Текст книги "Желтая Мэри (СИ)"

Автор книги: Скхар Черко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– К чему ты клонишь.

– К тому, что не мешало бы прибраться, дружище! Здесь местами такой слой пыли, похожий на сугробы снега и это только с первого взгляда. – Габриэль снова показался в проеме:

– Не становись еще одним нытиком. Даже если ты не мог жить без нее, нужно продолжать жить и поддерживать чистоту, ведь чистота это самая важная характеристика среды, в которой ты собираешься жить. Все это время я просто стоял в коридоре и пытался вникнуть в каждое слово этого проникновенного монолога. В какой-то момент мне в голову пришла мысль о том, что просто так стоять в коридоре собственного дома, пока в комнате орудует едва знакомый человек, по меньшей мере странно, и я решил войти в комнату. Габриэль бережно переставлял мои шедевры и внимательно их рассматривал. Мое лицо практически мгновенно стало наливаться кровью, мне было стыдно заранее. Пытаясь расслабиться за счет самоиронии, я рискнул задать вопрос:

– Ну как тебе мои шедевры? – Однако иронии или сарказма в этой фразе Габриэль не почувствовал:

– Знаешь, а это довольно таки неплохие работы. – он повернулся ко мне, его лицо украшала легкая, непринужденная улыбка. – и мне нравится то, как ты гордишься своим детищем и не стесняешься своего таланта. Запомни, скромность – удел неудачников.

На этих словах я застыл. “я пытался жестоко подшутить над идиотами, но не над новым знакомым, который, по каким-то непонятным причинам, демонстрирует свое гостеприимство и уважение ко мне”.

– Я заберу это с твоего позволения. – сказал Габриэль, собирая в кучу “полотна” словно стопку важных бумаг, требующих подписи. – у меня скоро намечается новая выставка, здесь в Хайеркгоффе, небольшая выставка, но с этого можно начать. Что скажешь?

На мгновение я застыл не понимая о чём идёт речь, но потом смог выдавить из себя:

– Я не против.

– Вот и прекрасно. – Сказал Габриэль и взяв в охапку картины, пронес их через всю комнату, не иначе прикрывая ими, словно огромным щитом, свое хрупкое тело. В этот момент он напомнил мне римского гоплита, тощего, голодающего римского воина.

Я помог Габриэлю снести картины к машине и погрузить их. После этого он сел за руль и, посмотрев на меня снизу вверх сказал:

– Я займусь этим. – он жестом указал на заднее сиденье, где теперь ютились мои шедевры. – а тебя прошу заняться порядком в собственном жилье. Уясни наконец, это нужно тебе, а не кому-то там, кто будет оценивать тебя… ну, до новых встреч.

Габриэль завел мотор и через мгновение скрылся за ближайшим поворотом. Я поднялся к себе и взглянув на хаос, который творился в моем жилище, стал обдумывать план войны против въевшейся грязи и повсеместного беспорядка. Кажется, последний раз я убирался в квартире лично накануне запланированного перепихона. Возможно даже это был первый перепихон с моей на тот момент будущей женой. Многие обладатели члена проделывали эти манипуляции исключительно ради секса. Я помню как однажды вылизывал квартиру практически до рассвета, я даже протер пыль за телевизором и починил диван, который был сломан скорее всего во время предыдущего акта погружения в чьи то святые впадины.

Так и случается: сначала ты трахаешь свою кисть, собранную в форме колодца желаний и глядя на отретушированные фото распутных дам с огромными молочными железами и задницами, а потом тебе хочется полного погружения и реализма, однако реальность зачастую подкладывает огромную свинью в виде не таких идеальных форм как ты привык видеть на запретных фото.

Это был второй случай в моей жизни, когда я убирался в квартире ночью, и первый раз когда я делал это не ради секса.

Я заснул сидя в огромном кресле, держа швабру между ног. В этой позе я наверное напоминал виолончелиста. Меня разбудил Габриэль, который вошел в квартиру неведомым мне способом.

– Ты, кажется, забыл закрыть за мной двери.

Подумать только, я проспал всю ночь с открытой дверью… Я начал думать о том, что ночью в дом мог пробраться кто угодно. Меня могли обокрасть или вовсе убить. Хотя, что у меня красть?

– Я пристроил твои картины. – вдруг прервал мои безумные мысли Габриэль. Я взглянул на Габриэля снизу вверх, не понимая значения слов, которые он произнес:

– Что?

– Твои картины. Я их пристроил.

– Пристроил… где? “На свалке?” – подумал сперва я. – “где им и место”.

– Завтра в Эйрмайле будет выставка…

– Эйрмайл?!! – услышав это слово, я тут же вскочил с кресла. – Они же просто посмеялись надо мной! Между прочим, они выставили меня. Так что, если это шутка, то у тебя ничего не вышло.

– Ну до этого у тебя не было меня, теперь все будет немного по-другому. Предлагаю поехать и где-то отметить это событие.

Габриэль направлялся к выходу из квартиры и уже находясь в дверном проеме, повернулся когда мне: кстати теперь здесь весьма неплохо, чистый воздух с пониженным содержание пыли, еще и вещи расставлены по своим местам. Ты делаешь успехи! Отличная работа!

16 Анекдот

Мы неслись по улице с огромной скоростью, так как Габриэль по другому водить автомобиль, кажется, не умел. Меня окутало сильное волнение. Оно абсолютно никак не было связано со скоростью нашего передвижения, я не мог поверить, что разноцветные полоски, которые были небрежно нанесены мною поверх пяти больших кусков бумаги вдруг будут выставлены как какие-никакие произведения искусства. После этой мысли я рассмеялся словно сумасшедший. Габриэль впервые оторвал свой взгляд от дороги и недоумевающе посмотрел на меня.

– Что с тобой?

– Ничего, просто вспомнил одну шутку. – ответил я, отворачиваясь к окну, прикрыв рот рукой в надежде успокоиться. Я продолжал улыбаться и хихикать, а Габриэль вновь уставился на дорогу.

– Должно быть смешная шутка. Расскажешь? – Я повернулся и посмотрел на Габриэля немного удивленным взглядом. Он внимательно следил за дорогой. Я улыбнулся и не колеблясь ответил:

– Конечно! Мои картины будут выставляться...

17 Икота и лимон

Лимон, как оказалось, – отличное средство против икоты. Я познал его волшебное свойство на одной из попоек, когда, заполнив свой сосуд как обычно до отказа, начал неистово икать. Мы были вместе с одной из моих тогдашних подружек, которых в то время я менял практически также часто как и исподнее. Надежда перетрахать большую часть женского населения Хайеркгоффа зачастую гибла от алкогольных пуль и снарядов, от некоторых боеприпасов падали и сами претендентки.

Это был классический паб в одном из подвалов Хайеркгоффа. Интерьер абсолютно ничем не отличался от других заведений этого класса: все та же грязная барная стойка, все те же голые кирпичи, торчащие из стен. Затраты на обустройство такого интерьера были ниже, потому что не требовалось заниматься облицовочными работами. Более того, такой интерьер в стиле “казематов” был по вкусу почти всем гостям. Мне сложно вспомнить тот день, когда я осознал, что почти все старые подвалы города превратились либо в пабы, либо в кофейни, стилизованные под первую половину двадцатого века: на стенах висели черно-белые фотографии, иногда встречались буквально музейные экспонаты различных предметов того времени, например кофемолок, печатных машин или противогазов. Однако кассовые аппараты и компьютеры мгновенно возвращали любого посетителя, поверившего в то, что он тот самый путешественник во времени обратно в мир уродств и микрочипов. Смущала также и музыка начала прошлого века, которую вместо живого ансамбля исполняло электронное устройство, запуская каждую песню с цифрового носителя.

Тогда мне казался странным парадокс так называемого современного человека, который любил ретро, винтаж, раритет и классику. Стрелка часов прошла очередной круг и снова мужчина считается красивым если он подводит глаза и носит платья. Только теперь мечом рыцаря был огромный телефон, с помощью которого он имеет возможность рассматривать собственные фото и радоваться каждый раз когда цифра, стоящая рядом с картинкой сердечка или кулачка с поднятым вверх большим пальцем, становится больше. Их афродизиаком было зеркало. Такие красавчики искренне удивлялись и уводили свои глаза вверх каждый раз когда я громко и нецензурно восхищался напитками. Я был в пабе, где поведение подобного рода нельзя расценивать как бескультурное, просто потому что это был паб, в котором действовали свои особенные правила, равно как и собственная культура. Именно поэтому каждого, кто осмеливался подойти ко мне со своими претензиями я отправлял в “смузилэнд” и нередко получал поддержку от соседних столов.

Одеждой стали управлять психопаты. Глупые идолопоклонники, которые проживали в средних широтах, продолжали носить летнюю одежду даже зимой, не осознавая, что постоянное место жительства их кумиров находится в более благоприятной климатической зоне. Они продолжали носить кепки и коротенькие штанишки, когда на улице был крепкий мороз. Такая мерзкая картина постоянно преследовала меня, в какой бы бар я ни спустился. Чучело с модной бородкой и красными от холода ушами, выглядывающими из под сраной бейсболки, хотя он явно не бейсболист. Такие же щиколотки, которые словно два красных обруча, что соединяют голени, обтянутые тонкими штанинами и ступни, обутые в беговые кроссовки. Мужчина поменял шляпу на бейсболку и, забыв, что это головной убор, перестал ее снимать в помещении. Теперь это был аксессуар. Красивые, но в то же время сдержанные костюм и туфли он сменил на штаны-подстрелы, мамину ночную сорочку, выглядывающую из-под рубахи и спортивную обувь. Современный мужчина, который просто по инерции носил это звание, благодаря наличию первичных половых признаков не просто контрастировал на фоне винтажных подвалов, куда он спускался и делал вид, что ему там нравится, просто потому, что так диктовала ему окружающая среда. Попивая в пабах кофе, а в кофейнях – чай или какао, улыбаясь, сквозь злость и ненависть ко всему вокруг, лицемеря, он превращал все вокруг себя в гротескную картину.

Мы без остановки пили все, что нам приносил официант. Мы заказывали все новые и новые напитки, порой просто тыкая пальцем в строку меню, где из обычного набора букв складывались причудливые фразы, которые влюбляли в себя наши пьяные мозги. Нам было неинтересно, что входило в состав, нам был интересен исключительно результат. Годы шли, организм изнашивался, словно старый автомобиль и чем больше мы смазывали его внутренности, тем быстрее, как бы это ни было парадоксально, он утрачивал свой лоск.

Как много горючего переработала моя печень и как стыдно мне было бы сознаться в этом моей подружке. Я и представить не мог, что она без лишнего труда давно догадалась обо всём сама, просто глядя на то, с какой легкостью я поглощал алкоголь в таких невероятных количествах. Возможно я влюбился в нее именно потому, что она шла наравне со мной, насколько это могла себе позволить дама.

Пьющая женщина, изначально, ассоциировалась у меня лишь с моей матерью, которую я видел пьяной всего несколько раз в жизни. Один из этих эпизодов особо запомнился.

18 Фальшивый супергерой и Дайджест эпических увечий

Это был сентябрь. Самое начало учебного года. Две недели которого я вынужден был просиживать дома, потому что во время игры, в которой я исполнял роль секретного агента по типу Джеймса Бонда и в которую я играл с самим собой, я случайно налетел на металлический штырь невысокого забора, которым был огорожен наш дом и смачно продырявил свою не по годам жирную ляжку. Сперва, не заметив ничего, я побежал дальше, пытаясь настигнуть воображаемого антигероя своей выдуманной остросюжетной истории, как вдруг в один прекрасный момент не почувствовал странную влагу в левой штанине. Будучи не на шутку перепуганным, я просто посреди улицы снял штаны и, кое-как выгнувшись, увидел край раны, которая кусками кровавого мяса смотрела на меня сквозь дыру в том месте, где подобно воздушному шарику, который проткнули иголкой, лопнула моя кожа. В состоянии шока, я натянул свои штаны обратно и с выпученными глазами побежал домой. Дожидаясь свою мать, которая возвращалась с ночной смены, я наложил на рану огромный, словно борода Деда мороза, кусок ваты и перевязал все это маской из марли. Примерно час я просидел без трусов, пялясь в телевизор, по которому показывали сюжеты, где в различных ужасных авариях и пожарах гибли люди. Из моих глаз не переставая текли слезы, то ли из соболезнования погибшим, которых я видел на экране, то ли из-за моей продырявленной ноги, то ли потому, что мать могла меня наказать за эту злосчастную дырку в ноге.

Мать открыла дверь и я встретил ее стоя в дверном проеме все также без трусов и в импровизированной повязке на левой ноге. Сняв с меня повязку, для того, чтобы увидеть масштабы трагедии, мать сначала упала в обморок, после чего придя в себя наложила некачественную, даже в сравнении с наложенной ранее мной, повязку и натянув на мою все еще голую задницу трусы и шорты поволокла в больницу.

Мне наложили швы, а добрый доктор произнес одну лишь фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

Кожа у тебя нежная… аристократическая.

Мои друзья катались на великах, а я смотрел на них из окна с перебинтованной ногой и облизывался в тот момент, когда мой отец пытался поиметь спящую пьяную мать не стесняясь своего, уже много что понимающего сына. Когда моя мать фыркнула в ответ на все тщетные попытки отца исполнить свое грязное дело, он с обиженным видом выбрался из под одеяла, заправляя в трусы свой все еще накачанный кровью член, который, судя по всему, не достиг своей цели.

В этот же день я понял, что мог налететь на штырь каким-то другим местом, например ягодицей или анусом, последствия чего скорее всего были бы менее утешительными, зато прекрасно подходили бы для дайджеста эпических увечий.

19 Самка

Годы шли и я становился все бережливее по отношению к своему телу. Чего нельзя было сказать о внутренних органах. Да, я до сих пор не ломал ни одной конечности, как бы это ни было парадоксально, если учесть сколько кальция было вымыто из моего организма на протяжении всех этих бесконечных пьянок, но я неоднократно лежал в палате под капельницей после того как смывал в унитазе кровь, выходившую из моей уретры со неописуемым жаром.

Желудок стал шалить все чаще. Все меньше я выпивал и все быстрее становился пьяным, кроме того, каждый раз, напиваясь, я начинал икать. Это отвратительно – икать в состоянии опьянения: такое ощущение, что сейчас все окружающие тебя объекты будут покрыты твоей блевотой. Однако такого ни разу не происходило. Я протирал от пыли и грязи металлические заборы своим телом, пока добирался домой, я падал в клумбу на лицо и на спину, но я ни разу не блевал по пьяни и очень этим горжусь.

Меня тревожила моя сраная икота и подружка моего друга, однажды, когда мы пьянствовали нашими “семьями-на-вечер”(обычно мы называли это именно так), она спасла мне жизнь, отрезав дольку лимона, из которой я высосал кислый сок после чего был снова в состоянии гробить свой сраный организм.

В тот вечер все закончилось как обычно: выкуренной сигаретой под басовый аккомпанемент храпа моей избранницы. Порой я удивляюсь, что вообще смог лишится девственности, порой я не помню своего первого раза, порой я вовсе не уверен, что первый раз уже состоялся. Потом я наконец понимаю, что мой первый раз, возможно, просто нельзя считать разом. Сейчас единственная самка, которая явно меня хочет – это моя кошка. Ей нравится когда я массирую ее сиськи и она эротично выгибается передо мной на протяжении недели несколько раз в год. Должен сказать, что сейчас мне более чем достаточно именно таких отношений.

20 Мазня обретает смысл

Сегодня я выдыхаю всю ту желтую Мэри, которую мы с Габриэлем выпили накануне. Мы отмечали успех нашей первой выставки. Я пил очень, очень много и все не мог понять по какой причине я делаю это. То ли я безумно радуюсь своему успеху, то ли я схожу с ума от того, что “это” может иметь ТАКОЙ успех. Испорченные полотна. Огромные куски бумаги, испачканные в краске. Боже мой! Можно просто купить литровые банки акрила в строительном магазине и со всего размаху разбрызгать их содержимое на кусок бумаги, а впрочем, на любую поверхность и выставить это в Эйрмайле. И ЭТО будет иметь обворожительный успех. Думаю, как то так мы и поступим в следующий раз. Когда нас всех поместят в банки и наденут очки виртуальной реальности не нужно будет даже ехать в магазин. Цвет чего угодно можно будет поменять лишь усилием мысли, при условии, что мозг не атрофируется также как и мышцы.

Казалось, что лимон как одна, я бы даже сказал, основная составляющая напитка, должна была нивелировать действие другой, проводить своего рода профилактику икоты, но это было вовсе не так. Весь пол в прихожей был заблеван желтой липкой субстанцией, даже на подушке я обнаружил с утра желтое пятно, которое явно образовалось в результате того, что Желтая Мэри несколько раз за ночь искала выход из моего организма. Это было похоже на солнышко, которое когда-то нарисовала моя мама акварелью на листе бумаги в клетку. Я ощутил сильный голод и был крайне удивлен тем, что сзади меня лежал Габриэль, нежно положив свою правую руку мне на бедро как обычно делал я в те времена, когда засыпал в одной кровати со своей женой. Я нащупал руками свои трусы – они были на месте, кроме того на мне были надеты джинсы, которые я скорее всего был не в состоянии снять, приехав ночью домой. Это меня успокоило, но все же ощущать мужскую руку у себя на заднице было неприятно и я аккуратно ее убрал и перевернулся на спину, посмотрев на Габриэля, который точно так же бессознательно лежал на подушке с засохшим желтым пятном у раскрытого рта. Через несколько секунд, я понял, что лежать в одной кровати с мужиком я тоже не могу. Вскочив с кровати, я вышел в коридор и почувствовал ногами всю прелесть вчерашнего вечера.

Практически час я, склонившись с тряпкой над грязным линолеумом, чистил его от вчерашнего веселья, с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить новый слой. Когда проснулся Габриэль пол в коридоре был чист, хотя пикантная смесь из запахов блевотины и цитруса все еще стояла в воздухе. Я тщетно пытался налить воды в кофеварку и приготовить бодрящий напиток, как раз в тот момент, когда Габриэль появился в дверном проеме, пошатываясь и положив правую ладонь на лоб.

– Что это было? – спросил он с закрытыми глазами.

– Это была твоя сраная Мэри… – не поворачивая ответил я. Мои руки сильно тряслись, поэтому большая часть воды оказалась на столе. – извини, желтая...

– Ты действительно веришь, что кофе избавит тебя от головной боли?

Я повернулся и посмотрел на Габриэля. Было хорошо понятно, что он мучается от боли. Я произнес довольно грубо, что было неожиданно для меня самого:

– А я и не говорил, что у меня болит голова. Вот тебя она, кажется, прямо убивает. – Габриэль никак не отреагировал, а я, осознав, что произнесенная мною фраза была больше похожа на упрек, попытался исправить свою ошибку и проговорил более сдержанно:

– Кажется у меня где-то есть обезболивающее. – я оставил в покое кофеварку и прошел через кухню, чтобы найти таблетки для Габриэля. Когда я проходил мимо него, он внезапно схватил меня за плечи и глядя на меня со слезами, которые слегка увлажнили глаза, тихо произнес:

– Почему так больно? – Это немного удивило меня и на какое-то время я просто застыл на месте, не понимая, что происходит. Габриэль опустил голову вниз, отпустил мои плечи после чего обнял меня, чем удивил меня еще больше.

– Почему так больно? – повторил он. Я аккуратно обнял его в ответ и мне стало одновременно неловко и тепло. Эта страшная головная боль сделала из некогда уверенного в себе человека нечто похожее на обиженного ребенка и, прижав его к себе, я впервые почувствовал то, что мечтал почувствовать многие годы: любовь и трепет к собственному ребенку. Я расстался со своей первой женой именно по этой причине: она наотрез отказывалась заводить детей. Каждый раз, когда у нее случалась задержка, она устраивала мне скандал. Я терпел это, несмотря на то, что отсутствие желания иметь от меня детей у женщины, которую я любил, медленно убивало меня.

Я любил ее и не мог сказать что-то вроде “Нам нужно расстаться” или “Уходи”, поэтому я поступил так, как поступает существо абсолютно лишенное чувства собственного достоинства: я перестал по вечерам встречать ее с работы, я практически исключил общение с ней, я перестал вместе с ней есть и я перестал делить с ней одну кровать, закрываясь каждый вечер в небольшой комнате и выключая в ней свет. Наконец на третий или четвертый день моего жалкого протеста она сама сделала мне предложение:

– Мы расстаемся? – И когда я ответил “...раз уж тебе больше нечего мне предложить”, что прозвучало максимально жалко, я услышал ее последнюю фразу, которую она напоследок швырнула мне, выходя из моей темной комнаты гордой походкой: “поступок достойный мужчины”. За ней последовали еще какие-то слова, которые для меня были не больше чем шум, смешивающийся со звуками, издаваемыми соседями и разношерстной публикой за окном: для нашего района это, в основном, были бродяги и алкоголики. В тот вечер я плакал потому, что понимал насколько я убог, однако делал это сквозь смех, точнее сказать легкую улыбку, которая была вызвана облегчением, наступившим после того как я услышал последнюю и как оказалось, желанную фразу.

Моя вторая жена разделяла мое желание иметь детей и жить как среднестатистическая счастливая семья. Мы много думали о том как сделать это максимально правильно, все время со страхом наблюдали за теми парадоксальными вещами, которые постоянно происходили вокруг нас: с одной стороны у вполне состоявшихся семей, чаще всего, к сожалению, случалось несчастье: детки рождались неполноценными или же им ставили страшные диагнозы вскоре после рождения, с другой: дети, зачатые по пьяне, случайно, от двух абсолютных отбросов, биомусора, непонятно ради чего поглощающего кислород, время и пространство, были абсолютно здоровыми. Они могли бы прожить долгую счастливую жизнь, но им суждено было оказаться в детдоме или на улице. Вторые умирали в первые недели, дни или даже часы своей жизни, первые же по прошествии пары десятков лет также спивались и занимались производством нового бесполезного организма на грязной картонке в алкоголической нирване, под властью​ проклятых инстинктов, точно также как и несколько десятков лет назад делали их родители.

Мы готовили наши организмы с максимальным трепетом, терпением и настойчивостью. Чего стоило отказаться от одного алкоголя или всей этой проклятой и дьявольски вкусной вредной пищи. В итоге у меня стали шалить сосуды, а попытки вылечить их временно отключили основной орган, ответственный за производство детей. Отключен он был, как потом оказалось, временно, но этого времени хватило для того, чтобы я остался в одиночестве во второй раз.

Я стоял, обнимая Габриэля и по моим щекам текли слезы. Я обнимал своего неродившегося сына. Мне жалко было больных детей и я вспомнил как много детей болеет и умирает прямо у меня под носом и как я хотел помочь каждому из них, но так и не смог расстаться ни с одной купюрой, да что там, даже монетой в пользу чьей то жизни. Сейчас, стоя в обнимку с Габриэлем, человеком, с которым мы напились этой ночью как свиньи и заблевали весь пол коридора, я дал самому себе клятву, что если я заработаю хотя бы какие-то деньги на своем лживом искусстве, я спасу, во всяком случае изо всех сил попытаюсь спасти хотя бы одну жизнь. А если так произойдет, то эта проклятая бессмысленная мазня обретет смысл и для меня тоже.

21 Влюбленные тинейджеры

День был безнадежно утрачен. Мы провели его как типичная парочка влюбленных тинейджеров: лежа на диване и просматривая разнообразные фильмы. Вместо конфет, мороженого и прочих сладостей у нас было несколько литров пива, которое мы принимали словно физраствор, разве что не через капельницу, и к вечеру мы снова почувствовали себя живыми организмами, после чего плавно отключились до следующего утра.

Утром мы закупили в строительном магазине дюжину литровых ведер с акрилом самых ярких и жизнерадостных цветов, которые только смогли отыскать. По сути это были цвета радуги с дополнительными оттенками голубого, красного, зеленого, фиолетового и оранжевого. Гениальное название нашей новой и не менее гениальной выставки пришло в наши гениальные головы одновременно: “Деление света”. Улыбка превратилась в смех, смех превратился в улыбку и так все время, пока мы выплескивали содержимое двенадцати ведер на двенадцать белоснежных листов, разбросанных на грязном полу заброшенного здания, которое находилось в двенадцати километрах от Эйрмайла. Как концептуально! Несмотря даже на то, что это и получилось абсолютно случайно. Нас окружали кучи мусора, со всех сторон воняло экскрементами, кое где я видел шприцы. Я подумал: “Для ТАКОГО ИСКУССТВА лучше места не найти”. И правда, столь гротескное помещение обладало нужной атмосферой для сотворения шедевров в том стиле, в котором, я уже практически привык работать. Кое-где лежали разнообразные детские игрушки: медведи и куклы, у некоторых из них не было одной, нескольких или даже всех конечностей, у некоторых отсутствовали глаза. Это меня натолкнуло на мысль, что, возможно, эти куклы были живыми существами. Такое место было идеальным для проведения магических ритуалов. Возможно введение стимулирующих сознание веществ внутривенно для кого то действительно является ритуалом. Если задуматься, то все в нашей жизни является неким ритуалом: с вечера мы заводим будильник, утром в определенное время просыпаемся и застилаем кровать. Едим, даже если нам не хочется, сидим на унитазе со спущенными штанами и маленьким дисплеем в правой руке даже если нам не хочется делать то, ради чего мы спустили штаны и сели на унитаз. Нас вполне устраивает то, что мы имеем возможность рассматривать картинки на небольшом дисплее, приняв вполне удобную позу. Все просто: мы привыкли к своим “ритуалам”.

Все же, чаще всего здесь собирались представители следующих слоев населения: первые – те, которым нравились мои произведения в виду их современности, вторые – эгсгибиционисты и онанисты, которые с легкостью пугали и прогоняли первых. И те и другие собирались здесь, зачастую, по вечерам, когда заканчивались уроки в школе, поэтому мы пребывали в полном творческом спокойствии. За час мы создали с Габриэлем по шесть произведений искусства, а это значило, что следующая выставка будет выставкой не одного молодого художника, а выставкой работ творческого коллектива. Что ж, Габриэль сделал меня знаменитым, пришло время отдать ему долг.

Наша “радуга” успешно залила стены и потолок Эйрмайла в тот же вечер и в старом полуразвалившемся здании в 12 километрах не было ни одной мишени для мастурбации. В зале стоял монотонный шум, созданный сотнями посетителей, каждый из которых выражал свои эмоции, вступал в дискуссии и спорил с кем-то из остальных посетителей. Вдруг мне на плечо мягко легла чья-то рука. Я вздрогнул от неожиданности и повернул голову: рядом стоял Габриэль и держал в руке бокал с прозрачным напитком, состав которого я узнал по ярким ноткам запахов, которые мгновенно захватили мои рецепторы: что-то одновременно еловое, сладковатое, терпкое и цитрусовое.

– Что ж ты делаешь? – удивленно произнес Габриэль. – чуть не разлил.

Несколько капель действительно упали на пол и пока я смотрел на то как они летели, прежде чем разбиться о грязный бетон, я кажется успел рассмотреть в них свое отражение. До этого, я не проживал секунду так долго. Я вновь посмотрел на Габриэля:

– Извини. Это у тебя что, джин-тоник? Габриэль сделал глоток и мне показалось, что он издевается надо мной. Он аппетитно облизал нижнюю губу и ответил “да”, после чего посмотрел на меня и спросил:

– Хочешь тоже? – Я легонько кивнул и он кому то махнул рукой, которая все еще находилась на моем плече. Как только внимание человека, которому был адресован этот жест, сконцентрировалось на нас, Габриэль указательным пальцем показал на стакан после чего моргнул и сделал еще один глоток. Через три минуты я наслаждался прекрасным напитком. И я вновь был поражен. Казалось, что Габриэль знает всех на свете и может все на свете.

22 Искусства больше нет

За месяц мы испортили около сотни огромных листов бумаги и устроили с десяток подобного рода успешных выставок. Мы приобщали молодежь к высокому, превращали их из обычной серой массы в пестрых тряпках в интеллигенцию и какая разница, что в этом была уверена исключительно сама “прогрессивная” молодежь.

Вскоре я понял, почему я перестал смотреть телевизор. Вскоре я понял, почему мне стало так тоскливо. Искусства больше не существовало. По телевизору показывали только репортажи с выставок и презентации новых устройств, показывали огромные бесформенные куски гипса, бетона, картона, либо же красивые формы дорогостоящих устройств. Парадокс заключался в том, что вся красота была сконцентрирована именно в устройствах. И если не брать в учет их дизайн, то все дело в мириадах фотографий, которые словно мусор разбросаны по мириадам серверов во всем мире. Устройствах, которые были созданы лишь для того, чтобы мы могли хвастаться и любоваться собой, оценивать других по каким-то нелепым параметрам. Все сводилось к одной огромной системе контролирования нарциссизма у населения. Все сводилось к распространению эпидемии, не смертельной, однако неизлечимой – эпидемии самолюбования, зависти и лицемерия.

“Какая прекрасная шляпка, Сьюзен”, “Боже как красиво, Мэри”, “Какой чудесный вид”, “Вы прекрасная пара”, “Какой чудесный малыш”.

Откровенными остаются только мысли, которые мы храним в самых дальних стеллажах своего подсознания…

“Почему мне не везет как этой суке?”, “Чтоб ты подавилась этим коктейлем”, “Господи, да когда же я вылезу из-за рабочего стола и смогу окунуть ноги в океан?”.

Я не знаю по какой причине наш вид получил противопоставленный большой палец. Кто-то говорит, что это эволюция, кто-то, что это бог. Я не знаю. Но я уверен на все сто, что мы получили свою кисть в привычном для нас современном виде уж точно не для того, чтобы она стала символом лицемерия в соцсетях наряду с нашим главным органом – сердцем, изображения которых располагаются на кнопках, используемых в соцсетях чаще всего. Наша кисть была создана не для того чтобы бездумно листать ленту приложения на смартфоне и делать с его помощью селфи.

Технологический прогресс в огромной степени уменьшает трудозатраты человека во всех сферах его жизни, равно как и уменьшает объем мозга, соответственно и количество информации, которая может там поместиться. Это сродни наркомании: мы деградируем, но нам становится лучше, мы деградируем, но нам становится легче, мы деградируем, но не в силах это осознать(в лучшем случае тогда, когда становится поздно). Теоретически, можно прожить всю жизнь никогда не покидая собственную квартиру: нет никаких проблем чтобы заказать еду, оплатить любую услугу, выучиться, пройти собеседование и работать из дома. Зачем тратить огромные деньги на путешествия если есть высокоскоростной интернет, благодаря которому можно прогуляться по любой улице в любой точке земного шара. Осталось только научить глав государств играть в сетевые стратегии и решать их спорные вопросы исключительно там. Каждый, кто знает обо мне как о художнике, знает это благодаря этому проклятому виртуальному миру.