Текст книги "Искатель. 2001. Выпуск №5"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Джек Ричи,Чарльз Уиллфорд,Деймон Найт,Захар Дичаров,Журнал «Искатель»,Андрей Шаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
– Не поймали? – спросил Рябинин, зная, что второй месяц РУВД ищет рецидивиста, сбежавшего из зала суда и уже на свободе убившего троих.
– Не можем понять, за что он убивает.
– А ни за что.
– Псих?
– Нет, истинный преступник.
– Не возьму в толк, Сергей Георгиевич.
– Он всю жизнь провел на зоне. Человеческих отношений не понимает. Свои проблемы решает ножом. Убивает за деньги, за бутылку водки, за грубое слово…
Не спрашивая, Рябинин вскипятил воду, круто заварил, достал банку из-под кофе с сахаром и суповую тарелку с сухарями. Не спрашивая, Оладько сам налил чаю, бросил в стакан три кусочка сахара, намочил сухарь и начал пить. Впрочем, «пить» – не совсем точно. Опускаемые в стакан сухари, три штуки, высосали воду. Рябинин налил ему второй стакан, еще больше заинтересовавшись процессом: дело в том, что размоченный сухарь Оладько клал в рот целиком, где тот бесследно и пропадал.
– Не успел поесть, – объяснил он аппетит.
– Тяжело, капитан? – поинтересовался следователь службой.
Оладько почему-то задумался, словно вопрос был непосильным. Рябинин не понял, был ли вопрос непосильным, но ответ оказался оригинальным.
– Сергей Георгиевич, служить в милиции обидно.
– Мало платят?
– Не в этом дело. Капитана Слащинина уволили по болезни без милицейской пенсии. Срока не выслужил. Попробуй докажи, что у него рассеянный склероз от нервной работы.
– Хлопотать надо, экспертизы…
– Лейтенанту Шиманскому голову проломили, в военной академии сделали операцию и поставили пластину. Через шесть месяцев потребовалась еще одна операция. Теперь академия заломила цену в долларах. Видите ли, мы другое ведомство. Когда Шиманский подставлял башку за другого человека, то про ведомство не спрашивал.
Рябинин мог ответить только свежей заваркой чая. Странно, что им никто не мешал: не спохватились Оладько в РУВД, не звонили телефоны, не шли вызванные повестками, и не теребил следователя прокурор. Оладько не мог остановиться:
– А лейтенант Панкратов? Бандиты завезли его в лес и потребовали выдать негласного агента. Не выдал. Пытали, на спине вырезали крест, облили бензином и подожгли. И что суд? Дал им по десять лет на радость гуманной Европе. Смертная казнь-то отменена… Этим сволочам по двадцать два года. В тридцать два выйдут – в расцвете сил и в начале жизни.
Следователь знал, что лейтенант Панкратов был другом Оладько. Поэтому Рябинин поднялся, извлек из сейфа початую бутылку хорошей водки, налил полстакана капитану и себе в чашечку:
– За лейтенантскую душу…
Они выпили, закусив все теми же сухарями. Вздохнули и помолчали: может быть, в этот момент душа сожженного лейтенанта пролетела над ними. Оладько встрепенулся:
– Обидно, Сергей Георгиевич. Отдаем свою жизнь, а что слышим? Менты.
– Да вы сами себя стали звать ментами…
– Скоро будем откликаться на мусоров.
Оладько допил чай, вежливо глянул на сейф, где хранилась водка, взял свою папку с бумагами и поднялся. Рябинин спросил:
– И куда сейчас?
– В гостиницу, холодильник украли.
– Там же охрана…
– Якобы замена старых на новые, пришла бригада и вынесла. Оказалось, никакой замены не проводилось.
– Холодильник дорогой?
– В том-то и дело, что старый, вроде бы «ЗИЛ».
– Кому же он нужен?
– Отдадут за бутылку.
Рябинин усомнился: собирать бригаду, обманывать охрану, тащить такую тяжесть, рисковать – ради чего? Он бывал в гостинице, где полно вещей дорогих и компактных. Например, телевизоры – и все импортные.
– А из какого номера?
– Из сто второго.
Рябинин напрягся неожиданно и непроизвольно. В него впилась тревога, но впилась бессильно – надо было что-то вспомнить. Что? Сто второй номер гостиницы… В этом номере что-то было или кто-то жил… Но ведь там…
– Сергей Георгиевич, водка не пошла?
– Капитан, ищи холодильник!
– Само собой, – удивился Оладько.
– Ищи в земле, в воде, в яме, в подвале… Но только не в квартирах – его не продали.
– Почему?
– Потому что в холодильнике труп.
– Чей?
– Немца Коха.
16
Пожар сжег не только дом – пожар выжег что-то в ее душе. Память об отце складывалась не из его воображаемого образа, но также из предметов материальных: одежды, книг, очков… Садоводческий домик был, в сущности, отцовским музеем. Евгения Маратовна работала, старясь не подавать горестного вида. И, похоже, ей это удавалось: щеки и губы сухо стянуты, глаз же под темными очками не видно.
Мешало другое… Нет, «мешало» слабо сказано: казалось, что ее тело пропитал цементный раствор, который медленно твердеет. Тяжело двигаться, бесплодно думать… Она не могла работать.
Евгения Маратовна приучила себя отыскивать истоки: как говорил один полярник – докопаться до талого.
Ей жалко сгоревшего домика? Старенький, даже не был застрахован, на его месте она в силах построить новый, современный, коттедж…
Жалко памяти отца? Да. Но ведь остался его образ в сознании, осталась его квартира, вещи, фотографии…
Тогда что же вяжет ее тело и мозг? Стены офиса… Солнце легло на стол и отразилось на потолке желтоватым мягким прямоугольником. Нет, не стены – люди. В коллективе живет человек, живет предатель, который все доносит бандитам. Они знают о каждом ее шаге. Но кто он?
Евгения Маратовна закрыла глаза, мысленно пропуская перед собой лица сослуживцев: приятные, не очень, безразличные – разные. Да разве по лицам прочтешь?
Она вызвала начальника охраны.
– Андрей Семенович, вы способны на откровенный разговор?
– Только с вами.
– Ситуацию вы знаете… Мне угрожают по телефону, пострадал муж, провокация с наркотиками, сожгли дачу… Ваше мнение?
– Не понимаю, – вяло удивился он. – Ведь контракт пропал, и проблемы нет.
– Проблема есть: теперь они требуют, чтобы я ушла с директорства.
– Им это зачем?
– Посадят своего человека.
Начальник охраны задумался. Казалось, что думает он не головой, а всем телом, которое напряглось и приготовилось. Коротко остриженные седеющие волосы выглядели крепким белесым шаром. Взгляд равнодушно-тяжелый лег на стекло стола. От непосильной задачи он вздохнул. Она помогла ему:
– Андрей Семенович, не напичкан ли офис «жучками»?
– Вряд ли.
– А если проверить?
– Профессиональное обследование одного квадратного метра площади стоит сорок долларов.
– Мне кажется, Андрей Семенович, что есть подлец среди нас.
– Все проверены и перепроверены мною лично. Вот только секретаршей я не занимался.
– Вера? Она знает итальянский язык и умеет готовить чай по десяти тибетским рецептам, – усмехнулась директор.
– А милиция?
– Многозначительно помалкивает.
– Евгения Маратовна, может быть, наши сотрудники чисты?
– Чисты? А кража контракта?
Начальник охраны помялся, и еще гуще понесло куревом: казалось, его камуфляжная куртка набита окурками. И все-таки вкрадчивый аромат сандала одолевал: с ее щек и шеи возгонялись капельки старых духов «Roma», которые могли испаряться только с теплой кожи человека.
– Андрей Семенович, я опасаюсь за свою жизнь, – вырвалось у нее.
– Я дам для самообороны авторучку. С лазером, для ослепления.
– Думаете, спасет?
– Буду вас охранять.
– Как?
– Лично. Теперь вы ни шагу без меня.
Дверь распахнулась. Вера бесцеремонно вбежала с бумажкой в руке. Директор хотела ее осадить, но на лице секретарши билось неподдельное изумление:
– Евгения Маратовна, факс пришел… Восемьсот тысяч долларов…
– Что «восемьсот тысяч долларов»?
– Выдали кредит под наш пропавший контракт…
– Кому выдали?
– Господину Коху.
Мертвая секунда показалась мертвой минутой. Евгения Маратовна схватила трубку и запуталась в номерах, вопросах и сбивчивых ответах. Наконец, она нашла того, кого искала:
– Майор Леденцов?
– Я.
– Под наш пропавший контракт взяли восемьсот тысяч долларов кредита!
– Какой банк?
– «Вега-банк», – прочла она факс.
– А кто взял?
– Конечно, Кох!
– Нет, не Кох.
– Но здесь указано: господин Кох.
– Евгения Маратовна, Кох убит.
– Кто же взял деньги?
– Человек, похожий на Коха и с документами Коха.
17
Следователь прокуратуры Рябинин смотрел на три тома уголовного дела, которое только что закончил. И пришла, в сущности, обидная мысль, что его жизнью правит арифметика. В молодости, в геологических экспедициях считал километраж по карте и шаги от обнажения до обнажения горных пород, считал накопленные деньги на жилищный кооператив и дни до постройки дома, следователем считал количество оконченных дел и количество томов, считал, сколько часов осталось до конца дежурства и сколько дней до отпуска… Получалось, что он делал самое глупое, что только может делать человек, – торопил время.
Торопил и без того крохотную жизнь. А ведь еще молодым записал в дневнике: «Боже, научи меня не торопить секунды!»
Вошел Леденцов: без стука, мимоходом, рыжеватый, невысокий, плотный, энергия так и прет. Они редко здоровались, будто только что расстались. Да и работать вместе приходилось почти ежедневно.
– Старею я, – сообщил Рябинин, берясь за кипятильник. – Двадцать лет пил чай, а в пятьдесят тянет на кофий. Что будет в шестьдесят?
– Перейдешь на пиво, Сергей Георгиевич.
– Меня вчера арестованный упрекнул: «Папаша, сам-то пожил, а другим жить не даешь…»
– У нас майора Скворцова отправили на пенсию. Он обиделся, пришел, лег и вот уже пять лет не встает.
– Мы живем, как африканские племена. Там после тридцати – старик. Глянь на нашу рекламу: требуются мужчины до сорока лет. Исключают из жизни самый интеллектуальный продуктивный возраст: от сорока до шестидесяти.
– Сергей Георгиевич, какой же ты старик?
– Как говорят блатные «старик в натуре». Вчера узнал, что уже торгуют компьютерным вирусом. А у меня еще и компьютера нет.
Рябинин сделал кофе. К жизни арифметической, то есть бесполезной, он относил и пустые разговоры. Кроме разговоров с умным человеком, о чем бы тот ни говорил. В науке до сих пор нет определения интеллекта. Нет определения «умный человек», но кто такой дурак, знает каждый. Среди множества способов распознавания глупцов Рябинин пользовался безотказным и проверенным способом: надо затронуть политику – дурак убежденно перескажет вчерашний текст теледиктора.
Разговаривать с Леденцовым было интересно, но без дела майор не приходил.
– Сергей Георгиевич, насчет фирмы «Лира»…
– Знаю: под ее неоформленный контракт взяли кредит.
– Да, подпись подделали, загримировались под Коха и с его документами явились в банк. Но я не о том.
– А о чем?
– Евгения Маратовна… Звонок в милицию, что у нее в сумочке наркотики. Выезжаем. Какой-то мужчина на глазах Оладько вырывает сумочку и, видимо, наркотики выбрасывает.
– А они там были?
– Думаю, что подложили…
– Хочешь узнать, кто подбросил?
– Они уже на примете. Хочу понять, кем был тот мужчина?
– Это так важно?
– Он спас ее от тяжкого обвинения.
– Боря, для ответа слишком мало информации.
С простыми вопросами Леденцов не приходил. Рябинин вспомнил его последнюю загадку… Внезапно скончалась женщина: не болела, не били, не резали, не стреляли, не пила ни с кем ни кофе, ни вина. Вскрытие дало туманную информацию о пищевом отравлении, хотя она в этот день даже не ела. Рябинин просеял ее жизнь за неделю по минутам. Ничего. Кроме мелочи: пропали туфли. Да не ее, а подруги – та ей дала поносить. В одной из них и нашли иголочку с ампулой – укол при ходьбе малоощутим.
– Сергей Георгиевич, информации добавлю. Евгения Маратовна ехала на дачу и сбила мужчину, Вызвали «Скорую», милицию… Те приехали, а мужчины нет.
– Может его и не было?
– Свидетели видели.
– Очнулся и ушел.
– Он задержал ее на полчаса. Когда подъезжала к даче, то дом взорвали. Не задержись Евгения Маратовна – погибла бы.
Губы майора не вздрагивали и не растягивались – каким-то образом он улыбался всем лицом. Еще бы, вопросы не относились ни к уголовному праву, ни к уголовному процессу. К мистике относились!
– Боря, уверен, что эти вопросы ты заготовил именно для меня.
– Сергей Георгиевич, ты только что похвалялся старостью, а она обязывает.
Шутки шутками, но рыжеватые глаза майора требовали ответа. И верно, следственно-жизненный опыт обязывал.
– Боря, я тоже мог бы привести кучу примеров из своей криминальной практики… Например, человек просыпается утром и говорит жене, что голова болит так, словно по ней ударили кирпичом: вечером его убивают кирпичом по голове. Или подозреваемый заявляет, что в час убийства находился у девушки. Алиби. Разговариваю с матерью убитого, и у меня в разговоре проскользнуло, что ее сын погиб в половине первого ночи. Нет, говорит, погиб ровно в двадцать три часа пять минут. Спрашиваю, откуда знает? Именно в это время у нее остановился будильник. Позже я установил: мать оказалась права, смерть наступила в двадцать три часа.
– И чем это объяснить?
– У физиков много теорий: биополя, микролептоны и те де – Рябинин кивнул на чашки, поощряя к кофепитию. Он тянул время и не только потому, что не хотелось погружаться в допросы, очные ставки и анализ заключения экспертов. Майор был его другом и единомышленником. И другое: Рябинин все больше ценил людей, с которыми можно было поговорить на абстрактные темы, например, о мистике, когда все помешаны на иномарках, прибыли и долларах.
– Боря, я сейчас изучаю такое явление, как зомбирование. По-моему, оно лежит в основе многих загадочных явлений.
– Психотронное оружие? – усмехнулся майор.
– Зачем… От бытового до государственного уровня. С тобой бывало: чувствуешь, что обманывают, а безвольно подчиняешься? Артисты говорят, что актеры, постоянно играющие отрицательные персонажи, сами становятся плохими людьми. Я знал женщину средних лет и средней внешности, которой в транспорте непременно уступали место…
– Ну, а на государственном уровне? – перебил Леденцов, которого бытовуха не устроила.
– Гитлер и Сталин зомбировали свои народы, и люди делали все, что им приказывали. А сейчас? Смазливая теледикторша может убедить, какая партия лучше, какой депутат умнее и какое пиво гуще…
Зазвонил телефон. Рябинин взял трубку и передал Леденцову – спросили его, поскольку в РУВД знали, где он чаще всего сидит. Майор не столько говорил, сколько молчал, отделываясь междометиями. Вернув трубку, он спросил:
– Сергей Георгиевич, деревню Мозжуху знаешь?
– Слыхал,
– Мужику там повезло. Нашел в болоте хороший большой холодильник. Подумал, что новые русские выбросили. Открыть не смог. Пригнал трактор и привез домой. Поработал клещами, распахнул дверцу. Жена грохнулась в обморок…
– Труп Коха?
– Да, без головы.
18
Криминальный наезд что-то подвинул в психике Евгении Маратовны. Точнее, придал ее взгляду на жизнь стереоскопичность, что ли: она стала понимать то, чего раньше не понимала или не замечала, – увидела работников фирмы в ином свете. Вдруг оказалось, что только процентов двадцать инициативных – остальным лишь бы получить деньги. Чем больше человек работал, тем больше считал себя лодырем; чем меньше работал, тем больше считал себя работящим. В сущности, разговор о смысле труда беспредметен: что делать человеку, если не работать? Чем займется человечество, если перестанет трудиться?
В фирме сидел враг. Евгения Маратовна понимала, что ее расчеты наивны, но этот враг был из тех, из худоработающих и безынициативных. Учет кадров велся двояко: картотечный и компьютерный. Вечером, уже после восемнадцати часов, она погрузилась в имена и фамилии. Как же раньше не замечала она довольно-таки большого процента текучести кадров? Но тип этих увольняющихся людей она знала и не терпела. Напряженный рабочий день, рабочие субботы… Не привыкли к полноценному труду. «Чем здесь ломаться за доллары, я лучше сяду в охрану за рубли». Эти люди не доросли до интересной жизни; какое там «до интересной жизни» – до сытой жизни они не доросли.
Евгения Маратовна убрала картотеку и выключила компьютер. Девять вечера. Тринадцать рабочих часов – хватит. Тело требовало движений, легкие – иного, не офисного, воздуха. Она вышла на улицу. У входа ее ждал начальник охраны:
– Евгения Маратовна, вот машина…
– Нет, я пешком.
– Я с вами.
– Спасибо, не надо.
– Пойду сзади.
– Андрей Семенович, не обижайтесь, но ваш конвой стеснит мою свободу.
Она двинулась своим хоженым путем. Отказаться от ходьбы значит показать бандитам свой страх. Охранник бросил ей вдогонку:
– Тогда я за вас не отвечаю.
– Только перед Богом, – засмеялась она.
Евгения Маратовна шла, стараясь ни о чем не думать. По крайней мере, не думать о контрактах, поставках, сделках, процентах… Эти мысли вытеснить удалось, но вместо них, как воздух в пустоту, в голову ринулись другие, еще тяжелее первых – мысли о криминале. Она не понимала политики государства.
Всем известны бандитские группировки, о которых рассказывают и пишут; почему же нельзя их ликвидировать? Сообщают о крупных сходках воров: почему нельзя арестовать их скопом? Если в стране такая высокая преступность, зачем систематически проводятся амнистии и условно-досрочные освобождения? Нет ни одного фильма без крови и насилия: зачем молодежи вдалбливают, что такова жизнь и преступность естественна?.. Кому нужно спаивать ребят пивом, обманывая, что это не алкогольный напиток?..
Запах жасмина вернул ее к уличной жизни – прошла наимоднейшая девица. Евгения Маратовна неожиданно поняла, что она, глава фирмы, одевается не как все. Не модно. Одевается, следуя собственному вкусу. Мода и вкус – антиподы. Зачем человеку вкус, если он следует моде? Но личность не может приобщаться к моде, то есть к большинству, – если она личность. Тогда кто такой «современный человек»? Человек, поспевающий за модой?
Евгения Маратовна шла по краю панели. Автомобиль-фургончик, почти задевая колесами поребрик, обогнал ее на тихой скорости и стал метрах в трех. Задние дверцы приоткрылись. Она не видела человека, а лишь мелькали руки. Дверцы стали чуть пошире. Оттуда, неумело ловимый пальцами, выпал пышный венок из махровых ярко-красных цветов. Как кровь пролилась на асфальт…
Евгения Маратовна сделала шаг, нагнулась, подняла венок и протянула в темный проем дверей. Там, в проеме поблагодарили и венок приняли. Одновременно с этим четыре руки попарно схватили ее за кисти, рванули вверх, втянули в расширенный проем и швырнули на пол, на венок. Дверцы лязгнули. Машина дернулась, точно сорвалась со старта.
Евгения Маратовна попробовала вскочить. Тонкая веревка оплела ей руки туго, ладонь к ладони. Кричать, надо кричать… Пальцы в перчатках, пахнувшие резиной, заклеили рот лентой. Она рванулась всем телом, пытаясь встать, но хлесткий удар ладонью по лицу прижал к полу.
– Доигралась, стерва, – хрипанул мужской голос.
Маленькое боковое окошко было задраено плотной тканью, но в оставленную щель цедился мутный свет. В полумраке Евгения Маратовна разглядела две фигуры в масках и в рабочих комбинезонах. Мужчина среднего роста и второй, громадный, с тяжелым висячим животом.
Ей казалось, что машина несется по городу, не обращая внимания на светофоры. Здоровенный мужчина заговорил:
– Можем с тобой сделать все, что захотим. Например, изнасиловать.
– Не будем насиловать, – сдавленно не согласился второй. Евгении Маратовне хотелось освободить рот и спросить, что им нужно. Деньги, квартира, машина?..
– Можем отдать тебя хачикам в притон, – сообщил пузатый.
– Не отдадим, – невнятно пообещал второй. Она смотрела на окошко, на светлую полоску свободы – ей казалось, что громадные дома один за одним падают на машину и никак не могут упасть.
– Можем сделать тебе укол и заразить СПИДом, – размышлял пузатый.
– Не заразим, – вроде бы усмехнулся второй.
Евгения Маратовна знала, что ей надо думать, искать выход, пытаться… Но мозг оцепенел так же, как и тело. Да и что сделаешь? Двое мужчин, третий за рулем…
– Можем облить личико серной кислотой, и твой учитель тебя не узнает, – фантазировал пузатый.
– Не будем, – сказал второй нормальным, не сдавленным голосом.
И Евгения Маратовна сразу его узнала. Подняв связанные руки ко рту, она отлепила край ленты и спросила шепеляво:
– Андрей Семенович, разве я мало вам платила?
Начальник охраны стащил маску со злобой, словно кожу содрал:
– Платила? Да ты по каждому контракту входила в клинч! Выламывалась, как могла. Держала масть. Сколько денег прошло мимо – миллионы. Тебя предупреждали, просили… Все, базар окончен. Погасим тебя. Едем до первого лесочка. Пузо, снимай маскарад – эта стерва больше никому ничего не скажет.
Пузо снял маску и своими корявыми толстыми пальцами вновь залепил ей рот. В оконную щель теперь виделось только небо. Значит, выехали за город. До первого лесочка…
Евгения Маратовна читала, что перед смертью люди думают о вечном и вспоминают свою жизнь. Выдумки… Ее мятущаяся мысль даже не могла ни за что зацепиться – носилась в голове, как пушинка на ветру. Она умрет? Этого не может быть… Где же милиция?.. Где муж? Где власть, народ, люди? Броситься головой в это крохотное окошко? Отодрать ленту и вступить в переговоры… Отдать им фирму… Жизнь дороже… Она молодая, энергичная и способная – создаст другую… фирму…
– Пузо, лопату не забыл?
– Нет.
– Яма-то глубокая?
– Зароем, и ее век не найдут.
Глухой удар разговор их прекратил. Не баллон лопнул, звук не выстрельный. И не столкновение. Ей показалось, что дрогнула земля. Машина остановилась, и было слышно, как водитель вышел из кабины.
– Что еще? – раздраженно буркнул Андрей Семенович и открыл заднюю дверцу, но на землю не спрыгнул. Водитель сам к нему подошел:
– Гнилое дерево упало, дорогу перегородило.
– А объехать?
– Слева лес, справа канава.
– А дерево оттащить?
– Мне одному никак.
– Пузо, помоги, – приказал начальник охраны.
Пузо тяжело спрыгнул, и земля дрогнула, почти как от упавшего дерева. Он ушел. Стало тихо: дорога, видимо, была проселочной. Лишь деловито доносился мат да треск сучьев. И Евгения Маратовна поняла – не сознанием, не головой, а всем своим существом: сейчас или никогда. Руки связаны, рот заклеен, но тело-то с ногами свободны.
Она поднялась бесшумно. Начальник охраны стоял в дверном проеме спиной к ней, держась одной рукой за стенку кузова; это хорошо, что одной рукой… Набрав побольше воздуха и сжавшись, чтобы уплотнить мышцы, Евгения Маратовна с силой оттолкнулась от металлического пола и всей тяжестью тела плечом врезалась в его спину. Скорее от неготовности, чем от крепости удара, охранник полетел на землю лицом вперед. Ей было легче – Евгения Маратовна упала на него…
Секунда, вторая… На третьей секунде она уже бежала. Но куда? Сзади охранник, впереди поваленное дерево и Пузо. И она бросилась в канаву – съехала по глинистому откосу, благо сегодня надела брючный костюм. Второй откос был пологим. Она взлетела по нему и теперь перед ней лежало низкотравное рыжее поле.
– Уйдет, стреляй! – заорал Пузо, сравнив спортивную легкость женщины и солидность своего начальника.
Андрей Семенович подскочил к краю канавы и выдернул из кармана пистолет. Их разделяло метра три, ширина канавы. Охранник улыбнулся – тут не промахнешься. Он нажал на спусковой крючок…
Но одновременно с выстрелом, из канавы, откуда-то из глины, появился мужчина в синей длиннополой куртке, подскочил к охраннику и чуть приподнял его руку с пистолетом – пуля ушла поверх головы женщины. Охранник пальнул еще раз, еще… Пули шли верхом, а Евгения Маратовна удалялась. Пузо и водитель, онемев, смотрели, ничего не понимая…
Но по дороге на большой скорости приближались «Жигули», по полю на еще большей скорости несся джип. Съехались они почти одновременно – джип перемахнул канаву, как лось. Из «Жигулей» выбежал Леденцов. Охранник обернулся, не убирая пистолета. Майор знал, что все патроны расстреляны, и все-таки на всякий случай сделал ему такую подсечку, что тот полетел в канаву головой вперед, словно прыгнул с вышки, и остался там лежать.
Из джипа неторопливо вылез капитан Оладько. Он валко подошел к упавшему дереву:
– Здорово, Пузо!
– Я тут не главный, я на подхвате…
– А я просто нанятый, – объяснил водитель. Капитан надел на Пузо наручники. Леденцов помог Евгении Маратовне перейти канаву: теперь, когда опасность миновала, силы оставили ее. Дрожали руки и не шли ноги.
– А где мужчина в синей куртке? – спросил Леденцов.
– Ваш кадр вам и знать, – буркнул Пузо.
– Не наш кадр, – не согласился майор.
– Мы должны ему бутылку поставить, от мокрухи спас, – здраво рассудил Пузо.
– Но где он?
– Смылся.
– Не он ли и дерево повалил? – заметил водитель.
– Евгения Маратовна, опять вас защитил загадочный мужчина.
Она не ответила, борясь с мелкой и почти незаметной дрожью. Одной серьги не было. На лице глиняные мазки. В волосах сухие былинки. Брюки на бедре разорваны по шву. Пуговиц на жакете нет…
– Евгения Маратовна, я отвезу вас домой. Капитан, управляйся пока один. Я пришлю «Скорую» и следователя с оперативниками.
20
Майор ехал не торопясь, без лишней тряски. Ему казалось, что у женщины все тело в ушибах. Она молчала, вздыхая часто и протяжно. Леденцов решил, что сейчас именно тот чрезвычайный момент, для которого в бардачке хранилась фляжка. Не останавливая машины, он открыл его, взял фляжку, пятидесятиграммовый серебряный стаканчик, налил натурального запашистого коньяка и протянул пассажирке:
– Выпейте, станет легче.
Она выпила без всякого жеманства. В бардачке была и плитка шоколада. Майор не знал, стало ли ей легче, но она спросила с ожившим интересом:
– Коха… они?
– Они, но есть и главари. Уже арестованы.
– Как же вы оставили капитана одного?
– Оладько-то? Водитель ни при чем, Пузо в наручниках, охранник уже не боец. Да Оладько с десятком таких справится.
Леденцов был доволен, что она заговорила. Ему, правда, не нравилось, что директриса не может отвлечься от бандитской темы. Чего же он хочет, если женщина едет с места преступления? Женщина, в которую стреляли…
– Евгения Маратовна, все позади. Бандиты за решеткой, деньги банку возвращены. Вас больше никто не потревожит. Вы живы, здоровы. Правда, жалко сгоревшего дома. Все-таки собственность…
– Дело не в собственности. Память об отце.
– Вы его сильно любили? – обрадовался майор отвлекающей теме. – Кем он был?
– Инженером. Дача, говорите… Представляете, мама не могла там жить из-за мышей. Столько развелось, что по ночам пищали.
Что-то вроде детской улыбки мягко легло на строгое и печальное лицо женщины. Майор видел, что память увела ее далеко, за годы и времена. Но он не понял:
– Почему же мышей не вывели?
– Отец не ставил мышеловки. Говорил, жалко грызунов. А когда надо было вырубить дерево, он три дня точил топор.
– Не умел?
– Чтобы дерево долго не мучилось.
Леденцов воздержался от желания предложить ей еще стопку коньяка; воздержался, потому что поймал себя на желании тоже опрокинуть чарочку. Они уже давно ехали по городу. Майор взялся за телефон и вызвал «Скорую помощь»; позвонил в РУВД и послал пару оперативников; сообщил в следственный отдел, что требуется осмотреть место стрельбы.
– Майор, я жалею, что не записывала мысли отца.
– Например?
– Он говорил: «Ищи в жизни хорошее – станешь счастливой; будешь искать плохое – станешь несчастной».
– Сложная мысль.
– Когда он умер, то участковый врач рыдала по нему, чужому человеку, как по своему родственнику.
– Да, всем бы таких отцов…
Они приехали. Евгения Маратовна вышла из машины и замялась: столько натерпелась страха, что не хотелось далеко отходить от Леденцова. Да и ему не хотелось возвращаться в свой прокуренный оперативниками кабинетик, где наверняка ждали новые звонки, выезды и происшествия.
– Майор, пойдемте, я угощу вас кофе.
– Только с моим коньяком – поставил он условие.
Они поднялись в квартиру. Леденцов по привычке потоптался в передней, хотя снимать было нечего. Простор, дерево, зеркала… Он топтался, чувствуя, как приближается что-то невероятное.
Стоит лишь глянуть в угол, на вешалку. Или он уже глянул? Он уже смотрел, не отрываясь…
– Майор, что с вами?
Леденцов не ответил, лишь показав пальцем на одежду. Она не поняла. Тогда он пробормотал:
– Синяя куртка, длиннополая…
– Да, папина.
– Мужчина в ней сегодня не дал вас убить…
– Не понимаю…
– Человек в этой куртке спас вашу жизнь, – повторил он.
– Майор, папа давно умер.
Они стояли в полутемной передней. Евгения Маратовна верила майору, но не понимала, что произошло; майор тоже не понимал, но и не верил своим глазам. Синяя старомодная длиннополая куртка…
Евгения Маратовна взяла Ледениова за руку и повела в глубь квартиры, в кабинет. И показала на фотографию пожилого мужчины под стеклом, стоявшей в рамочке – его губы сдержанно улыбались, а в глазах таилась печаль человека, знавшего что-то такое, чего не знают все остальные…
Евгения Маратовна взяла фотографию и поцеловала – стекло оказалось теплым, словно под ним было живое лицо.
Захар ДИЧАРОВ
ПАУКИ НА СТЕНЕ
День с утра обещал быть ласковым, теплым, спокойным. Свое обещание он сдержал: до самого вечера погода не менялась, тихо шелестели листьями липы и тополя, ветерок над рекой едва шевелил воду, пробегая по ней легкой рябью. Солнце медленно катилось по небу.
Но что касается происшествий, то никто в Отделе раскрытия особо важных преступлений не мог сказать, произойдут они за дежурство от ноля часов и до девяти утра, а затем от девяти и до следующего «ноля» или нет, и какие именно, и где.
Сие не зависело от погоды, а случалось по велению судьбы, в которую капитан Сергей Сергеев не верил, а потому лучше сказать – случалось благодаря совпадению многих, самых неожиданных обстоятельств и, разумеется, по злой воле тех личностей, которых вернее было бы назвать не “личностями”, а типами.
Было, вероятно, около десяти утра, когда в отдел вошел высокий широкоплечий мужчина с седой непокрытой головой, одетый в длинный плащ, отчего казался еще выше, и спросил:
– Могу ли я видеть главного начальника?
Ему вежливо объяснили, что нужно прежде сказать, зачем ему главный начальник понадобился. Человек он очень занятой и по пустякам отвлекаться не может.
Лицо мужчины – сухощавое, с двумя глубокими морщинами, идущими от крыльев носа к углам рта, – исказилось гневом.
– Я – не любой! И дело, по которому я пришел, – тоже не любое! Доложите, что пришел академик Холодковский Антон Акинфиевич.
Капитан Сергеев, выполнявший в этот день обязанности ответственного дежурного по отделу, встал и поклонился: кто же в стране не знает академика Холодковского?
– Одну минуту… – Он снял трубку, сказал несколько слов, выслушал ответ и тут же пригласил ученого в приемную.
А еще через несколько минут капитана вызвали в тот же кабинет, и начальник отдела полковник Прозорович, человек с седыми висками и несколько суровым взглядом, сказал:
– В квартире академика Холодковского совершена кража. Исчезла старинная рукопись, вещь очень ценная…
– Что значит – ценная? – сердито прервал его академик. – У нее нет цены. Она – бесценна! Единственный экземпляр во всем мире, других не существует! – Он заговорил сумбурно, не сдерживаясь в выражениях, полковнику пришлось приложить немало труда, чтобы успокоить его.
