Текст книги "Тайна папок Йонсона"

Автор книги: Станислав Меньшиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

17

– Я едва вас дождался, – сказал Йонсон по телефону.

Он позвонил Нефедову поздно вечером, едва только тот ввалился в свою нью-йоркскую квартирку. Возвращение из Женевы сложилось не так гладко, как он ожидал. Редкий случай: и погода в Нью-Йорке была отличной, по пути через океан самолет ни разу не тряхнуло, а все же их внезапно посадили в Бостоне. Пилот объявил, что возникла какая-то «техническая проблема».

В Бостоне они прождали часа три. Когда в конце концов они приземлились в аэропорту Кеннеди, то оказалось, что «технические неполадки» были именно здесь. Что-то случилось с прибывшим в середине дня самолетом, нормальный график прилетов был нарушен.

Йонсон хотел прийти к нему сразу же, Нефедов с трудом уговорил его отложить свидание на утро. Он чертовски устал. К тому же он не вполне ясно себе представлял, нужно ли рассказывать Гарри о собранной им информации, обсуждать с ним план последующих действий. Либо же выслушать друга, а самому по возможности промолчать. В конце концов он решил, что поступит завтра так, как подскажет интуиция. Он знал, что без Йонсона ему не обойтись. Наступало время, когда надо было как-то соединять усилия. Это не радовало Нефедова: действуя в одиночку, он сводил неизбежный риск к минимуму.

Придя в Центр, Нефедов едва успел бегло ознакомиться с кипой бумаг, скопившихся в корзине «входящее», как вошел Гарри.

– Ты думаешь, что нельзя подождать до ленча? – спросил Нефедов, стараясь не обижать иксляндца. Но тот был слишком взволнован, нервно стучал по спинке стула, дожидаясь, пока Нефедов закончит размечать бумаги и почту. Наконец русский поднял на него глаза.

– Выкладывай, – сказал он, стараясь улыбкой успокоить Гарри.

– Я упустил вас между Токио и Лондоном, – пожаловался тот, – а по телефону говорить не хотелось. Тем более что моя римская история не получила еще тогда своего развития.

– Извини, – мягко заметил Нефедов, – я еще не в курсе твоих римских похождений.

Гарри подробно рассказал ему о своих итальянских встречах. Слушая его, Нефедов понимал, что тот не смог бы организовать все эти встречи без посторонней помощи. Одна из них – с банкиром из Сиены – была на личном счету Нефедова. А остальные?

– Скажи, – спросил он как бы невзначай, – а этот Лавини – действительно тот, за кого он себя выдавал? Ты твердо убежден в его подлинности?

– Но ведь меня к нему направил синьор Борелли, – быстро возразил Йонсон и вдруг, как показалось Нефедову, смутился и слегка покраснел.

Нефедов отвернулся и посмотрел в окно. Там не было ничего нового. Все та же крыша американской миссии и тот же спичечный параллелепипед Секретариата ООН. Он смотрел в окно, чтобы дать время Йонсону прийти в себя, и еще для того, чтобы тот не мог понять, обратил ли внимание Нефедов на его оговорку. Нефедов прекрасно понимал, о ком идет речь. Со старшим братом Серджо Борелли он был лично знаком, когда тот работал в Нью-Йорке и жил в одном с ним, Нефедовым, доме. Братья Борелли и Трапп были тогда неразлучной троицей. Иногда у Борелли бывал и Йонсон, но скорее на правах соученика Траппа по университету, а не подлинного члена этого клана.

– Ты говоришь, что было «развитие событий»? – спросил Нефедов, переводя разговор в иную плоскость.

– Да, это произошло уже после вашего звонка из Лондона. – Йонсон был вновь взволнован, но, казалось, уже забыл про свое невольное признание. – В то время я был спокоен, так как видел, что вы идете параллельным курсом. В Риме мне стало ясно, что Ватикан и наркобизнес, если они имеют к этому отношение, интересуются не только «Биониксом». Я спросил об этом Лавини напрямик, но он не захотел отвечать. Когда вы попросили меня покопаться в банке данных, я понял, что вы интересуетесь именно этим, и стал спокойно ждать вашего возвращения, чтобы сопоставить наши данные.

Нефедов видел: Гарри всерьез верит в то, что ему наговорили Борелли, Лавини, Антонелли, а быть может, и Трапп. Собственно говоря, это была красивая и вполне правдоподобная версия. Только главная ли она? Не ведет ли она в сторону от убийства Нордена? Правда, она тоже тянется к преступлениям, к неожиданной кончине Лодовиго Менжели на одной из римских улиц. Какое простое и классическое – в некотором смысле – убийство: «мерседес» банкира обходят на полной скорости два мотоциклиста и несколькими очередями прошивают небронированные двери и стекла. Какой контраст с тонким и тщательно продуманным ночным выстрелом в доме иксляндского премьера!

– Что же произошло потом? – спросил он, заметив, что Йонсон замолчал.

– Три дня назад в Нью-Йорк приезжал Антонелли, – сказал тот необычно тихим и дрожащим голосом. – Мы с ним встречались. Он сам позвонил, предложив продолжить наш флорентийский разговор. Я согласился. Он приехал ко мне домой поздно вечером. Настоял на том, чтобы мы разговаривали при включенном телевизоре.

«После убийства Менжели, – говорил он, – я каждый день жду худшего. Всю жизнь я был циником и ничего не боялся, старался быть на стороне сильных. Это казалось беспроигрышной партией. Так оно и было до сих пор. Мы с Менжели полагали, что Ватикан дает надежную защиту. Кто нас может тронуть, если на нашей стороне такая сила? Но теперь мне ясно, что есть еще большая сила. Скажу откровенно, я не знаю, откуда сейчас грозит опасность. Вы умный человек и знаете, что мы имели дела с наркобизнесом. Поверьте, этого нельзя было избежать. Наши багамские клиенты всегда вели себя достойно, я бы сказал, солидно, и, строго говоря, мы не обязаны были знать, кто за ними стоит. Вы удивляетесь, но я вас уверяю: в том, что касается серьезных и вполне легальных сторон бизнеса, эти люди всегда были на высоте. Я бы их не променял ни на одного нувориша из современных биржевых спекулянтов. И мы их тоже никогда не подводили». Антонелли был в крайнем напряжении. Он вздрагивал от каждого звука. Пожарная сирена на улице казалась ему похоронным звоном.

«Почему я говорю вам об этом? Потому что меня, вероятно, скоро на станет и мне хочется исповедаться перед честным человеком. Если меня убьют, то это будет не мафия. Мы с Менжели никогда не знали практически ничего об их деятельности. И прямо с ними никогда не общались. Думаю, что дело не в них. Наш банк – это всеобщий посредник. Мы – как проститутка, которой пользуются всего несколько часов. Есть, конечно, и постоянные клиенты, но много и случайных. Так вот недавно – это было три месяца назад – у нас появился такой временный клиент. Это был американец, отставной военный, ставший чем-то вроде коммерсанта. Его коммерция была не вполне обычной: он связывал между собой людей, торговавших оружием и покупавших его. Вы знаете этот тип дельца. В связи с «Иран-контрас» о нем много писали. Сегодня он устраивает продажу взрывчатки на Ближний Восток, завтра – артиллерии на Юг Африки, послезавтра – ракетное оружие для контрас или афганских повстанцев. Я не буду называть нашего нового клиента, но думаю, что за ним стоят мощные силы в самой Америке. Наши с ним дела были очень простыми. Его фирма переводила на свой счет в «Эчеленца» крупные суммы от своих сделок, а «Эчеленца» с нашей помощью переводил эти деньги на другие счета – в швейцарские, панамские и другие банки. Операция что ни на есть законнейшая. Если бы не проклятая политика». Антонелли залпом выпил полстакана виски – совершенно необычный способ пить для итальянца – и продолжал: «С месяц назад у нас в банке появились люди из швейцарского ведомства по наблюдению за валютными операциями. Они попросили помочь проверить некоторые переводы, вызывавшие у них подозрения. Большая часть вопросов относилась к счетам нашего клиента из американских военных. Можно было бы не помогать им, но тогда судьба нашего цюрихского отделения оказалась бы под вопросом. Мы решили дать им кое-что, можно сказать, самый минимум. Но буквально через неделю без всякого предупреждения фирма этого американца закрыла у нас все свои счета. А еще через неделю был убит Менжели. Совершенно ясно: это была месть. Но в дело были замешаны обе наши фирмы. Во Флоренции я обнаружил за собой слежку. Последние десять дней были сплошным кошмаром».

– Я успокаивал его, как мог, – продолжал Йонсон. – Но в душе я недоумевал: почему он рассказывает мне все это? «Вы ведь из Иксляндии, – сказал он вдруг, как бы прочитав мои мысли. – Так слушайте внимательно, это может вам пригодиться. Одновременно со счетами американца были закрыты также счета нескольких багамских фирм. Нет, они не имели никакого отношения к мафии. Это были фиктивные фирмы, через которые производилась покупка акций некоторых концернов нашей страны. Среди них был «Бионике», да и все остальные концерны имели отношение к производству и продаже оружия. Меня поразило это совпадение. Поверьте, я уже три десятилетия в этом бизнесе, тут никогда не бывает случайностей. Я понял, что мы оказались впутанными в какой-то опасный международный заговор в бизнесе вооружений. И если я умру, то не от руки мафиози, а потому что «Эчеленца» чем-то стал опасен именно для участников этого заговора».

Антонелли еще много чего рассказал в ту ночь, но все больше о своем прошлом, когда он еще не катался на роликах по краю пропасти. Ушел он от меня очень поздно.

«Интересно, как складывается это дело, – думал Нефедов, слушая Йонсона. – Кто-то наводил его на мафию, на Ватикан, а обстоятельства поворачивали в другую сторону, причем как раз туда, куда целился я сам».

– Но самое страшное случилось позавчера. Ко мне домой пришел агент ФБР и попросил удостоверить точное время, когда Антонелли покинул мой дом. Он сообщил мне также, что итальянец был с некоторых пор в поле их зрения – по причинам, которые нельзя разглашать. В тот вечер, когда итальянец пришел ко мне, люди из ФБР его потеряли. В свой отель он не вернулся. Утром тело его нашли среди мусорных мешков на одной из улочек Маленькой Италии. В кармане пиджака лежала записная книжка, в ней было записано, в частности, свидание с Гарри Йонсоном.

Разговор с человеком из ФБР был недолгим. Тот не выпытывал у Йонсона подробностей их разговора. Его интересовали только факты: время прихода, ухода; не говорил ли Антонелли, куда идет? И еще он просил пока никому ничего не говорить, так как сообщение об убийстве будет задержано на несколько дней в интересах национальной безопасности.

Закончив свой рассказ, Йонсон растерянно глядел на Нефедова. В глазах его светилась просьба о помощи и смущение: вот в какую историю, мол, я втянул и себя, и вас.

Нефедов взглянул на часы.

– Гарри, – сказал он, стараясь вернуть собеседнику уверенность в себе, – все это крайне интересно и совпадает с тем, что я сумел собрать в своих поездках. Но я хотел бы продолжить нашу беседу вечером. Через десять минут меня ждет шеф, и мне надо собраться с мыслями. Приходи-ка сюда в пять, когда вокруг никого не будет, проанализируем обстоятельства. А пока не расстраивайся понапрасну. Ты прикоснулся к опасности, но я тебя предупреждал об этом с самого начала. Постарайся до вечера хладнокровно разложить по полочкам все, что знаешь.

Как Нефедов и ожидал, шеф интересовался не столько лондонским семинаром, сколько кадровым делом Серджо Борелли.

– Мне звонил несколько раз итальянский представитель, – доверительно сообщил он, – надо давать ответ.

Нефедов изложил свои сомнения.

– Не знаю, почему они так настаивают, – резюмировал он. – Через год-два Борелли получит в Женеве тот пост, которого он ищет здесь. Единственное реальное соображение в пользу переезда – быть поближе к своему калифорнийскому винограднику.

Ван Хуттен рассмеялся. Он вырос на ферме отца, разводившего сигарный табак, и интерес Борелли к винограднику был ему понятен. Ван Хуттен – сухой, подтянутый нидерландец – рано стал профессором университета у себя на родине, а затем был приглашен на руководство Центром ООН благодаря своей репутации человека либерального и независимого. Его главным козырем было невмешательство во внутрисекретариатские интриги. Он не стремился, казалось, к посту заместителя генсека или даже генсека и старался со всеми держаться ровно.

– Виноградный аргумент к делу не приложишь, – заметил Ван Хуттен. – Попробуем на некоторое время отложить решение этого вопроса. Но боюсь, что рано или поздно придется брать Борелли. В конце концов Траппу виднее, ведь ему работать с Борелли в своем подразделении.

После обеда началось длинное заседание комиссии по статистике движения капитала между странами, где Нефедову как главе сектора надлежало присутствовать. Обсуждались проблемы распознавания форм скрытого перевода капиталов.

Он вышел с заседания на несколько минут погулять в саду Секретариата. Розы еще не цвели, но бутоны уже набухали. Солнце стояло высоко. Близилось жаркое нью-йоркское лето.

– К чему же мы приходим? – спросил Нефедов после трехчасового вечернего разговора с Йонсоном. Они обстоятельно обсудили все, что знали. Некоторые детали пришлось проверять и перепроверять на компьютере. – Думаю, что есть три конкурирующие версии. Номер один: Ватикан и мафия. Норден вряд ли всерьез опасался Ватикана. В протестантской по преимуществу Иксляндии католическая партия ему серьезно не угрожала. К тому же времена Цезаря Борджиа миновали. Другое дело – торговля наркотиками. Если Абдулла был с ней связан, то его разоблачение могло рассердить мафию. Но какова личная роль Нордена в деле «Бионике»? Номер два: торговля оружием. Это – очень сильная версия. «Эчеленца» и флорентийская фирма Антонелли запутались в паутине операций, похожих на «Иран-контрас». Это очевидно. Не исключено, что оба итальянских банкира пали жертвой своей чрезмерной осведомленности о перемещениях средств торговцев оружием. Но как это связано с Иксляндией и убийством премьера? В твоих папках очень много материалов, связанных с делом «Любберса». И дело это продолжает тлеть после смерти Нордена. Тут много нитей, тянущихся к правительству вашей страны. Но ВВФ стоит вне этих сделок. В твоей папке об этом не сказано ничего. Впрочем, так ли это? Быть может, и «Любберс», и ВВФ – части общеевропейского синдиката по переправке военных материалов и взрывчатых веществ – вместе с западно-германскими, бельгийскими и нидерландскими фирмами.

– Чем больше я думаю над этим, – продолжал Нефедов, – тем больше я уверен, что в этих сделках замешаны некоторые ведомства Иксляндии. Вот сообщение, поступившее в наш банк данных совсем недавно, пока мы с тобой ездили по разным странам:

«Карл Фредериксон, сотрудник министерства иностранных дел, возглавлявший контроль над экспортом оружия, погиб в январе при невыясненных обстоятельствах под колесами метро в Харпенинге. Это произошло сразу же после встречи Фредериксона с коммерческим директором филиала „Любберса”».

Нефедов посмотрел на молчавшего Йонсона.

– Догадываюсь, почему ты молчишь, – сказал Нефедов. – Боишься, что это касается и покойного премьера?

– Я не верю в это, Берт был честным человеком, – пылко возразил тот.

– Допустим, – заметил Нефедов. – Но, как премьер, он очень многое знал. Например, незадолго до своей смерти он получил из Англии письмо с разоблачениями операций всего картеля, не только «Любберса». Письмо, как сообщают ваши газеты, было передано им Фредериксон, а потом исчезло. Вспомни: исчезает на катере в море сотрудник лаборатории ВВФ, погибает глава целого отдела контроля над военным экспортом, наверно, были и другие исчезновения, смерти, убийства. И Норден о них знает, дело с торговлей оружием начинает подступать, можно сказать, к самому его порогу. А тут еще данные о связях каких-то фирм с мафией. Согласись, тут есть от чего волноваться. Он читает твои папки и вдруг понимает: то, что он считал относительной тайной, уже широко известно. И он решается на какие-то шаги…

– Теперь уж вы, дорогой мэтр, начинаете фантазировать, – иронически заметил Йонсон. – Я согласен с тем, что Нордена могли убить из-за каких-то дел, связанных с торговлей оружием. Но нам до этого никогда не добраться. А кроме того, и это самое важное: зачем ему надо было брать с собой копии папок? Думаю, надо все же идти от этого факта.

– Не будем спорить. Я только излагаю возможные версии, – вновь заговорил Нефедов. – Перейдем к версии номер три. То, что американские, японские, а возможно, и другие фирмы скупают акции ВВФ, – это установлено. Что так сильно привлекает американцев и японцев к этому концерну? Интерес есть, и, в чем он заключается, мы можем попытаться установить.

– А как это связано с моими папками? Там нет ровным счетом ничего о скупке ВВФ! – возразил Йонсон.

– Так уж и ничего? – перебил его Нефедов. – Смотри: пропал сотрудник лаборатории ВВФ, занимавшийся акустическим оборудованием. А интересуются акциями концерна какие-то фирмы в Калифорнии, связанные с акустическим оборудованием. Американец Карл Питерсон становится первым иностранным директором ВВФ, и он тоже имеет отношение к акустическому оборудованию. Думаешь, это не могло взволновать Нордена?

– Могло, – отвечал Йонсон, – при непременном условии: Норден знал, что Питерсон – американец и что он интересуется акустикой. Но на этот счет в папках никаких данных нет.

Нефедов задумался. Версий было немало, но надо было выбрать одну: либо наркобизнес, либо контрабанда оружием, либо акустическое оборудование. Не все сразу.

– Гарри, – сказал он, – дело может оказаться еще более серьезным, чем мы думаем. Но надо выяснить некоторые подробности. Например, чем занимается фирма «Кальмар», расположенная под Сан-Франциско. От этого может зависеть разгадка. Сам я в Калифорнию поехать не могу. Американские власти заперли нас в Нью-Йорке. Но если бы ты съездил в Сан-Франциско и заодно навестил «Кальмара» у него дома, было бы очень кстати. Разве у нас нет в этом месяце мероприятия в Беркли?

– Есть, – отвечал Йонсон. – Там очередной семинар. А почему вас интересует именно «Кальмар»?

– Сдается мне, что он имеет прямое отношение к твоим папкам. Кстати, хочу еще раз предупредить тебя об опасности. Будь очень осторожен. Не лезь на рожон.

И еще один совет: с теми, кто тебе рекомендовал контакты в Италии, будь особенно осмотрителен. Им не надо рассказывать о твоей поездке в «Кальмар».

18

Когда Оле входил в ее кабинет и она была одна, лицо ее светилось радостной улыбкой. Хотя все их разговоры носили исключительно деловой характер, она явно выделяла его из числа своих коллег. Он был достаточно высокого мнения о своих способностях, но не переоценивал их и не считал, что его успех зависел целиком или главным образом от них. Интуиция подсказывала ему, что тут замешаны чувства, но это проявлялось лишь в особой доверительности, которая сложилась между Патрицией и Оле. Его ведомство все больше превращалось в особый аппарат при премьер-министре и выполняло почти исключительно ее поручения. Нильсен и его люди постепенно оттеснялись. Если при Нордене Алекс Нильсен был чем-то вроде «второго я» премьера, то теперь он должен был довольствоваться положением высокопоставленного секретаря, руководителя канцелярии, через которую шел поток рутинных бумаг, встреч, приемов. Нравилось ему это или нет, в поведении его это никак не проявлялось. Нильсен стал еще любезнее и услужливее. Коллеги подшучивали (разумеется, за его спиной): «Алекс не хочет пополнять ряды мужчин-шовинистов, дорого заплативших за недооценку Патриции».

Доверительные отношения нравились Бернардсену. Он быстро вошел в роль особо доверенного человека, который мог видеть премьера практически в любое время и которого она выслушивала неизменно с внимательной благосклонностью, хотя откровенность и прямота не были стилем ее министров.

Но сегодня Оле явился по ее срочному вызову и, войдя, не увидел обычной улыбки. Это не испугало его, скорее расстроило. Патриция находилась в весьма редком для нее состоянии сильного раздражения. Лучше всего молчать и дожидаться, что она сама скажет. Взгляд ее был задумчивым и суровым.

– С утра приходил американский посол, – сказала она хрипловатым голосом. – В старые добрые времена рыцарей и мушкетеров я попросила бы тебя убить его.

Он хотел было улыбнуться, но, взглянув на Патрицию, переду мал.

– На вот, почитай, прислали на мое имя.

С этими словами она передала ему документ, состоявший из семи страниц убористого текста. Это был меморандум государственного секретаря США министру иностранных дел Иксляндии. В нем выражался протест против «неоднократных нарушений условленной процедуры контроля за экспортом в Советский Союз и другие страны советского блока товаров, представляющих стратегическое значение». Следовал длинный список иксляндских фирм, которые на протяжении последних семи лет продавали различные виды высокотехнологичного оборудования советским внешнеторговым объединениям и организациям стран Восточной Европы. Причем в каждом случае указывалось, каким именно образом использование такого оборудования коммунистическими государствами «подрывало безопасность Соединенных Штатов» и влекло за собой материальный ущерб, который американскому правительству приходилось компенсировать из своих ресурсов.

Почти все перечисленные экспортные сделки были заключены несколько лет назад, то есть еще до того, как при Берте Нордене, старавшемся исправить отношения с Вашингтоном, был принят закон, запрещавший реэкспорт в социалистические страны товаров, купленных в США или других странах НАТО. Парижский КОКОМ следил за тем, чтобы стратегические товары в соответствии с его списками не перепродавались Москве и ее союзникам. В функции министерства координации теперь входил, в частности, контроль над соблюдением этого закона другими ведомствами, и Бернардсен прекрасно знал, что в последние два-три года не было ни одного нарушения и даже попытки нарушения со стороны иксляндских компаний. Разумеется, осуществлять контроль было очень трудно в тех случаях, когда фирмы использовали ввезенные из стран НАТО компоненты для создания собственных товаров, которыми торговали с социалистическими странами. Но государственный департамент не приводил примеров подобных нарушений. Последний случай, упомянутый госсекретарем, был особым: речь шла о «Паринг фабрикен», невоенном филиале ВВФ, специализировавшемся на выпуске компьютеров. «Паринг фабрикен» был фактически государственным предприятием, подконтрольным государственному военному концерну, и, хотя функционировал на автономных началах, американские претензии к нему как бы вдвойне относились к иксляндскому правительству.

В меморандуме фирме инкриминировалась продажа Советскому Союзу компьютеров, установленных там на станках авиационных заводов, выпускавших бомбардировщики дальнего радиуса действия. Оле сразу же отметил про себя, что с чисто формальной точки зрения закон не был нарушен. Компьютеры изготавливал сам «Паринг фабрикен», они не ввозились из США, Японии или какой-либо другой страны НАТО. Американцы могли придраться (и это было сделано в меморандуме) лишь к тому, что некоторая часть микросхем для изготовления компьютеров была куплена у японской фирмы. На этом основании госсекретарь требовал компенсации материальных убытков, наказания виновных, настаивал на ужесточении закона и грозил санкциями на импорт иксляндских товаров в США.

– Здесь фактическая ошибка, – сказал Бернардсен, изучив документ. – «Паринг фабрикен» покупает микросхемы у «Сикетцу», но та производит их не в Японии, а в Сингапуре, а он не входит в перечень стран, контролируемых КОКОМ.

Патриция зло посмотрела на него.

– Временами ты бываешь чересчур наивен, – отрезала она. – Сейчас речь пойдет не об этом. Неужели наши люди не знали, что эти компьютеры предназначены для военных заводов? Ну хорошо, у нас нет формальных правил, запрещающих продавать Советам технику для их военных предприятий. Но наш закон направлен на то, чтобы избежать подобных инцидентов.

Бернардсен решил промолчать. Разумеется, «Паринг фабрикен», продавая компьютеры советскому внешнеторговому объединению, не обязан был знать, как они будут использоваться. Иксляндия не входила в КОКОМ, и на нее не распространялся запрет на экспорт в Советский Союз промышленных компьютеров. Но говорить об этом премьеру сейчас было излишне. Надо выждать и тогда Уже привести все аргументы.

Но Патриция как бы прочитала мысли своего протеже.

– Думаю, что нам придется ужесточить закон. Я не хочу из-за подобных не существенных мелочей ссориться со Штатами.

Бернардсен удивленно посмотрел на нее.

– Как же быть с нашим нейтралитетом? – решился он. – Нужно ли нам брать на себя обязательства, свойственные членам НАТО? Да и с точки зрения суверенитета здесь не все так просто. Как можно отказаться от священного права торговать с кем угодно и чем угодно, если товар произведен нами и из материалов, купленных в нейтральных странах? Так мы окажемся в положении полусамостоятельного государства. Мне это не по душе. Сегодня нам запретят продавать собственные компьютеры, завтра – часы, послезавтра – ботинки. Предлоги всегда найдутся. Прошу тебя трижды подумать, прежде чем поддаваться на шантаж американцев.

Эту тираду премьер-министр выслушала довольно спокойно. Было видно, она что-то обдумывает.

– Видишь ли, ты не знаешь некоторых сторон нашей недавней дипломатии. Отсюда и проистекает твоя решительность. Покойного Берта не очень-то любили в Вашингтоне. Мы все гордились его независимым духом. Но, честно говоря, именно поэтому мы чуть было не проиграли на прошлых выборах. Многие отвернулись от нас. Консервативные настроения в разных слоях населения продолжают расти. Об этом говорят все опросы общественного мнения. Урегулировать отношения с США – значит выиграть на следующих выборах. Это уравнение решается очень просто.

Она смотрела уже не так зло.

– Теперь о том, чего ты не знаешь. Есть предварительная договоренность о моем официальном визите в Белый дом. До сих пор он намечался на осень. Сегодня посол сказал мне прямо, что визит не сможет состояться, если конгресс и общественность будут настроены враждебно. Дата приглашения будет рассматриваться с учетом нашей реакции на их меморандум. Это – крайне унизительное условие. Я бы не пошла на него, но я уверена, что визит за океан нанесет решающий удар по оппозиции. Поэтому я позвала тебя и хочу, чтобы ты максимально помог мне провести эту операцию.

Хотя она просила, тон ее был твердым, а в глазах заблестел задорный огонек.

– Нельзя все время уступать, – сказал Бернардсен. Этим ты только разжигаешь их аппетит. Американцы любят командовать слабыми.

– Если бы мне надо было срочно готовить новый торговый закон, я бы тебя и не приглашала. На это есть другие. Кстати, им такое поручение уже дано. Законом надо заниматься, но без лишней спешки. Пусть все знают, что мы серьезно относимся к контролю над экспортом. Но новый закон не должен быть готов раньше, чем состоится мой визит в США. И пусть в обсуждении этих вопросов широко участвует оппозиция, а мы будем консультироваться с ведущими представителями деловых кругов. Надо завоевать их поддержку. Социал-демократия не может замыкаться лишь в своих традиционных социальных рамках. Я в этом твердо убеждена.

Бернардсен знал, что Патриция уже выработала тактику реакции на шантаж американцев, и, как всегда, тактика ее была многослойной.

– Тебя не удивило, что они на сей раз выбрали ВВФ? – спросил он. – В конце концов компьютеры Советам продает не один «Паринг фабрикен». Есть и другие примеры.

– Ты не так уж и наивен, Оле, это меня воодушевляет, – заметила она не без иронии. – Разумеется, ВВФ выбран не случайно. Кстати, есть сведения, что несколько иностранных банков, с которыми ВВФ имеет дело, потребовали от него внеочередного погашения кредитов. Официальный предлог – тревожная ситуация на финансовых рынках. Итак, ВВФ вдруг попал в немилость, причем сразу с двух сторон. Почему?

Она ждала ответа, но видно было, что сама его знает.

– Этот наш концерн, – произнес Бернардсен, – потенциально очень привлекательный партнер в программе СОИ. Пока он не выражает желания участвовать. И если он не перестроится, то может вообще оказаться в стороне от выгодных космических контрактов. Вот что они говорят своим меморандумом, если читать между строк.

– Думаю, что ты прав, – похвалила Патриция. – В связи с этим следовало бы вернуть некоторые ныне законсервированные разработки обратно в концерн.

– Проект К? – удивился он. – Не слишком ли жирная приманка?

– Да, и некоторые другие. Мы должны показать, что наше тугодумие имеет пределы. Хотя бы временно.

– До твоего визита?

– Хотя бы, – отвечала она.

«Откуда столько изощренности у этой женщины? – подумал Оле. – Природа наделила ее мужским умом. Какое у нее сердце? Об этом знает только старый Олаф».

– Я распоряжусь, – сказал он. – Как я понимаю, мы не будем в данном случае соблюдать чрезмерную конспирацию.

Она кивнула в знак согласия.

– Теперь о контрмерах, – продолжала она. – Попроси подготовить подробный доклад. Надо доказать, что наш компьютер не имеет прямого отношения к советским бомбардировщикам. В меморандуме говорится, что русские с помощью нашего компьютера «получили уникальную возможность усовершенствовать свои новые бомбардировщики». Но когда были проданы наши компьютеры?

– Одиннадцать месяцев назад, – отвечал он.

– А новые советские бомбардировщики в серийном выпуске появились еще восемнадцать месяцев назад. Так что русские обошлись без нашей помощи. Доклад надо сделать быстро, лучше всего сегодня же. Эксперты из министерства обороны помогут. Послезавтра я хочу пригласить американского посла и показать его промашку. Разумеется, не прямолинейно, а как бы мимоходом, – где-то между извинениями.

Патриция встала с кресла, подошла к письменному столу и взяла какую-то бумажку.

– Завтра утром прилетает очередной американский самолет с дипломатической почтой. – Она остановилась, думая, как лучше выразиться. – Его надо обыскать. Там под сиденьем или где-то еще спрятана кинокамера с высокой разрешающей способностью. Самолет неофициальный. Он лишь зафрахтован госдепартаментом. Я не хочу поручать это дело Хансену. У него и без того много работы. Возьми людей из своей службы. К встрече с послом желательно иметь соответствующий акт. Это поможет в разговоре. Пресса пока не должна знать об этом ничего.

Она положила бумажку на стол текстом вниз и взглянула на часы.

– А теперь наступает час свидания с Торе Ленартсеном. У тебя же много срочных дел, так что не буду задерживать.

Ее улыбка на этот раз была такой же милой и искренней, как и прежде.

Торе Ленартсен был худощавый, очень высокий мужчина лет шестидесяти, которому неизменно приходилось нагибаться, проходя даже через высокие двери. Из-под мохнатых, тронутых сединой бровей смотрели колючие карие глаза. Наверное, он был кельтского, а не нордического происхождения.