, наверное, вся комната была бы разрисована кудрявыми разноцветными облаками или волнами-колечками. Мыслей было так много, и они прыгали туда-сюда, кружились на месте, потом стремительно разбегались и вновь встречались, загибаясь в новые и новые кудряшки.
– Хорошо, – сказал он, – сегодня не будем принимать решений. Но вот о чем я подумал: нам надо двигаться на юг острова, чтобы добраться до Бадунга. А если потом нужно будет вернуться назад?
– Для чего – назад? – испуганно вскрикнула она, словно назад – это в Батавию, где остался Альберт.
– Если мы захотим попросить что-нибудь у богов...
– У вас же есть храмы, разве там нельзя попросить?
– Конечно, можно. Можно даже и без храма, мысленно обратиться к богам, и они тебя услышат.
– Вот видишь...
– Но если вопрос очень серьезный, то нужно к ним идти. И если мы соберемся это сделать, придется идти опять сюда.
– А что, боги живут где-то здесь?
– Вот именно! Недалеко отсюда – Великий Гунунг Агунг.
– А это кто такой?
– Не "кто", а "что"! Это гора, точнее, не просто гора... Это мировая гора, которая соединяет подземный и небесный миры. Вот на ней и живут боги...
И вновь наступила пауза. И только вились разноцветные колечки над их головами...
Часть четвертая. НИТИ ДЛЯ ПОЛОТНА ПРОШЛОГО, ИЛИ О ТОМ, КАК ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ УЗЕЛ
Глава 1. ТАИНСТВЕННЫЕ АМУЛЕТЫ
Декабрь 2013 года.
Хлопнула входная дверь, значит, Стас действительно ушел.
– Катюша, ты как-то так резко с ним... – Георгий Дмитриевич, наконец-то, выдавил из себя эти слова, хотя по добродушному тону его голоса было понятно, что он поддерживает решение дочери. Чем-то не нравился ему Стас, и все. С одной стороны, парень имеет множество достоинств: и внешностью удался, и образованностью, да и профессия у него достаточно престижная, а семья – так об этом вообще разговора нет... А вот с другой... Но нет в нем... чего? Чего же нет? Может, душевного расположения к людям? Или простой человечности? Ведь существует же такое качество.
– Папа, я и сама не знаю, что это на меня нашло...
– Ладно, это ты перегрузила себя информацией, вот и заклинило мозги. Ну что, спать пойдем или еще посидим немного? – Георгий Дмитриевич сделал такое сильное ударение на слове "посидим", что дураку было понятно, он и не собирается выпускать из кабинета ни Катю, ни Буди. Видимо, не все еще "экспонаты" показал.
– Да нет, папа, еще не поздно...
– У меня, Катюша, есть для тебя новость. Только сегодня узнал об этом, да все не доходит черед сказать. – Он посмотрел в сторону Буди, который как раз заканчивал изучение коллекции монет. – От нашего гостя секретов нет, ведь мы знаем почти всю его родословную. А вот что я узнал о нашей родословной...
– Папа, так ты и этим занимался?
– Дочка, не сам... Я обратился с такой просьбой к профессору Кардапольцеву, ты же знаешь его. И вот сегодня он предоставил мне некоторые факты...
– Ну же, папка, не тяни, раз заинтриговал – давай выкладывай!
– Оказывается, один из моих предков был кораблестроителем, это еще во времена Петра Великого. С чего же начать? – Георгий Дмитриевич явно разволновался. – Ладно, начну с того, что известно. О внуке этого кораблестроителя. Так вот, он служил в военном флоте, в офицерском звании. И только благодаря тому, что корабль затонул... Тьфу, ты... Что-то я совсем заговорился, если благодарю за то, что корабль затонул...
– А говоришь, скоро защита у тебя... – подколола Катя.
– Да ладно, Катя, это все мелочи... Слушайте дальше. В конце ноября тысяча восемьсот шестьдесят первого года вышел из Ост-Индской Батавии русский клипер "Опричник". Незадолго до этого на корабле сменился офицерский состав, а нижние чины были набраны из других экипажей: с корвета "Воевода" и клиперов "Наездник" и "Разведчик". То ли это повлияло, то ли попало судно в штормовую волну, но только не вернулся этот клипер на родину...
– И кто же там был, если ты рассказываешь об этом судне? – Катя горела нетерпением узнать самое главное.
– А был там офицер Павел Блэнк, русский моряк с... нерусской фамилией.
– Папа, ты хочешь сказать, что этот человек был нашим пра-пра-пра?..
– Сначала – об "Опричнике". Данные о нем было собрать совсем просто. Многое сохранилось в архивах именно благодаря тому, что клипер затонул. В честь него в Кронштадте перед входом в летнее помещение Морского собрания установлен памятник – монумент русским военным морякам. И на большой медной мемориальной табличке стоит надпись: "В память погибшим в декабре 1861 года в Индийском океане на клипере "Опричник" Командир Капит. Лейт. Петр Селиванов".
– Это интересный документальный факт, – вступил в разговор Буди. – И на корабле действительно находился Павел Блэнк?
– Вот именно!
– А как можно доказать, что этот Блэнк имеет отношение к вашим предкам? Ведь вы еще и говорите сейчас о Кронштадте, а не о Санкт-Петербурге, где, видимо, и жили ваши пра-пра-пра?
– Кронштадт, действительно, город-порт, но он построен Петром Первым здесь, рядом – на острове Котлине в Финском заливе. А сейчас, кстати, соединен с Питером не только кольцевой дорогой... Он является частью объекта "Исторический центр Санкт-Петербурга и связанные с ним комплексы памятников". То есть, почти единое целое. Ну, а тогда... Думаю, что очень вероятно, и даже – естественно, если питерский житель Павел Блэнк служил в военном флоте в близлежащем городе-порту.
– Хорошо, – Буди явно заинтересовался темой разговора, – а как можно узнать, что именно этот человек ваш предок?
– Есть письмо жене Ольге, в котором он написал: "Если родится сын, назови его в честь Петра Великого". То есть, здесь он говорит о том, что Ольга ждала ребенка, а значит, после смерти Павла его род не умер, он продолжился. Второе, и самое главное: Павел дал ей наказ беречь крест заморский, который носила мама его деда, голландка...
– Что? – Катя вскинула брови. – Так вот откуда наша фамилия пошла!
– А что за крест? – удивился Буди.
– Крест, который мне оставил мой дед, а ему – его дед... Вот он! – Георгий Дмитриевич выдвинул ящик стола и достал небольшую шкатулку. Он с таким торжественным видом открывал ее крышку, словно там хранились несметные богатства!
– Да это же – свастика! – воскликнула Катя. – И она всегда была у тебя, я знаю... А почему ты раньше не говорил о том, что она так важна?
– Я говорил вам! Помните, когда доставал монеты, сказал "и еще кое-что есть". Но тогда я не знал о значимости этой вещички. Да, предполагал, что отнюдь не простая безделица, если дед сохранил, но не настолько... Я же говорю, только сегодня услышал про Павла Блэнка!
– Дайте, я посмотрю, – Буди потянулся к шкатулке, не скрывая чрезвычайного удивления.
Он взял этот предмет и стал внимательно его рассматривать, даже провел пальцами по загнутым на кресте кончикам. Серебряный крест был высотой с мизинец. Гладкий с одной стороны и шероховатый с другой, он, ко всему прочему, был еще и инкрустирован мелкими белыми, точнее, матовыми, камешками. Несомненно, ручная работа, причем, очень древняя.
– Это индуистская свастика, – уверенно сказал Буди. – У нас этот символ говорит о вечной сменяемости жизни, когда душа принимает новые тела, и в круговороте сансары человек рождается, умирает, и снова рождается...
– Если так рассуждать, можно отнести этот символ ко многим народам мира: и к индийцам, и к корейцам, и к китайцам... Да и к русским... – Георгий Дмитриевич переложил крест на свою ладонь. – Я тоже мог бы сказать применительно к своему народу, что у нас это символ солнца и счастья. А доказательство – слово "свастика" перекликается со словом "свет". А в Скандинавии сказали бы, что это их символ верховного бога Одина. И греки бы тоже сказали свое слово...
– Я не о том, – выдохнул Буди. – Не о свастике вообще, а именно об этой.
– Об этой? – Георгий Дмитриевич чуть не уронил крест на пол. – А в ней есть что-то особое?
– Этот амулет очень похож на мой. – Буди достал из портмоне свой крест. – Вот, посмотрите...
– Да нет, он совсем другой, – уверенно заявила Катя. – На нашем концы загибаются влево, а на твоем, Буди – вправо. Да твой и более старый...
– А я думаю, что их изготовили примерно в одно время. Конечно, ваш крест больше лежал как музейная редкость и потому не такой потертый, а мой всегда был с кем-то – со мной, с отцом, с дедом... Я даже не об этом. Мне кажется, что оба эти креста принадлежали древней династии Менгви на Бали, к которой отношусь и я. У нас раньше изготавливали вот такие парные амулеты: с правым загибом кончиков, как у меня – для мужчин, и с левым загибом, как у вас – для женщин...
– Ну, Буди, ты и загнул, – Катя была с ним совершенно не согласна.
– Почему же? – не сдавался Буди. – Мы можем это проверить, например... сделать экспертизу...
– Хм-м-м, – Георгию Дмитриевичу, однако, понравилась эта идея, потому как он хмыкнул очень даже одобрительно. – А давайте и проверим, что это за амулеты... Надо только подумать, где найти эксперта.
