Текст книги "Проклятые туманом"

Автор книги: Сондра Митчелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Накинув на плечи одеяло, я выжидающе обернулась. Там должна появиться лестница, но ее не было. Снова развернувшись, я ожидала волшебство – это безумно, ненормально и абсолютно неправильно.

Мой пульс участился, когда ничего не произошло. Я громко топнула ногой. Колдовские шары задребезжали. Повторила свое действие опять. Если магия не хочет меня выпускать, тогда, возможно, я привлеку внимание Грея.

Какая-то часть меня спрашивала, правда ли я желаю этого. Может, проще выброситься из окна. В идеально ясном небе кружили крачки. Их пронзительные крики отдавались эхом. Если бы я только могла последовать за птицами. Улететь домой. Мой страх выплеснулся наружу.

– Грей! – крикнула я, голос надломился. – Выпусти меня!

Он не отвечал. Я попробовала еще раз – слишком много раз. От этого у меня разболелось горло, из которого стали доноситься едва узнаваемые звуки. Грей никак не реагировал. Мне придется спасаться самостоятельно.

Освободиться, прежде чем я стану его Рапунцель и прольется кровь.

Я стала снимать постельное белье. Все: простыни, покрывала, пуховое одеяло, даже юбку для кровати. Опустившись на колени, я связывала все части вместе. Получилась хорошая и крепкая веревка. Я была уже не так далека от своей цели. В кино этот способ всегда помогал героям, хотя разницы особой нет.

Я привязала один конец веревки к кровати. Но как только подошла к окну, комната за моей спиной сдвинулась. На винтовой лестнице послышались шаги. Я услышала, как на подносе звенел фарфор. Вошедший Грей выглядел и в самом деле смущенным.

– Я принес завтрак, – сказал он и отвернулся от меня.

– Где моя одежда?

Вопрос, казалось, застал его врасплох, но он не покраснел. Хотя я не уверена, что смогла бы заметить это. Поставив поднос на кровать, он указал на шкаф.

– Думаю, все уже высохло.

Обойдя Грея, я открыла дверцу.

Сдернула с вешалки джинсы – раздался неприятный звук. Запах кедра исходил от моей толстовки, когда я надевала ее. Я даже не стала снимать чужую рубашку. Избавлюсь от нее дома.

Посмотрев в потолок, Грей произнес:

– Ты обеспокоена…

– Нет.

Я надела обувь на босые ноги и сняла пальто. Вешалки закачались в шкафу, зашептались, сталкиваясь друг с другом. Слабое эхо разнеслось внутри. Убрав волосы из-под воротника, направилась к лестнице, которая наконец-то появилась. Грей оставил поднос на кровати и повернулся, чтобы последовать за мной.

– Я не понимаю, что сделал не так. Ты почти утонула, я спас тебя.

Лестница задрожала от его веса. Я не знала, куда она ведет. Я поняла, что в маяке комнаты то появлялись, то исчезали. Они существовали, только когда он этого желал. Когда на следующей площадке показалась библиотека, я вздохнула с облегчением.

Грей приблизился ко мне и с отчаянием в голосе сказал:

– Чем я тебя обидел?

– Ничем, – ответила я.

– Нет, подожди. Давай будем честны.

– Да, пожалуйста.

Когда я торопливо спускалась по лестнице, казавшейся бесконечной, грубые железные перила впивалась в мои ладони. Я почти задыхалась. Комната с музыкальными шкатулками должна быть на десять ступенек ниже, но лестница все не заканчивалась.

– Ты меня спас, спасибо, благодарю. Но ты меня раздел и запер в комнате. Что с тобой такое?

– Это худшее из возможных предположений. Позволишь мне не согласиться с тобой?

Я бросила взгляд через плечо. Грей был серьезен. На самом деле, его раздражало то, что я не оценила его усилий. По телу пробежали мурашки.

– Что хорошего в том, чтобы запереть меня в своей башне?

– Дело в том, – сухо сказал Грей, – что сначала я отнес тебя в свою комнату, но маяк решил предоставить тебе отдельную.

– Это же здание! Оно не может само решать.

– Так ли это?

Не касаясь меня, он протянул руку и толкнул дверь, которой секунду назад не было. Она вела не в комнату с музыкальными шкатулками. Я ощутила горький от смерти ветер, который пронзил меня. Маяк работал, но света не было. Я снова оказалась на вершине.

Тупая боль в голове преобразовалась в резкую. Пришлось выйти наружу, потому что больше некуда было идти. Казалось, стало лучше – я смогла вдохнуть и отойти подальше от Грея. Звук железа отдавался в такт моим шагам.

– Выпусти меня!

Грей прошел мимо меня. Он был достаточно умен, чтобы держать свои руки при себе.

Он внимательно смотрел на меня, а потом отодвинулся. Схватившись за перила, Грей взирал на море, ни разу не оглянувшись. Ветер пытался развеять звук его голоса, но я все равно его слышала.

– Меня удивляет то, что ты считаешь, словно я могу здесь что-то контролировать.

– А разве нет?

По нему было заметно, что он начинает злиться. Грей вскинул руки, сверкнул глазами, а его голос загремел.

– Это все проклятье. Я проклят и это место тоже. Разве ты не можешь отличить иллюзию от реальности? Ты проснулась в комнате, в которой хотела, в одежде, которую желала.

У меня отвисла челюсть.

– Это не мое воображение.

– Я клянусь тебе, это твои желания. – Наконец Грей повернулся ко мне. Руки метнулись вверх, они дрожали, Грей был в ярости. – Я не вижу тебя как человека, Уилла, не вижу плоть. Для меня ты огонек жизни в моей коллекции, не более того. Призрак. Обман.

Наверное, он прав. Мне стало страшно. Я взглянула на скалистый берег внизу. Теперь у меня не было самодельной веревки. Сколько бы уроков физики я ни пропустила, я все равно понимала, что такое терминальное торможение. Земля слишком далеко. Я не выживу. Никто бы не смог.

Грей стиснул зубы и отвел взгляд.

– Если хочешь уйти, иди. Никто тебя не держит. Только один из нас привязан к этому месту.

– Да? – Я развела руками. – Я все еще здесь. Могу думать о миллионе мест, где я предпочла бы быть.

– Значит не так сильно ты стремишься туда попасть.

Если бы я его лучше знала или мы бы выросли вместе, я бы прибила его.

Я развела руками и сказала:

– Ты принимаешь желаемое за действительное.

Лицо Грея потемнело, и он снова посмотрел на море. Он казался статуей – холодный, бледный, с серыми венами, которые располагались там, где должен пробиваться пульс. Держу пари, если бы я дотронулась до него, он оказался бы каменным.

Это замерзшее «нечто» взобралось на перила. Ветер трепал его волосы. Его окружал туман – дикие, серые завитки, которые проплывали вокруг головы, затем выпрямлялись.

Грей вздрогнул.

Он не произнес ни слова. Даже не оглянулся. Просто выбросился вниз без единого звука. А вот мой крик раздался – он вырывался из моего горла. Оцепенев от ужаса, я бросилась к перилам.

Схватившись за железо – такое холодное, что обжигало руки, – я наклонилась. Я видела, как он упал на землю, растекшись туманом. Тела не было, как и крови.

От него ничего не осталось.

– Что я и говорил, – сказал Грей позади меня. – Только один из нас привязан к этому месту.

По моей коже поползли мурашки. Резко обернувшись, я уставилась на Грея. Он был целым. Все таким же холодным, бледным и пугающим. Но выглядел так, словно и не прыгал с маяка.

С воды подул холодный ветер. Он подтолкнул меня назад, и я увидела лестницу. Сердце замерло. Я прошла мимо Грея – чуть не упала, но шаг не замедлила. Перепрыгивая через две ступеньки, я побежала. Если потороплюсь, маяку придется меня отпустить.

Мне нужно выйти на свежий воздух. Вернуться домой.

Мои шаги эхом отдавались в голове. Если упаду, смогу ли остановиться. Винтовая лестница могла исчезнуть в любое мгновение. Тело разорвало бы на куски. На крошечные осколки, пока не остались бы лишь кровь и атомы.

Металлический, непопадающий в ноты звук окружал меня. Музыкальные шкатулки вибрировали. Изящные, сделанные из меди и серебра, они казались живыми. На них падал слишком яркий свет. На искаженных мерцанием шестеренках, я увидела свое отражение. Тысяча зеркал в комнате смеха, где каждое играет свою собственную мелодию. Слишком много острых углов.

Я пробежала мимо и влетела в дверь.

Зайдя внутрь, я зажала рот рукой. Усилием подавила истерику. Я не помню, чтобы шла по утесу Джексон-рок. Я вернулась домой и стояла на крыльце, смотря на входную дверь, которую мама любила окрашивать в новый цвет каждую весну. Потянулась к дверной ручке и испугалась, когда она повернулась сама.

Папа посмотрел на меня. В костюме он чувствовал себя неуютно. Его лицо было бледным и немного искаженным. Затем он достаточно резко спросил:

– Что с тобой случилось?

Я не хотела признаваться. Потеря «Дженн-а-Ло» казалась такой же нереальной, как и Грей.

Я не ответила, а отец закатил глаза и зашел в дом, крикнув матери:

– Она вернулась!

Да, я дома. И у меня назначен суд.

Грей

Она считает меня чудовищем. Я вижу это в ее глазах. Хотя у меня есть собственные мотивы, я не понимаю, что сделал не так, чтобы заслужить осуждение. Я вел себя как джентльмен, был добр. Говорил правду, ну по крайней мере, большую ее часть.

Это заставляет меня задуматься, что же за мир находится по ту сторону моря. Там всегда царили страсть и безумие. Убийства, жестокость и зло. Я не так наивен – для Сюзанны, я был дураком. И когда я освобожусь ничего не изменится, думаю, станет даже хуже. Но Уилла считает меня чудовищем. Словно я использовал ее слабость. Оказал неуважение – я не такой.

Я обещал не лгать, потому что она должна быть готова, когда займет мое место. Тысяча лет или тысяча душ – это вечность, чтобы страдать наедине со своими сожалениями. Может, мне не следовало спасать ее вчера вечером? Отказаться от мысли, что она займет мое место. У меня не получается ее соблазнить. Привлечь словами. Мои музыкальные шкатулки пугают ее. Я – тоже.

Думаю, Сюзанне было намного легче. Она посмотрела на меня своими красивыми глазами, и я попал в ее плен. Вообразил, что люблю ее, прежде чем между нами пронеслось хоть что-то. Она ведь была всего лишь фигурой на утесе. Но ее загадочность взбудоражила мою кровь, а все остальное я выдумал. Поэтому в тот момент, когда я пришел к ней, ей оставалось лишь ждать, пока я сам выберу свою судьбу. Моя вина! Конечно, я был готов умереть за нее. Убивать, воровать и лгать ради нее.

Как легко я отдал свое сердце, свою свободу. Плоть.

Уиллу будет трудно убедить. Боюсь, что вообще ничего у меня не выйдет. Если бы я был резок, показывал свою злость, это можно было бы исправить. Одних извинений достаточно. Но страх – низость. Невозможно убедить людей, если они боятся.

Но ведь есть «но» – она думала обо мне. Пришла ко мне. Прорвалась сквозь барьеры и ступила на остров.

Она особенная. Должна быть ею. Знаю, она ранена, но сегодняшнее утро показало, что она не сдастся. Чудеса и магия ее не прельщают. Моя красота, которую даровало мне проклятье не соблазняет ее. Мне тяжело бороться с ней, не удастся смягчить ее настойчивостью. Тайны не помогут. Думаю, для того чтобы завоевать ее, у меня есть только один путь. Я должен понять Уиллу.

Глава 16

Уилла

Мама сидела на переднем сиденье, прижавшись виском к стеклу. Она обратилась ко мне безжизненным голосом:

– Ты не хочешь рассказать нам, что случилось с твоим лицом?

– Была буря, – начала я. Они должны были знать о шторме. Отец, скорее всего, ходил на причал на рассвете и понял, что «Дженн-а-Ло» больше нет. Как и то, что это моя вина. От осознания этого мне стало плохо и больно, словно кто-то резал меня ножом по сердцу.

– Да ладно. Вот это новость.

Когда мама хотела, обладала даром сарказма.

Резко свернув налево, папа проворчал:

– Перестань.

– Я не предполагала, что набью себе шишки.

Мама посмотрела на меня. Бледно-оранжевая маска косметики скрывала ее настоящие черты. Сережки из жемчуга, оставшиеся от бабушки, свисали с ушей, словно веревка, обвивавшая шею. Мама была похожа на танцовщицу кабуки, загримированную для своей роли. Мать подсудимой. Помада темного винного оттенка старила и придавала сердитый вид.

– Ты провела ночь вместе с Сетом? Вы были на воде?

Упоминание о нем сбило меня с толку. Я посмотрела на маму.

– Я же говорила, мы расстались.

У нее были слишком белые зубы. Она сомкнула челюсть и щелкнула зубами. Резкий свистящий вздох вырвался из ее груди.

– Это сделал Сет?

– Нет! – Она меня не слушала. Даже не пыталась. Просто хотела, чтобы я подтвердила ее предположения. – Мы расстались. Я ударилась о ветровое стекло, мам. Я находилась на лодке в бурю…

– Прекратите, – сказал отец.

Раздраженно фыркнув, моя мать повернулась к нему.

– Не думаю, что смогу, Билл. Посмотри на нее! Она идет в суд с видом боксера. И только Бог знает, где она была прошлой ночью.

– Я шла в сторону Джексон-рок, – крикнула я, чтобы заглушить голос матери. Но от этого току было столько же, как если бы я просто прижала руки к ушам и начала напевать: «Ля-ля-ля, я тебя не слышу». Длинная дорога до города Макиас, где располагался суд, являлась достаточно трудной.

Часы отсчитывали минуты до того, как моя жизнь изменится в худшую сторону. Мне хотелось умереть – покаяние за то, что я все испортила.

За Леви и «Дженн-а-Ло», а также за то, что родители сейчас ссорились.

Отец снова фыркнул и взглянул на меня бледными глазами в зеркало заднего вида.

– Я же говорил тебе держаться подальше от лодки.

– Знаю. – Пальцами вцепилась в сидение, натягивая ремень безопасности. – И мне очень жаль. Простите меня за все, простите.

Но папа лишь рассмеялся. Его смех – пустой и пугающий. Отец захрипел при следующем приступе и снова разразился смехом. Он держал руль одной рукой, вытирая слезы другой, а скорость была в разы больше, чем устраивало маму. Я ничего не понимала. Мне следовало бы ощутить обиду или боль или просто рассердиться, но отец смутил меня своим смехом.

А вот маму его реакция разозлила. Она поджала губы и в ярости откинулась на спинку сиденья.

– Рада, что тебе весело.

– Тебе тоже станет, – сказал отец. – Видели бы вы выражение лица Элдрича. Словно кто-то шлепнул его селедкой. Но я не виню его. Его лодка, как и другие, перевернулась и прислонилась к хижине с приманками. А после, после…

Он снова расхохотался. Машину слегка повело, и я подумала, не случился ли у отца нервный срыв. Мое состояние можно назвать истерикой, но лицо отца побагровело, и он кашлял в перерывах между смехом. Мама схватила руль, выравнивая и возвращая машину на нужную полосу.

– Смотрю, а там «Дженн-а-Ло», – голосил отец, – одна в гавани. Колокола нет, но лодка так же красива, как и в тот день, когда я ее купил. Я взглянул на Элдрича, он на меня. А потом говорит: «Наверное, это твой год».

Ситуация казалась смешной только отцу. Он опять залился смехом, который вновь перерос в приступ кашля. Такого не было с тех пор, как он бросил курить. Кашель все не унимался, а мне хотелось плакать.

Я даже не почувствовала облегчения. «Дженн-а-Ло» не утонула и это настоящее чудо. Невероятно. Значит, магия.

Мне стало холодно, и я свернулась калачиком. Я не считаю, что Грей заслуживает похвалы за спасение лодки и за то, что вытащил меня из воды. Он, должно быть, в моем воображении.

Спрятанный и запертый, потому что то, что случилось на Джексон-рок, не могло произойти в моем реальном мире, где мы направлялись в Макиас под прекрасным небом. Листья почти все опали. Некоторые еще зеленые, но в основном ярко-оранжевые на фоне голубого неба. С одной стороны, в линию выстроились желтые и белые дома викторианской эпохи, а с другой – синие и серые домики с щипцовыми крышами. Мы выехали на Корт-стрит.

Здание суда – красное кирпичное строение с белой колокольней. Кажется неправильным то, что оно не все построено из мрамора. Благородные колонны вместо узких окон – строение должно выглядеть, как здание суда. Хотя, судя по виду, оно вполне могло быть церковью.

Когда отцу пришлось притормозить, чтобы припарковаться, его смех стих. Мама сидела неподвижно, копошась в сумочке так, словно искала не губную помаду, а золото. Я молча сидела на заднем сиденье. После полуночи на заливе Мэн не было холодно, а тишина стояла такая же, как и в этой машине.

Мне хотелось убежать. Просто открыть дверь и исчезнуть. Мимо прекрасного маленького парка через дорогу. Уйти прочь по улицам, оставляя за спиной огромные деревья. Если я не буду останавливаться, если буду бежать достаточно долго, найду выход к морю. И смогу закончить начатое – утонуть, как и предполагалось вчера ночью.

Но я перекинула пальто через руку и последовала за родителями внутрь здания.

За две секунды, перед тем как предстать перед судом, я познакомилась с мистером Фарнхэмом – адвокатом, о котором я даже и не подозревала. Мама обняла меня и подтолкнула к нему. Я засомневалась.

Зал суда был маленьким, и я слышала, как шепчутся две дамы в заднем ряду. Я чувствовала себя одинокой. Думаю, мама все понимала, она выглядела сочувствующей. Она взяла отца под руку и повела на задние ряды.

Я сидела в первом ряду рядом с мистером Фарнхэмом и смотрела на пустую скамью присяжных. Все было спланировано, и я решила следовать плану. Я сказала себе, что все произойдет, как и должно.

Иногда люди специально вовлекают себя в сложные ситуации. Но я уверена, они борются с этим до самого конца. Моя жизнь резко стала номером дела в папке. А то, на что я согласилась, отравляло меня. Мне захотелось плюнуть на все. Закричать. Передумать.

– Дело номер сто двенадцать тире двенадцать, – начала судебный исполнитель. У нее был вид человека, который только что читал интересную книгу, но ей пришлось ее отложить.

Мистер Фарнхэм помог мне подняться и встал вслед за мной. На лице судебного исполнителя читалась скука и желание оказаться подальше отсюда. Монотонным голосом она начала зачитывать иск. Нет, не обвиняя, – то, что я сделала не преступление, – а просто описывая мою хулиганскую выходку. Жалоба. Болтающийся внизу пояс с пистолетом звякнул, когда она передавала папку.

Судья удивленно приподняла брови и посмотрела на меня. Мое темно-синее платье, которое мама выбрала для суда, не сочеталось с синяками на моем лице. И само платье мне не шло. На ощупь оно напоминало смирительную рубашку, такую грубую и сковывающую движения. Наручников на мне не было, но руки я держала скрещенными за спиной.

Неужели я должна выглядеть виноватой? Кающийся? Наверное, мне не стоило морщиться, когда судья разговаривала с моим адвокатом. У мистера Фарнхэма была раздражена кожа после бритья, а смотрел он на меня прозрачными зелеными глаза. Он толкнул меня локтем. От него пахло дорогой одеждой, прямо как от Бейли, когда она провела прошлое лето в загородном клубе. Только этот запах взбудоражил в моей голове картинки прошлого – стариков и шелковые галстуки. Места, в которых мы были вместе с Бейли. Как Леви своими кривыми зубами вгрызался в яблоко, заставляя улыбнуться светильник Джека.

Воспоминания вставали перед глазами и искажались: поцелуй Сета Арчамбальта на маминой кухне, истории об октябрьской буре, которую мама и папа пропустили из-за своей свадьбы. Как в первый раз я заработала стодолларовую купюру, училась прокладывать маршрут по навигатору. Диксоны мелькали в школьной газете «Ньюэл-пост» сто, восемьдесят, шестьдесят, сорок, двадцать лет назад. И вот сейчас есть свежая статья с моим именем.

– Уилла, – произнес адвокат. Повернувшись, он прошептал мне на ухо. – Судья спросит, признаешь ли ты свою вину. Тебе следует ответить «Да, Ваша честь». После она предоставит тебе слово.

Я спустилась с уступа.

– Виновна, – произнесла я.

Трудно было сказать, волновало ли судью то, что я вышла вперед. Листая бумаги, она едва взглянула на меня.

– Вы хотите взять на себя ответственность?

Позади меня раздались голоса. Я услышала отца и обернулась. Его лицо было красным, и он что-то яростно шептал матери. Несколько человек вокруг начали переговариваться. Я видела, как шевелятся их губы, но не смогла разобрать слов.

Судья не обратила на них внимания. Лишь продолжила:

– Мистер Фарнхэм, мисс Диксон?

Мой адвокат испуганно оглянулся на родителей, прежде чем снова обратиться к судье.

– Да, мэм, именно так…

– Вы понимаете, что, признав свою вину, вы лишитесь права на апелляцию? И лицензия будет приостановлена на три года. Так же вы понесете штрафы, возложенные на вас.

Отец выругался, встал и повысил голос. Я не знаю, что он собирался сказать. Судья прервала его, царственно и невозмутимо.

– Вы можете подождать снаружи, сэр.

– Ваша честь, – сквозь зубы процедил папа.

– Либо вы выйдете сами, либо вас выведут из зала суда, – ответила судья.

Мама встала рядом с ним и положила руку ему на локоть. Меня передернуло, когда он отстранился от ее прикосновения. Они иногда ругались, а однажды на День Благодарения отец выкинул свою бейсболку. Меня потрясло, когда он отмахнулся от мамы. Я ни разу не видела, чтобы он делал вот так. Выходя, отец бросил сердитый взгляд. Он предназначался не мне, но я знала кому.

Грей

Интересно то, что я не знаю с чего начать. В ее комнате полно подсказок. Я сижу на кровати и размышляю над этим, как над головоломкой. Семейные фотографии – ложь. Ее брат мертв, и огонек его души находится в моей банке. Лодка принадлежит ее отцу. Весла появились из ниоткуда, а колдовские шары – пустая магия.

Уилла не верит в волшебство. Она признает мое существование и в то же время отрицает. Презирает, ведь в этой самой комнате она поверила в самое худшее. Я хочу, чтобы она заняла мое место. Хочу поцеловать ее, передавая свое проклятие, почувствовать, как моя жизнь возвращается, благодаря теплу ее губ.

Но по своей воле! Сознательно! Я существо, но не чудовище. Хотя она не видит разницы. Признаюсь, я ранен, но несильно. Я пошатнул ее уверенность. А она дала мне надежду.

Приподнявшись на локтях, я растворяюсь в ее постели. Она пахнет Уиллой, но очень слабо. И этого недостаточно, чтобы снова вызвать боль в груди. Я окидываю взглядом балдахин. Беленые ракушки и морские ежи усеивают линии, океанические созвездия заменяют звезды. Вокруг море, ее фотографии, воспоминания, но я не думаю, что эти атрибуты несут для нас одинаковое значение.

Я ненавидел лодку своего отца. Прорубать лед почти также увлекательно, как завтракать овсянкой. Мы меняли направление в зависимости от времени года. Зимой ходили в Мэн, а летом в Новую Шотландию. Холод и сырость пронизывали корабль насквозь. И мне никогда не было тепло.

Каждый раз лодка уносила меня в никуда. На воде мне было одиноко, пусто и плохо. Ничем не лучше сидеть в пустой комнате, не имея под рукой даже книги.

Закрыв глаза рукой, я задерживаю дыхание. У нас с Уиллой разные приоритеты. Но я открываю их, намереваясь понять ее. Позволю себе сгореть и почувствовать вкус отчаяния. Она ведь смогла – прошлой ночью Уилла кашляла и боролась, даже находясь без сознания.

Это правда, что я не могу умереть. Мое тело ненастоящее, но оно прекрасно справляется со своей ролью. Моя воображаемая борода растет. Вьющиеся волосы ниспадают на глаза. Тело имитирует голод, а бестелесный мозг работает и иногда мне снятся кошмары. Я ощущаю биение сердца. Его нет, но думаю, что все равно чувствую его. Я сажусь и снова рассматриваю комнату Уиллы. Вот она в белых, зеленых и голубых оттенках. Вода, фотографии. Я бросаю взгляд на колдовские шары. Они покачиваются на окне. Вибрации рассеивают свет, который струится сквозь окно. Лучи мерцают вдоль стен, играют на волнах.

Вот и ответ. Дело не в том, что она несет в себе скрытый источник магии. Просто я – ее раздражающее исключение.

Удовлетворенный своим открытием, я встаю. Нет, в ней нет никакой тайной магии. Я для нее всего лишь дополнение к океану. А ведь она жаждет жить в нем. Возможно, в этом вся Уилла. Может, и нет в ней загадочности.

Но когда я спускаюсь на кухню к моей новой музыкальной шкатулке, беспокоюсь. Такое пульсирующее чувство на затылке. Боли нет. Ощущение появляется, задерживается и уходит. Мне от этого не по себе.

Медные детали моей самой старой музыкальной шкатулки блестят на свету. Я мечтал о песне, которая придала бы ей смысл. И вот, что я получил в подарок. Часовой механизм, который я собрал сто лет назад, самый первый. Детали вибрируют, когда я прикасаюсь к ним. Несмотря на столетие, неважно, как много часов я потратил на создание шкатулки, это занятие приносит мне удовольствие.

Я осторожно поднимаю механизм и поворачиваю ключ. Жестяные детали начинают работать, отдаваясь вибрацией на моей коже. Моя душа скорбит вместе с балладой. Тексты песен всего лишь иллюзия на листке бумаги. Слова могут исчезнуть, так уже было. Эту песню, играл дудочник моего отца. Даже когда я был жив, мелодия являлась старой, древней.

«Моя возлюбленная сказала мне, моя мама не возражает,

И мой отец не будет смотреть свысока, из-за того, что ты не богат.

Она покинула меня, и вот что она сказала:

Недолго ждать осталось до дня нашей свадьбы».

Пульсация на затылке немного усиливается. Это означает, что я что-то узнаю. Опустившись на свое место, я поворачиваю ключ, и мелодия играет снова.

Глава 17

Уилла

Машина не самое лучшее место для ссоры. Хотя видимо мои родители считали иначе. Чего не скажешь обо мне. Когда отец закрыл водительскую дверь, сказал:

– Как ты это объяснишь, Уилла?

– Оставь ее в покое, – ответила мама, пристегнув ремень безопасности и указала рукой на дорогу. Этот жест означал замолчи и поехали. Садись за руль прежде, чем это сделаю я.

Папа зажал педаль тормоза и включил передачу. Медленно сдал назад, потому что в городе отец ездил так всегда. Визг покрышек по асфальту был бы более трагичным, но, пожалуй, нет никого драматичней, чем мой отец. Аккуратно выехал на шоссе и посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Несмотря на то, что мама его предупредила, он выжидающе поднял брови.

– Ну так что?

– Тебя не было, когда приходил обвинитель, – ответила я.

Мама резко повернула голову.

– Ты сделала то, что тебе сказали, так что не переживай.

Я собиралась ответить, но отец вдруг произнес:

– Что?

– Это не единственный суд, о котором нам нужно беспокоиться, – ответила мама холодным голосом, режущим, словно лед. Айсберг. – Через пару лет ей вернут лицензию.

– Три года, – произнес отец.

– Второй суд важнее рыбалки.

Прежде чем взорваться, отец набрал скорость.

– И что мы будем делать в течение трех лет? Мне нужна Уилла на лодке.

На меня навалилась тяжесть, грудь сжало в тиски. Он сказал то, что думал. Это не шутка. Он заявил это всерьез. В голосе звучало отчаяние. Я не понимала, как такое возможно, ведь этот же человек приказал мне держаться подальше от «Дженн-а-Ло». Схватившись за спинку отцовского кресла, я хотела хоть что-то сказать. Все объяснить. Но мама подняла руку. Невысоко, но достаточно, чтобы меня остановить.

– Найдем другой способ заработать деньги. Три года – это не конец света.

– Как мы нашли их этим летом?

Его голос сорвался, а мама напряглась.

– Мы все еще живем, не так ли?

– Это не наша заслуга!

Я сидела и слушала, как они ругаются. Я так хотела исчезнуть, но у меня не было возможности сбежать. Если бы можно было просто просочиться, словно масло, сквозь машину на асфальт, колеса не причинили бы мне вреда. Изменилось все и в то же время ничего – я не смогу рыбачить долгое время, выйти на воду, и я все еще виновата в смерти Леви. Но вот только у меня появилась глупая надежда, что смогу искупить свою вину.

– Может, ты просто заткнешься и выслушаешь меня? – снова закричала мама. – Рассмотри внимательно ситуацию со всех сторон!

– Нет это ты посмотри! Мы потеряем лодку. Работу и заработок! Хорошо, что пикап окупился. Мы сможем загнать его на кухню и готовить еду в двигателе, когда они отключат газ и свет!

Папа привык держать руки на руле и смотреть на дорогу, что бы ни происходило. Поэтому он мог и глазом не моргнув кричать на мать, выезжая на шоссе № 1.

Я прижалась к двери.

За окном мелькал мир. Осенние листья нечетко расплывались красно-золотыми оттенками. Иногда я замечала зеленые цвета и сосны в этом пейзаже. Меня укачивало, тошнота подступала к горлу. Пальцы вцепились в дверную ручку и сжались. Отец не знал, что я собиралась признать свою вину. Для меня новость, что он хотел работать вместе. Внезапно я разозлилась. Родители ругались в машине так, будто меня здесь не было. К тому же я не могла вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали хоть о чем-нибудь.

Не то чтобы я могла представить, как сижу и болтаю с отцом. Он не такой человек, да и я тоже. Нам было хорошо в тишине. И если мы не могли согласится друг с другом, молчание считалось наилучшем выходом. Мама и Леви вели беседы. У них были одинаковые глаза и характер.

Всех все устраивало, но сейчас нет. Разный темперамент привносил разлад. Поэтому мама и папа ругались спереди, а я сильнее прижалась головой к стеклу на заднем сидение.

Когда мы въехали в «Сломанный Клык», я заметила машину Сета у рыболовного магазина. Может, Арчамбальтам повезло, и их лодка уцелела. Отец Сета занимался чартерными перевозками, поэтому иногда уходил на ночь в Бостон или Галифакс.

– Остановите, – сказала я. – Хочу поговорить с Сетом. Я сама вернусь домой.

Мама нахмурилась.

– Не думаю, что…

– Выпустите меня!

Я не хотела кричать, но не сдержалась. Получился отвратительный звук. Казалось, голос срывался, но остановиться я не могла.

– Мне надоело слушать вашу ругань. Я устала. Выпустите меня.

– Тебе нужно успокоиться, – прокричала мама.

Папа, однако, притормозил на углу. Он разблокировал все двери. Я так сильно распахнула свою, что она ударила меня. Меня это не заботило. Мне было тяжело дышать, но на улице так солнечно и тихо. Не знала, кто я и кем была раньше.

– Мне стыдно, – сказал Сет. – Нам следовало бы помогать на пристани.

Мы сидели в багажнике его пикапа, припаркованного в самом дальнем конце дороги Стиклс-Коув на скале. Сосны окружали нас, защищая от прохладного ветра, который поднялся сразу после захода солнца. Мы наблюдали, как на пристани «Сломанного Клыка» все восстанавливают.

Пострадавшие лодки вытаскивали из воды. Некоторые из них починили, поэтому на них можно было выходить на воду. По обеим сторонам гавани громоздились груды щепок и мусора. «Дженн-а-Ло» стояла целая и невредимая.

Сняв этикетку с напитка «Мокси», я кивнула. Вместо того чтобы помогать морякам и рыбакам, я пила газировку со своим бывшим парнем. Поставив бутылку, наклонилась. Вода находилась далеко и у меня закружилась голова, когда я посмотрела вниз.

– Верно. Почему бы не пойти? – спросила я.

– Потому что мы неудачники.

Яркий свет заката падал на нас, освещая Сета. Я вспомнила, как он сломал передние зубы об конфеты «Чиклетс». Что в средней школе у него был курносый, широкий и закругленный нос. Время все исправило. Сет вставил зубы, а лицо с возрастом приобрело другие черты. У нас были планы.

– А разве нет? – подтвердила я.

Сет допил бутылку и бросил ее в мусорное ведро. Затем откинулся назад в тень и посмотрел на небо.

– Они отобрали у тебя лицензию, да?

– Именно.

– Лучше бы забрали мою, – сказал он.