Текст книги "Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)"

Автор книги: Смит Альма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 3

Я не помню, когда в последний раз просыпалась с таким странным чувством в груди.

Оно похоже на щекотку. Или на солнечный зайчик, который пробрался в сердце и никак не хочет уходить. Я лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и улыбаюсь. Сама себе. Как дурочка.

Аниса еще спит. Вчера она так и не пришла ко мне – уснула после ночного пробуждения мгновенно и проспала до утра. А я ворочалась до трех, прокручивая в голове события вечера. Его лицо в дверях детской. Его дрожащие руки. Его голос, когда он сказал: «Я твой папа».

Интересно, что она запомнит? Этот момент или вообще ничего? В четыре года дети часто забывают. Но почему-то мне кажется, что этот миг останется с ней навсегда. Так же, как со мной остался миг, когда он впервые взял ее на руки в роддоме.

Звонок телефона взрывает утреннюю тишину. Я хватаю трубку, чтобы не разбудить дочь.

– Слушаю.

– Сумая, это Зарема, – голос свекрови звучит взволнованно. – Дочка, прости ради бога, что так рано. Ахмед у тебя?

Я сажусь на кровати.

– Нет. А что случилось?

– Он с ночи не приехал, – в голосе Заремы паника. – Ушел от тебя и пропал. Я звонила – телефон отключен. В гостинице сказали, что он не ночевал. Сумая, я боюсь. Вдруг что-то случилось?

У меня холодеет внутри. Вчера он уехал около одиннадцати. Сказал, что поедет в гостиницу. Куда он мог деться?

– Я сейчас позвоню, – говорю я. – И перезвоню вам.

Кладу трубку и набираю его номер. Действительно отключен. Потом еще раз. Еще. Тишина.

Глупая тревога разрастается в груди. Я встаю, хожу по комнате, пытаюсь мыслить логично. Может, просто разрядился телефон? Может, он поехал к кому-то? Но у него в Москве никого, кроме нас. Зарема приехала только вчера, они остановились в разных отелях (Ахмед в «Национале», Зарема в какой-то гостинице попроще, он настоял, чтобы мать была рядом, но жила отдельно).

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я лечу открывать, надеясь увидеть его.

На пороге стоит курьер. С огромным букетом белых роз и пакетом.

– Сумая? Распишитесь.

Я машинально расписываюсь, забираю цветы и пакет. В пакете – огромный плюшевый мишка. Почти с Анису ростом. Шоколадного цвета, с глазами-пуговицами и красным бантом на шее.

Записка прикреплена к лапе мишки.

«Я обещал принести. Пусть пока познакомится без меня. Скоро буду. Прости, если напугал. А.»

Я выдыхаю. Жив. Цветы прислал. Мишку прислал. Значит, все в порядке. Но где он?

Я набираю Зарему.

– Все хорошо, он прислал курьера. Телефон, видимо, сел.

– Слава Аллаху, – выдыхает свекровь. – А то я уже думала... Ладно, дочка, не буду мешать. Вы там завтракайте.

Я возвращаюсь в комнату с мишкой. Аниса уже проснулась и сидит в кроватке, хлопая глазами.

– Мама, кто это? – она показывает на игрушку.

– Это тебе, – я ставлю мишку рядом с кроваткой. – От... папы.

Аниса смотрит на мишку, потом на меня. Ее лицо становится серьезным.

– А где он сам? – спрашивает она.

– Он... придет позже. Наверное, у него дела.

– Дела, – повторяет Аниса с таким взрослым вздохом, что я невольно улыбаюсь. – У всех пап дела. У Маши в садике папа тоже всегда на работе.

– У Маши?

– Ну да. Она говорила. Ее папа работает, а когда выходной – они гуляют. А мы с тобой гуляем, когда выходной. А с папой будем?

Я присаживаюсь на край кроватки.

– Хочешь гулять с папой?

Аниса задумывается. Гладит мишку по голове.

– А он хороший? – спрашивает она.

– Хороший, – отвечаю я. – Очень хороший.

– Тогда будем, – решает она. – Мам, а давай его Мишей назовем? Мишка – Миша. Красиво?

– Красиво, – соглашаюсь я.

День проходит в странном ожидании. Мы завтракаем, собираемся, идем в садик. Я отвожу Анису, потом еду на работу. Провожу две тренировки, но мысли все время возвращаются к нему. Где он? Почему не звонит? Прислал курьера и пропал?

В обеденный перерыв я не выдерживаю и звоню Зареме.

– Не волнуйся, дочка, – говорит она. – Он объявился. Приехал в гостиницу за вещами, переоделся и уехал. Сказал, что к нотариусу. Видимо, какие-то документы оформляет. Вернется – я скажу, чтобы позвонил.

– К нотариусу? – удивляюсь я. – Зачем?

– Не знаю, дочка. Он не говорит. Ты же знаешь моего сына – если молчит, хоть режь, не скажет.

Знаю. Это я знаю лучше всех.

Вечером я забираю Анису из сада. Она выбегает ко мне с криком «мама!» и сразу начинает рассказывать про садик, про Машу, про то, как они рисовали, и про то, что она всем рассказала про папу.

– Всем? – переспрашиваю я осторожно.

– Ну да. Воспитательнице, и Маше, и Дане, и тете Насте. Я сказала, что у меня теперь есть папа и он подарил мне Мишу. Тетя Настя спросила, как его зовут. А я не знаю. Мам, а как папу зовут?

– Ахмед, – говорю я. – Его зовут Ахмед.

– Ах-мед, – повторяет Аниса по слогам. – Красивое имя. Как у принца.

– Почему у принца?

– В мультике был принц Ахмед. Помнишь, мы смотрели? «Аладдин»? Там принц Ахмед красивый и добрый.

Я улыбаюсь. Детская логика.

Мы идем домой, держась за руки. Вечер теплый, московская осень вдруг смилостивилась и подарила несколько солнечных дней. Листья шуршат под ногами, Аниса прыгает по лужам в резиновых сапожках и напевает какую-то песенку.

У подъезда нас ждет сюрприз.

Черный внедорожник с тонированными стеклами припаркован прямо у входа. Рядом с ним, опираясь на капот, стоит Ахмед.

На нем светлый свитер крупной вязки, темные джинсы, куртка перекинута через руку. Без пиджака, без галстука, без официального налета – он выглядит совсем другим. Моложе. Доступнее. И очень уставшим.

– Салам алейкум, – говорит он тихо, когда мы подходим.

– Ваалейкум ассалам, – отвечаю я.

Аниса замирает, вцепившись в мою руку. Смотрит на него во все глаза. Потом переводит взгляд на машину.

– Это твоя? – спрашивает она.

– Моя, – кивает Ахмед.

– Красивая, – серьезно говорит Аниса. – А у мамы нет машины. Мы на автобусе ездим.

– Хочешь прокатиться? – предлагает Ахмед. Я бросаю на него предостерегающий взгляд. Слишком быстро. Слишком резко. Но Аниса уже кивает.

– Хочу! А можно?

Она смотрит на меня. Я смотрю на Ахмеда. Он смотрит на нас обеих с такой надеждой, что у меня сжимается сердце.

– Можно, – говорю я. – Только недолго. Нам еще ужинать и купаться.

– Я быстро, – обещает Ахмед. – Просто вокруг квартала.

Он открывает заднюю дверь, помогает Анисе забраться. Там уже установлено детское кресло. Я замираю. Когда он успел? Откуда узнал размер? Впрочем, глупый вопрос. Ахмед всегда умел делать то, что нужно.

Аниса с восторгом осматривает салон, трогает кнопки, крутит головой. Ахмед садится за руль, я – рядом с ним на переднее сиденье.

– Пристегнись, – говорит он тихо, и в его голосе столько тепла, что у меня мурашки по коже.

Мы едем медленно, совсем медленно, вокруг квартала. Аниса щебечет без умолку – про садик, про Мишу (так она назвала мишку), про то, что у Маши папа водит «Ладу», а у нее папа водит такую большую красивую машину. Ахмед слушает, сжимая руль, и я вижу, как у него подрагивают пальцы.

– А ты придешь к нам в гости? – вдруг спрашивает Аниса. – У нас есть чай и пирожки. Бабушка принесла.

Я смотрю на Ахмеда. Он бросает быстрый взгляд на меня.

– Если мама разрешит, – осторожно говорит он.

Аниса тут же переводит взгляд на меня.

– Мам, разрешишь?

Я молчу секунду. Слишком быстро? Слишком много впечатлений для одного дня? Но вчера он уже был у нас. И ушел только поздно вечером. И Аниса уже знает, что он ее папа. И мишку принес. И кресло купил.

– Разрешаю, – говорю я.

Аниса радостно хлопает в ладоши. Ахмед выдыхает. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть его благодарного взгляда.

Мы паркуемся у подъезда. Аниса выскакивает первой и бежит к двери, крича:

– Я сама открою! Я сама!

Мы с Ахмедом идем следом. Я чувствую его руку на своей талии – легкое, осторожное прикосновение.

– Спасибо, – шепчет он.

– Еще не за что, – отвечаю я, но не отстраняюсь.

Вечер проходит в каком-то сказочном тумане. Ахмед сидит на нашей маленькой кухне, пьет чай с мятой (я заварила специально для него, он всегда любил мяту) и слушает Анису, которая показывает ему свои рисунки. Она нарисовала его. Неуклюжий человечек с большими глазами и палками вместо рук, но он рассматривает рисунок так, будто это шедевр Третьяковки.

– Это я? – спрашивает он серьезно.

– Ага, – кивает Аниса. – Ты и Миша. А это мама. А это наша квартира.

– Красиво, – говорит Ахмед. – Можно я это заберу? Повешу у себя в кабинете.

– Забирай, – великодушно разрешает Аниса. – Я тебе еще нарисую.

Потом купание, сказка на ночь, и Аниса засыпает, обнимая нового мишку. Мы выходим на балкон. Вечерний город шумит где-то внизу, а здесь, на девятом этаже, тихо и прохладно.

Ахмед стоит рядом, опираясь на перила. Я смотрю на его профиль – четкий, резкий, с легкой небритостью.

– Где ты был сегодня? – спрашиваю я. – Зарема волновалась.

– К нотариусу ездил, – отвечает он. – И к адвокату. Отозвал иск.

Я молчу. Это хорошо. Это правильно.

– Сумая, – он поворачивается ко мне. – Я понимаю, что тебе нужно время. Что нельзя вот так, сразу... Я готов ждать. Сколько скажешь.

– А если я скажу – год? – спрашиваю я с вызовом.

– Буду ждать год, – отвечает он спокойно. – Я три года ждал, еще один переживу.

– Дурак, – говорю я тихо.

– Знаю, – он улыбается. – Ты мне всегда это говорила.

Мы молчим. Где-то вдалеке мигает огнями Останкинская башня.

– Я не знаю, как теперь быть, – признаюсь я. – Три года я училась тебя ненавидеть. А теперь... теперь не знаю, что с этой ненавистью делать.

– Может, не надо ничего делать? – осторожно предлагает он. – Пусть просто будет. А мы будем... учиться заново.

– Учиться заново, – повторяю я. – Это как?

– Ну, – он пожимает плечами. – Знакомиться. Гулять. Разговаривать. Я не знаю, Сумая. Я тоже не умею. Я только знаю, что хочу быть рядом. С тобой. С ней. Хочу смотреть, как она растет. Хочу учить ее всему, что умею сам. Хочу...

Он замолкает.

– Что? – спрашиваю я.

– Хочу однажды проснуться с тобой в одной постели, – говорит он тихо. – И знать, что это навсегда. Но это потом. Не сейчас. Сейчас просто... будь рядом. Позволяй мне быть рядом. Хорошо?

Я смотрю на него. На этого сильного, властного мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который купил детское кресло, даже не зная, разрешу ли я ему увидеть дочь. Который сейчас стоит на моем балконе и просит так мало – просто быть рядом.

– Хорошо, – говорю я.

Он выдыхает. Берет мою руку в свою. Просто держит. Мы стоим так долго, глядя на ночной город. И впервые за три года мне не хочется никуда бежать.

– Мне пора, – говорит он наконец. – Завтра с утра дела. Я позвоню?

– Позвони, – киваю я.

В прихожей он задерживается на секунду. Смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Легко, почти невесомо.

– Сладких снов, Сумая.

– И тебе, Ахмед.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей, трогая пальцами то место на лбу, которого коснулись его губы. И чувствую, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.

Ночью мне снится Грозный. Горы, покрытые снегом, наш дом, его мать, которая учит меня печь хлеб. И Ахмед – молодой, счастливый, без этих складок у рта. Он смеется и кружит меня по двору. А где-то рядом бегает маленькая девочка с темными кудряшками.

Я просыпаюсь с мокрыми щеками. Плачу во сне. Или наяву – уже не разобрать.

В комнате тихо. Только Аниса посапывает в обнимку с мишкой. Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. И вдруг замечаю на столе конверт.

Его вчера здесь не было. Точно не было.

Я открываю конверт. Внутри – какой-то официальный документ. Я вчитываюсь и не верю своим глазам.

Это договор дарения. Ахмед дарит Анисе квартиру в Москве. Трехкомнатную, в новом доме, с ремонтом. И долю в своем бизнесе. На случай, если с ним что-то случится, – написано в пояснительной записке. Чтобы у дочери всегда было свое.

Внизу – приписка от руки.

«Сумая, я знаю, ты не захочешь брать от меня деньги. Но это не тебе – это ей. Пусть у моей дочери будет все. Даже если ты снова прогонишь меня – это останется с ней. Не лишай ее этого. Пожалуйста. А.»

Я сжимаю бумагу в руках. Три года я считала его предателем. А он все это время... что? Заботился? Переживал? Пытался защитить?

Звонок телефона вырывает из оцепенения.

– Сумая, – голос Ахмеда в трубке звучит взволнованно. – Ты уже проснулась? Прости, что рано. Я просто... волнуюсь. Ты нашла?

– Нашла, – говорю я тихо. – Ахмед, это... зачем?

– Затем, что я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы у нее было все. И чтобы ты знала – я не пытаюсь купить тебя. Я просто... хочу быть частью вашей жизни. Хотя бы так.

Я молчу. В горле ком.

– Сумая? Ты там?

– Здесь, – шепчу я. – Спасибо.

– Не за что. Я позвоню вечером. Хорошего дня.

– Подожди, – останавливаю я. – Ахмед... ты завтракал?

Пауза.

– Нет еще.

– Приезжай, – говорю я. – Я оладьи испеку. Аниса будет рада.

В трубке тишина. Потом его голос – хриплый, срывающийся:

– Приеду. Сейчас приеду.

Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Но на душе – тепло. Впервые за три года – настоящее, живое тепло.

Глава 4

Я стою у плиты и понимаю, что забыла, как печь оладьи.

В голове полная каша. Мука, яйца, кефир – вроде все просто, но руки не слушаются. Я уже дважды уронила ложку, один раз обожглась о сковородку и теперь нервно зализываю палец, поглядывая на часы.

Он сказал «сейчас приеду». Сколько у меня есть? Двадцать минут? Полчаса? Аниса еще спит, и это единственное, что меня спасает.

Я мешаю тесто и думаю о том, как глупо выгляжу. Женщина двадцати восьми лет, мать-одиночка, фитнес-тренер – и вся дрожит, как школьница перед первым свиданием. Хотя какое это свидание? Просто завтрак. Просто он приедет поесть оладьев. Просто...

– Мама, – сонный голос из комнаты. – Мама, кто-то придет?

Аниса стоит в дверях кухни в пижаме с зайчиками, трет глаза и смотрит на меня с любопытством.

– Папа придет, – говорю я как можно спокойнее. – Завтракать.

– Папа? – лицо дочери вспыхивает радостью. – Правда? А Мишу принесет?

– Миша у тебя. А папа... наверное, придет просто так.

– Я хочу его встречать! – Аниса уже бежит в прихожую. – Я хочу сама открыть!

– Зубы почисти сначала! – кричу я вдогонку.

Пока она возится в ванной, я заканчиваю с тестом и накрываю на стол. Достаю любимую чашку Ахмеда – смешную, с трещиной на ободке, которую он когда-то не дал мне выбросить. Сказал, что трещины – это история, а историю нельзя выбрасывать. Я три года хранила эту чашку в самом дальнем углу шкафа. А вчера, сама не знаю зачем, достала.

Звонок в дверь разрывает тишину. Аниса с визгом несется открывать, я за ней – придерживать дверь и смотреть в глазок. Но она уже справилась, распахнула створку и замерла.

На пороге стоит Ахмед. С огромным букетом осенних листьев – кленовых, золотисто-багряных, перевязанных лентой. И с пакетом в другой руке.

– Это тебе, – говорит он, протягивая букет Анисе. – Красиво?

– Ого! – Аниса принимает букет, который больше ее самой. – Мама, смотри! Это мне?

– Тебе, солнышко, – я улыбаюсь. – Проходи, Ахмед.

Он входит, разувается, вешает куртку. Я замечаю, что он снова в свитере – темно-синем. И от него пахнет свежестью и тем самым парфюмом, от которого у меня подкашиваются колени.

– Тут еще кое-что, – он ставит пакет на пол. – Аниса, это тебе.

Аниса моментально бросает букет (хорошо, что я успеваю подхватить) и ныряет в пакет. Оттуда появляется коробка с пазлами – огромными, яркими, с изображением гор.

– Горы! – кричит Аниса. – Как у нас в Грозном? Мама, это как у нас?

Я смотрю на Ахмеда. Он слегка краснеет.

– Я подумал, пусть знает, откуда она родом, – говорит он тихо. – Ты не против?

Я против? Я вообще перестаю что-либо понимать. Три года я убегала от всего, что связано с Кавказом. А он приносит это в наш дом – осторожно, бережно, через пазлы для четырехлетки.

– Не против, – говорю я. – Идите мыть руки. Оладьи готовы.

Завтрак проходит в каком-то сюрреалистическом счастье. Аниса болтает без умолку, показывает Ахмеду свои игрушки, рассказывает про садик, про Машу, про то, как она вчера нарисовала горы (потому что мама рассказывала, что там живет папа). Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то щемит.

Ахмед ест мои оладьи и нахваливает. Съедает всю тарелку, просит добавки, пьет чай из своей старой чашки. Ни разу не спрашивает, откуда она взялась. Просто держит ее в руках и иногда проводит пальцем по трещине.

– А ты покажешь мне горы? – спрашивает Аниса, когда с едой покончено. – Настоящие?

– Покажу, – кивает Ахмед. – Обязательно. Когда мама разрешит.

Аниса переводит взгляд на меня.

– Мам, разрешишь?

Я смотрю на Ахмеда. В его глазах – надежда и страх. Он боится, что я откажу.

– Посмотрим, – говорю я уклончиво. – Аниса, иди одеваться, мы в парк пойдем.

– С папой? – она уже на бегу.

– С папой.

День в парке – отдельная история. Мы гуляем по дорожкам, усыпанным листвой, Аниса бегает вперед, собирает букеты, падает в кучи листьев и хохочет. Ахмед идет рядом, иногда касаясь моей руки. Случайно? Нет. Он делает это нарочно, но так осторожно, что я не могу обидеться.

– У нее твой смех, – говорит он. – Когда она смеется, я слышу тебя.

– У нее твои глаза, – отвечаю я. – И твой характер. Упрямая, как сто ишаков.

– Это от тебя, – улыбается он. – Ты всегда была упрямой.

– Я? Это ты никогда не слушал, что тебе говорят.

– Слушал, – он останавливается. – Тебя всегда слушал. Просто не всегда мог сделать, как ты хочешь.

Я молчу. Потому что знаю – это правда. Он слушал. Он пытался. Просто обстоятельства были сильнее.

– Ахмед, – я тоже останавливаюсь. – Та женщина... Лейла. Где она сейчас?

Он смотрит на меня внимательно.

– В Грозном. Живет с детьми. У нее свой небольшой бизнес – швейная мастерская. Я помог открыть, когда все закончилось. В смысле, дал денег в долг. Она отдала.

– Ты с ней видишься?

– Иногда. По делу. Она шьет шторы для моего офиса. – Он криво усмехается. – Сумая, если ты ревнуешь...

– Я не ревную, – перебиваю я слишком быстро. – Просто интересно.

– Врешь, – он наклоняет голову. – Ты всегда ревновала. Помнишь, как чуть не подралась с официанткой в ресторане, потому что она на меня смотрела?

– Она нагло смотрела, – защищаюсь я. – И вообще, ты мой муж был.

– Был, – соглашается он. – И хочу снова стать.

Я замираю. Это слишком прямо. Слишком откровенно.

– Ахмед...

– Знаю-знаю, – он поднимает руки. – Рано. Я помню. Я просто сказал, что хочу. Не значит, что требую.

– Папа! Мама! Смотрите! – Аниса где-то впереди прыгает вокруг белки. – Смотрите, белка!

Мы идем к ней. Белка сидит на ветке, сердито цокает и требует орехов. Аниса в восторге. Ахмед достает из кармана пакетик с фундуком – оказывается, он заранее взял.

– Ты всегда все предусматриваешь, – говорю я.

– Просто люблю смотреть, как она радуется, – отвечает он.

Аниса кормит белку, визжит от счастья, а потом белка уносится, и дочь возвращается к нам, хватает нас за руки – меня за левую, Ахмеда за правую – и командует:

– А теперь качайте!

Мы качаем. Она висит на наших руках, смеется, требует выше. Ахмед смотрит на меня поверх ее головы, и в его взгляде столько всего, что я отвожу глаза.

Вечером, уложив Анису, мы снова выходим на балкон. Город шумит внизу, но здесь, на высоте, тихо и спокойно. Ахмед курит – я и забыла, что он курит, когда нервничает.

– Ты много куришь? – спрашиваю я.

– Стараюсь меньше, – он тушит сигарету. – При Анисе не буду.

– При ней можно, – говорю я. – На балконе.

– Нет. Я хочу быть здоровым. Ради нее. Ради вас.

Я молчу. Смотрю на огни.

– Сумая, – он поворачивается ко мне. – Я понимаю, что мы не можем вернуться в прошлое. Не можем сделать вид, что этих трех лет не было. Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.

– Что именно попробовать?

– Быть рядом. Быть отцом Анисе. Быть... кем-то для тебя. Я не знаю, как это называется. Просто быть.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который сегодня принес пазлы с горами и кормил белок фундуком. Который смотрит на меня так, будто я – весь его мир.

– А если не получится? – шепчу я. – Если мы снова сделаем больно друг другу?

– Значит, будем лечить, – отвечает он просто. – Снова и снова. Пока не научимся.

– Это глупо, – говорю я.

– Знаю.

– Это страшно.

– Знаю.

– Я боюсь, Ахмед. Я три года училась жить без тебя. Я не знаю, как теперь – с тобой.

– Я тоже не знаю, – он берет мое лицо в ладони. – Но давай учиться вместе. Хорошо?

Я смотрю в его глаза. Карие, глубокие, с золотыми искрами от городских огней. И понимаю, что пропала. Совсем. Окончательно. И никакая броня меня не спасет.

– Хорошо, – шепчу я.

Он улыбается. Наклоняется и целует меня. Не в лоб – в губы. Осторожно, словно пробуя на вкус. Я закрываю глаза и чувствую, как внутри что-то взрывается фейерверком. Три года тоски, три года боли, три года одиночества – все это исчезает в этом поцелуе.

Мы целуемся долго, как подростки, забыв про все на свете. А когда отрываемся друг от друга, я вижу, что у него мокрые глаза.

– Я люблю тебя, Сумая, – говорит он хрипло. – Всегда любил. Никогда не переставал.

– Я знаю, – шепчу я. – Я тоже... я тоже.

Он прижимает меня к себе, и мы стоим так, обнявшись, глядя на ночной город. И впервые за три года я чувствую себя дома.

– Останься сегодня, – говорю я тихо.

Он замирает.

– Ты уверена?

– Нет, – честно отвечаю я. – Но хочу, чтобы ты остался.

Он смотрит на меня долго-долго. Потом кивает.

– Останусь.

Мы идем в комнату. Диван в гостиной разложен – я сплю здесь, когда Аниса приходит ко мне в кровать. Ахмед садится на край.

– Я на диване, – говорит он. – Ты в своей комнате. Не хочу торопить события.

– Спасибо, – шепчу я.

Я приношу ему подушку, плед. Он раздевается до майки, и я вижу его руки – сильные, с выступающими венами, те самые руки, что перерезали пуповину. У меня перехватывает дыхание.

– Спокойной ночи, Сумая.

– Спокойной ночи, Ахмед.

Я ухожу в спальню, ложусь рядом с Анисой и долго смотрю в потолок. В соседней комнате спит мужчина, которого я ненавидела три года. И которого любила все это время.

Уснуть не получается. Я встаю, крадусь на кухню попить воды. Проходя мимо гостиной, слышу его голос. Тихий, почти беззвучный.

– Спасибо тебе, Аллах, – шепчет он. – Спасибо, что вернул.

Я замираю у двери, прижав ладонь к губам. Потом иду дальше, стараясь не шуметь. На кухне долго стою у окна, глядя на ночное небо.

– Спасибо, – шепчу и я. – За все.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. На кухне Ахмед возится у плиты, Аниса сидит на стуле и командует:

– Папа, мама любит с молоком! Папа, сахар вон там! Папа, а можно блинчик?

– Можно, – смеется он. – Всем по блинчику.

Я стою в дверях и смотрю на эту картину. Он в моем фартуке (смешном, с цветочками), она с растрепанными косичками. На столе – гора блинов, вазочка с вареньем, чашки.

– Мама проснулась! – Аниса замечает меня. – Мама, иди есть! Папа готовил!

– Вижу, – я улыбаюсь. – Доброе утро.

Ахмед оборачивается. В его глазах – счастье. Настоящее, беззащитное счастье.

– Доброе утро, Сумая. Садись завтракать.

Я сажусь. Мы едим блины, пьем кофе, болтаем. Аниса строит планы на день – хочет в зоопарк, хочет с папой, хочет мороженое. Ахмед согласно кивает, смотрит на меня.

– Можно? – спрашивает он тихо.

– Можно, – отвечаю я. – Только не поздно.

Он улыбается той улыбкой, от которой у меня сердце тает.

– Договорились.

Звонит телефон. Ахмед смотрит на экран, и его лицо меняется. Становится жестче, напряженнее.

– Извините, – он выходит на балкон.

Я слышу обрывки разговора – резкие, отрывистые фразы на чеченском. Не все понимаю, но слово «Аслан» звучит несколько раз. И «проблема».

Он возвращается через пять минут. Лицо спокойное, но я вижу – что-то случилось.

– Работа, – говорит он коротко. – Придется уехать на пару дней. В Грозный.

– Что-то серьезное? – спрашиваю я.

– Решаемое, – он улыбается, но улыбка не касается глаз. – Не волнуйся.

Я не верю. Но молчу. Потому что знаю – если он не говорит, значит, есть причина.

Ахмед собирается быстро. Целует Анису (она висит на нем, не отпускает), потом подходит ко мне.

– Я вернусь, – говорит он тихо. – Жди.

– Буду, – отвечаю я.

Он целует меня в губы – коротко, крепко. И уходит.

Я стою у окна, смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Аниса машет рукой из-за моей спины.

– Папа вернется? – спрашивает она.

– Вернется, – отвечаю я. – Обязательно вернется.

Но внутри шевелится тревога. Аслан. Это имя не сулит ничего хорошего.

Вечером звонит Зарема.

– Дочка, – голос у нее встревоженный. – Ахмед у тебя был?

– Был. Уехал утром в Грозный. А что?

Пауза. Слишком долгая пауза.

– Зарема, что случилось?

– Лейла пропала, – тихо говорит свекровь. – Вчера вечером. Дети остались одни, их соседи нашли. А сегодня утром Аслан сбежал из тюрьмы.

У меня холодеет внутри.

– Что? Как сбежал?

– Не знаю, дочка. Но Ахмед, видимо, поэтому и уехал. Сумая... будь осторожна. Дверь никому не открывай. Если что – сразу звони.

– Зарема, вы думаете...

– Я ничего не думаю, дочка. Просто берегись. Ради Анисы.

Я кладу трубку. Руки дрожат. Смотрю на дверь, на окна, на спящую дочь.

Аслан на свободе. Лейла пропала. Ахмед уехал один разбираться.

И я ничего не могу сделать, только ждать и молиться.